Все африканские демоны

Замиль старалась как могла – игра не претила ей, наоборот, бодрила, словно глоток крепкого кофе. По вечерам она общалась с магрибцами, прекрасно понимая, что это за народ – такие могут презирать «шлюх» на словах, но жадно лапают её глазами и готовы прижать к стене прямо за поворотом.

Она быстро стала популярной среди гостей De Koungbe, говоривших по-арабски. После танцевальной программы её звали за свои столики, заказывали выпивку и закуску – и явно намекали на возможность продолжения. Замиль отчаянно старалась балансировать на грани приятной собеседницы за ужином и доступной девушки, чье платье задерут при первом удобном случае, мало интересуясь её желанием. При этом она прекрасно осознавала, насколько размыта эта грань в глазах мужчин из Халифата. Долго ли так еще получится?

Но все было не зря. Языки магрибцев, разогретых танцевальной программой и запрещенным правоверным напитками – которые, тем не менее, официантки едва успевали менять на их столах, – развязывались. Замиль собирала отрывки разговоров – про тайные пути из Даулят–аль–Канун через «единодушные государства», про закрытые собрания махдистов в округе – и крепче местного пальмового вина её пьянило ощущение власти. Они ведь даже не понимают, кто перед ними, – считая себя такими сильными, а её такой слабой, пригодной лишь для срамных танцев, не стесняются выбалтывать секреты. Это и есть настоящая жизнь – за которую вдобавок платят!

Ночной кошмар мыльной пеной оседал в голове. Сон – это просто сон, и нечего тут долго думать. Пора вставать и окунаться в новый день своей шпионской жизни.

И Замиль резким движением отбросила тонкое одеяло.

Адедайо опять хотел видеть ее: появилось что-то, что он опасался доверять наладоннику. Шагая знакомой дорогой по шумной улице, Замиль думала, как странно все же обернулась её жизнь и как чудно вывернут здесь знакомый ей мир.

Она никогда не верила ни во что – просто не получалось. Обновленное Учение Махди еще с детства намертво срослось в её сознании с отцом, одурманенным сластолюбивым безумцем, с покорной ему матерью, с ханжеством и двойной моралью, которые она видела везде – и на улице, и в интернате. Про байт–да’ара, где она в итоге оказалась, и говорить нечего. Черные перстни, знак преданности новой вере, стыдливо снимались с мизинцев перед домом блуда, распаленные запрещенными зельями и похотью торгаши представали перед его обитательницами, в том числе и самой Замиль, во всем уродстве своей наготы. Уж чего она не наслушалась тогда про темную сторону жизни Острова – и про пороки тех, кто им владеет.

Еще меньше её привлекала церковь «старых людей» – униженная и покоренная, которая существовала лишь постольку, поскольку сам Махди с пренебрежительным великодушием согласился её терпеть на этой земле. И если махдисты вызывали у неё глухую ненависть, то люди, все еще носившие под рубахами крестики, но так, чтобы те даже случайно не выскользнули наружу, язвя глаз новых хозяев жизни, – только жалость. Много же им помог их распятый Бог!

Но здесь, в Котону, все было сложно и запутанно. Она уже поняла, что за сердца людей, а также их кошельки и благорасположение властей, – одно без другого не бывает – соперничают разные душехваты. Судя по молельным домам, на которых змея обвивала крест, Церковь Утешения была одной из самых богатых, но и соперников у неё хватало. Например, в портовом районе Гангбе высился богатый католический собор – его кресты сияли в рассветном солнце и никого здесь не волновало, что они могут быть выше минарета. А некоторые из посетителей De Koungbe, как она знала, жгли на алтарях вонючие свечи, резали головы петухам и занимались страшно представить какими мерзостями, ища помощи темных африканских духов. Что интересно, запугать они смогли даже местных мусульман: её новые знакомые из магрибцев иногда рассказывали страшные истории, как очередной несчастный, проклятый местным знахарем, вдруг начал сохнуть или гнить, и никакой лекарь не мог ему помочь. Правда, лично таких людей никто не знал, но знакомые знакомых точно видели это своими глазами.

А уж разговоры о мусульманах и вовсе забавляли Замиль. Здесь, в Новой Дагомее, жило сколько–то «правоверных» – и жили они примерно так, как «старые люди» на Острове. Проповедовать Обновленное Учение запрещалось, и редкие мечети являлись не более чем способом для отслеживания и контроля над всей общиной. Адедайо не сказал ей прямо, что имам, к которому он так настойчиво советовал направить Салаха, был стукачем «слепней», но ведь и Замиль не вчера родилась.

Они, конечно, этим недовольны – даже те, кто пьет вечерами запретные напитки в ресторанах, наслаждаясь свободой этой земли. Среди местных магрибцев и мавританцев хватает таких, кто тайно слушает махдистских проповедников, научившись обходить блокировку, входит в Зеркало Халифата и листает запрещенные страницы. Граница между Новой Дагомеей и Халифатом тоже оказывается проницаемой – и в обе стороны движутся деньги, люди, крамольные мысли. А потому «слепни» не спят, преследуя несогласных совсем как давшие им имя надоедливые насекомые – скотину. Ведь…

Замиль сидела напротив Адедайо в его уже почти не пугавшем её кабинете, и смотрела, как за окошком сияет солнце. Проклятье, да здесь вообще бывают облачные дни?

– …вот видишь, а ты не хотела идти к нам. – Адедайо смотрел на неё своим отеческим взглядом, хотя Замиль уже успела осознать, насколько хорошо этот человек владеет и мимикой и голосом, легко принимая вид то простого африканца среди гуляк в De Koungbe, то строгого проповедника, то любящего отца. – А ведь ты делаешь хорошее дело, и жизнь на нашей благословенной земле становится спокойнее. Благодаря таким, как ты, мы знаем, что в головах у обрезанных14, и как не пустить отраву дальше. А значит, черная Мадонна рада, ибо больше людей спасут свои души в Церкви Утешения и возликуют душой.

– Пусть ликуют. – Замиль пожала плечами, – Я же ликую, когда вижу, что в моем кошельке туго, и значит, я не навеки обречена плясать для потных мужиков по вечерам.

– Деньги не зло. Раз они существуют в нашем мире, то Господь этого хочет. – Адедайо смотрел на неё со все той же отеческой улыбкой, но Замиль показалось, что уголки его рта неприязненно дрогнули от её слов. – Но голые мы пришли в этот мир, голые из него и уйдем. Никто из нас не заберет на тот свет ни франка. И вообще ничего, кроме своей души. Думала ли ты об этом, Замиль?

– Я приду на твою проповедь, когда захочу услышать проповедь. – Она выбирала сухой, деловитый и немного циничный тон в общении с Адедайо, может потому, что нуждалась в каком–то противовесе всему тому, что окружало её в церкви. Слишком проникновенно смотрела со стены черная Мадонна, слишком чистым и возвышенным казалось здесь все – таким, что, если задуматься о своей жизни, станет больно. – Ты писал мне, что хотел сказать что-то важное, о чем нельзя поговорить через наладонник. Ну так я здесь.

– Мы смотрели на тебя, Замиль. – Отеческий тон разом пропал из голоса Адедайо, он откинулся назад в кресле и заговорил как начальник, разъясняющий вытянувшемуся перед ним подчиненному следующую задачу. – Ты справляешься неплохо. Можно попробовать что-то посложнее. И за другие деньги.

Замиль напряглась. Неужели это то, чего она ожидала? Задание, где она сорвет хороший куш, вместо этих подачек.

– Объясни, – коротко попросила она.

И сейчас, когда вечер уже мазнул небо густо–синим, над De Koungbe горели фонари и плыл знакомый разноязыкий гул голосов, слова Адедайо звучали у неё в голове эхом. Он передал «серьезным людям» (так он их назвал) её слова и историю бегства из Государства Закона. Они заинтересовались. Им нужны её услуги, на этот раз для чего–то большего, чем просто передавать болтовню подвыпивших мужиков. По крайней мере, так говорил Адедайо, и с чего бы ему не верить? «Это другое задание и другие деньги», – сказал он ей на прощание, и она поворачивала его слова в голове так и этак. Приятнее, конечно, звучала последняя часть, но…

«Они используют тебя и выбросят, – звучал в её голове тоненький голосок, – большим людям нельзя доверять, Замиль, неужели тебе было мало?» Голосок этот подозрительно напоминал голос Джайды, и она поймала себя на том, что избегает смотреть прямо в глаза малийке. Джайда не одобряла её занятий, хотя и знала–то о них совсем немного. После пары разговоров с ней Замиль замкнулась, отчасти опасаясь болтливости подруги, отчасти потому, что видела: уломать ту на помощь ей еще раз так просто не получится. Джайда стала жестче, она не спорила с Замиль, но резко отстранялась, когда речь заходила о сотрудничестве с полицией, и о том, чтобы помогать людям в этом. Она приходила в De Koungbe, отрабатывала танцевальную программу и почти сразу же уходила, не дожидаясь теперь её.

Вот и сейчас, Замиль, сновавшая между баром и столиками своих новых магрибских друзей, улыбавшаяся и бросавшая фразы на арабском, опять была одна. Джайда разминалась перед танцем в небольшой каморке за сценой, и духота не мешала ей.

– Что-то твоя черная подружка опять неразговорчива, – в такт её мыслям выкрикнул Джамиль, круглолицый мавританец с гладко выбритым лицом, который вечно щерил зубы в довольной улыбке. – Позови её, что ли, к нам, на одном же языке говорим?

– Дай ей время. – Замиль ловко подхватила пустой стакан, отодвинула его и присела рядом. – Я тоже долго присматривалась, думала, тут одни похотливые черные обезьяны собираются. Скоро и она тут появится.

– …новые люди появились, вроде откуда–то с севера, с Чада. Документы как обычно, выправлены в подвале, – продолжал рассказывать Фариду высокий худой бербер, чье имя она никак не могла запомнить, а тот, как обычно, хмурился и пощипывал черную бородку.

Частая тема разговоров, всплывавшая среди местных мусульман – связи с Государством Закона, способы проникнуть в Новую Дагомею если не законным путем, по морю, как это сделала она, то через проницаемую границу на севере. Такие вещи тоже интересовали её новых нанимателей, и Замиль, продолжая слушать болтовню Джамиля, навострила уши. Может, конечно, быть, что она такое уже слышала, но внимательность не повредит.

– Их расселили в районе Гангбе, – вмешался в разговор другой мужчина, – там есть имам, который помогает нашим.

– Так помогает, что потом обыски. А люди, читавшие новости из Халифата, исчезают? – резко бросил Фарид, и заговорило сразу два или три человека одновременно.

Все, как обычно, и Замиль отказалась от мысли вмешиваться в разговор. Местная немногочисленная магрибская община жила под плотным наблюдением дагомейской полиции, и, конечно, люди догадывались об этом. Адедайо тоже особо не скрывал, что она не одна приносит ему весточки на хвостике.

Замиль уже хотела подняться и тоже пойти размяться перед танцевальной программой, как вдруг услышала сзади оживленные голоса и с неприятным предчувствием обернулась. Так и есть – Лионель, черная карлица, снова появилась на входе. И Замиль внутренне ощерилась, как кошка при виде соперницы.

Она сама не могла себе объяснить, почему так реагирует на эту странную женщину, такую популярную здесь, в De Koungbe, хотя больше среди черных, чем среди магрибцев. Та приходила как к себе домой, и посетители угощали её лучшими лакомствами, уговаривая спеть. Правда, согласилась Лионель только однажды. Голос её звучал, действительно, волнующе: то высоко, то низко, то с легкой, царапающей по нервам хрипотцой. Замиль уже успела убедиться, что невысокие люди из глубин материка изредка встречаются в Котону и чаще всего развлекают других либо песнями, либо танцами, либо своим телом. Но если Лионель делала что-то из этого, или все сразу – ей–то что за дело? Замиль смущал не род занятий низкорослой певицы, а то, что она вела себя так, будто знает её. То улыбалась ей, то походя бросала фразу–другую на каком–то африканском языке, и Замиль постоянно напрягалась, безотчетно ощущая опасность.

Впрочем, сейчас не оставалось времени ковыряться в своих ощущениях – уже загорелись желтые и зеленые фонари над их крошечной сценой, развлекательная программа должна была начаться вот–вот. И Замиль заторопилась в комнатку для переодевания.

Лионель вышла на сцену и в этот раз – когда Ятти объявил перерыв в их танцевальной программе, и затянула какой–то хриплый, прерывисто ритмичный африканский мотив. Потом Замиль с Джайдой танцевали снова и, когда танец был закончен, она решила, что не будет сегодня оставаться на обычные разговоры с местными магрибцами. Слова Адедайо по–прежнему звучали эхом в голове, вытеснив даже мысли о пигмейской певице. «Есть возможность заработать получше, чем в нашей дыре, – сказал он, – но для этого надо будет рискнуть. Они хотят говорить с тобой лично. Придется кое–куда поехать». Адедайо выделил местоимение они, так словно Замиль по одной интонации должна была все понять.

Не требовалось особой проницательности, чтобы догадаться: вышестоящие начальники заинтересовались тем, что она унесла с собой при бегстве из Мадины. Если, конечно, Адедайо не врет, но какой смысл ему обманывать? А раз так, то… неужели это шанс? Заработать не те подачки, что она получает за болтовню с местными, а действительно хорошие деньги? Вырваться из душного Фиджросе?

И она ощущала, как при одной мысли об этом что-то томительно замирает в груди – от страха или предчувствия успеха.

Джайда ушла раньше, но Замиль решила остаться и выпить бокал просяного пива, чтобы расслабить нервы. Джамиль махнул ей рукой, и она привычно пошла к сдвинутым столикам. В конце концов, пока её задача слушать, так что хуже не будет, да и скучно пить пиво в одиночестве. Кроме того, может, опять кто–то поднимет тот разговор о северной границе и людей, которые проникают через неё из Халифата. Но нет, большая, чуть не в двадцать человек, компания местных магрибцев распалась на маленькие группки, многие из них уже были под хмельком. Слушая болтовню Джамиля и еще одного присоединившегося к ним мавританца, чье имя она не запомнила, Замиль быстро осознала, что ничего интересного сегодня не будет и думала о своем. О дне, когда у неё будет достаточно денег, чтобы свалить, наконец, из этой дыры. О дне, когда она купит себе дорогое платье, совсем как видела тогда на той девушке на Пляс д’Этуаль, когда зайдет в дорогой ресторан на последнем этаже башни Le Dent de Requin, когда, возможно, купит себе и машину… Даже задумалась, а где тогда будет Джайда – жаль будет расставаться с ней, совсем без подруг одиноко.

Улучив момент, когда разговорчивый Джамиль отправился в туалет, Замиль отставила пустой бокал и поднялась. Стемнело, разноцветные фонари горели над верандой, как глаза африканских зверей в густой чаще, разноязыкие голоса смешивались с постукивающим ритмом медленного зука15, доносившимся из колонок.

И вдруг Замиль осознала, что карман на её поясной сумке открыт. Сердце замерло, и она нервно сунула руку внутрь. Так, наладонник на месте, вот и кошелек–защелка с остатками денег, вот и… что это? Пальцы нащупали листик бумаги, которого там точно раньше не было. Кто–то сунул ей записку. Заурядное приглашение на любовное свидание или что-то интереснее? Она быстро подошла к желтому кругу света под висячим фонарем, развернула записку и увидела арабскую вязь: «Есть новости из Халифата, может касаться тебя, надо поговорить. Встретимся сегодня в десять в сквере Paroisse Tobi Blehouan». Подписи не было. Замиль повертела листик в руках – обычный квадратик гофрированной бумаги, такие продаются здесь в лавках и крепятся к дверям. И почерк незнакомый.

Уже подумав так, Замиль обругала сама себя – ну чей почерк тут вообще может быть для неё знакомым? Тем не менее – новости оттуда, из ненавистного Государства Закона, которые могут касаться её. С чего писавший вообще взял, что какие–либо новости могут её касаться? Узнал что-то о её прошлом? Или тоже принадлежит к разветвленной сети осведомителей «слепней»? Замиль смяла твердый квадратик в руке. Она хорошо знала этот маленький грязный скверик вокруг какой–то церкви из менее посещаемых, в четверти часа ходьбы от её дома. В десять часов там практически безлюдно. Безопаснее всего было бы просто выбросить этот листок, вернуться быстрее домой и не выходить до утра. Но… если там действительно что-то важное? Ведь она теперь собирает информацию для Адедайо. Он тогда сказал – придется куда–то поехать, что ей совсем не понравилось. Может быть, и ехать никуда не надо, если она узнает что-то ценное и здесь? Замиль ощутила, как противно тянет где–то в животе, как было не раз за последние месяцы, когда ей приходилось принимать опасное решение. И ничего хорошего обычно не выходило. Она еще раз глубоко вдохнула, посмотрела на записку, перечитала. Пойдет, она все–таки пойдет туда. Просто будет осторожна – в конце концов, она же девочка из трущоб, да и «тычок» у неё есть. Сейчас пол–десятого – вполне успеется.

Когда она добралась до скверика, уже совсем стемнело. Над головой замерцали звезды но если раньше Замиль наслаждалась головокружительной вязью огней в чернильном африканском небе, то теперь и звезды, и полоска ущербной луны казались ей зловещими, а сам скверик каким–то особенно темным, зловонным и опасным. Она мерила шагами короткую дорожку от дверей церкви до обшарпанной статуи на входе, слишком взвинченная, чтобы присесть на одну из еще не сломанных скамеек.

Кто написал записку? И зачем? Её, конечно, уже звали на «свидания» в такие местечки, и бесплатно, предполагая её слабый передок, и обещая деньги. Но еще ни разу не намекали на прошлое, и чутье, которому Замиль привыкла верить (хоть и не раз оно её обманывало), твердило, что в этот раз все гораздо серьезнее. Но, может, этот загадочный отправитель и не явится сюда вообще, может, это шутка? Вертя в голове эту мысль, Замиль не успела разобраться, успокоит ли её такой исход событий или разочарует, когда за спиной послышался голос:

– Ты не опоздала, а такое часто бывает у женщин. Давай присядем, поговорим.

Она резко обернулась, сердце трепыхнулось где–то в горле. Темная фигура двигалась к ней со стороны церкви, лица не разглядеть, голос казался знакомым. Человек обратился к ней на дарижа16, но многие местные магрибцы говорили так.

– Миса–иль–хир17, – напряженно проговорила Замиль, невольно сделав шаг назад, – это ты хотел видеть меня?

Человек сделал еще пару шагов, выйдя из густой тени в рассеянный ночной свет, и Замиль узнала его. Фарид, мрачный бородач–бербер, который с самого начала посматривал на неё недоверчиво. Она не раз слышала, как он спорит с другими магрибцами о жизни в Новой Дагомее, но с ней первым он ранее никогда не заговаривал. Что его–то привело сюда?

– Я. – Фарид сделал еще несколько шагов и теперь стоял прямо напротив неё. – Там, в De Koungbe, многовато лишних ушей, да и местечко скверное.

– А что ж ты тогда ходишь туда каждую неделю? – спросила Замиль, настороженно следя за ним. Он не пытался подойти ближе, что её немного успокаивало.

– Наши собираются там, – пожал плечами Фарид, – им нравится местное хмельное пойло да твои танцы. А от своих отбиваться негоже.

– Ты хотел мне что-то сказать? – судорожное напряжение немного отпустило, и Замиль почувствовала что-то вроде азарта. Нет, вряд ли речь идет просто о любовном свидании, Фарид не кажется таким человеком. Может, и правда скажет что-то важное?

– Что в Котону прибыли новые люди, из наших, да из самой Мадины. – Мужчина качнул головой, словно показывая, где именно находится Мадина. – Из твоих родных мест. Да ты и сама ведь знаешь, что там происходит, недаром же сбежала?

– Я не сбежала, – машинально отрезала Замиль, а помолчав немного, добавила: – Откуда ты знаешь?

– Бобы во рту не растворятся18. – Фарид пожал плечами. – Мы все тут связаны. Ну, может, не все, но многие. Ты думаешь, ты одна такая в De Koungbe?

– Какая – такая? – Замиль ощутила, что теряет контроль за разговором, и ей почудилось вдруг, будто в темной воде вокруг неё нарезает круги огромная хищная рыба. Она потрясла головой, прогоняя наваждение. – Что ты хочешь сказать? Говори прямо?

– Что мы с тобой делаем одно дело в этих краях. – Фарид теперь заговорил прямо и жестко. – Потанцевали и хватит. Новости, которые пришли из Аль Джазиры, меняют все – и для меня, и для тех, на кого ты работаешь.

Вот рту у Замиль разом пересохло. Фарид тоже работает на Адедайо? На «слепней»? Но как такое может быть, он же мусульманин, и даже из строгих, например, не пьет хмельного в De Koungbe? Или это все маска? Адедайо намекал ей, что у него есть и другие осведомители в Фиджросе, может ли Фарид быть одним из них? И связано ли это с новым её заданием, о котором говорил он ей сегодня?

Удивительно, как много мыслей может пронестись через взбудораженный мозг за время, которого не хватит, и чтобы высечь огонек из зажигалки.

– Что за новости? – словно со стороны, услышала Замиль свой голос.

Фарид сунул руку за пояс, тут же вынул её, сжимая что-то черное. Почти неразличимые в темноте, его пальцы сделали пару коротких движений, и бородатое лицо осветило мягкое зеленоватое свечение экрана. Наладонник.

– Иди сюда, покажу, – кивнул он ей, – записку мою ты прочитала, значит, грамоте обучена.

Замиль шагнула ближе. Фарид, смотрел на экран, словно ища там какое-то окошко. Сделав еще один шаг, она наклонилась, посмотреть, что он вывел на наладонник. И вдруг темнота всколыхнулась, и грубые пальцы резко сжали ей горло. Боль словно разорвала её шею пополам, она попыталась вскрикнуть, но вышла только засипеть, рванулась в сторону, отчего стало только больнее.

– Легко же ты попалась, полицейская лисица, кяфирская подстилка, – хриплый голос Фарида ворвался в уши глухим рычанием из темного облака боли и дикого страха. – А я, дурак, до конца не верил. Ну–ка, повернись, дай в паскудные твои глазки гляну…

Он надавил пальцами крепче, Замиль показалось, будто её шея разрывается изнутри, перед глазами словно расцвело дерево с алыми ветвями. Она судорожно взбрыкнула, и, резко подогнув ноги, скользнула вниз и вперед.

Пальцы на шее на секунду ослабли, и Замиль судорожно втянула воздух. В следующую рука Фарида снова сжала ей горло, но в этот раз она оказалась ниже его, и мужчине пришлось нагнуться. Замиль увидела прямо над собой его искривлённый рот, обрамленный кустистой щетиной усов и глаза, казавшиеся в разбавленном луной сумраке провалами колодцев. Судорожным движением она выбросила правую руку вверх, целя в них пальцами, и ощутила подушечками что-то мягкое и податливое. Фарид дико взвыл, отпустив её горло и схватившись за лицо, Замиль рухнула на землю.

В этот миг ей показалось, что она во сне – из тех, что донимали её последние ночи, болезненно–ярком и искривленно реалистичном. Взорвавшийся узорами ярких созвездий темный купол над головой, кривая прореха луны, пляшущие силуэты деревьев. Но наваждение рассеял яростный рык Фарида:

– Ты мне глаз выбила… c–с–сука, верблюдица течная, я тебе матку вырежу!

Все еще прижимая одну руку к правому глазу, второй он лихорадочно нащупывал что-то под поясом. Вывалившийся из пальцев наладонник мягко поблескивал на дорожке зеленовато–серым экраном. Замиль прекратила о чем–либо думать. Ей приходилось защищать себя, еще в Мадине – чаще от мужчин, хотя пару раз и от женщин, и она помнила, что идти на попятный после первого удара значило погубить себя. Все еще сидя на земле, она откинулась и изо всех сил выбросила вперед правую ногу, целя Фариду под колено. Он пошатнулся, и взмахнул рукой, пытаясь удержать равновесие, тогда Замиль, упершись задом в землю, изо всех сил ударила его по ноге еще раз – и мужчина рухнул, оторвав левую руку от глаза, чтобы подставить при падении. С его искривленных губ срывались стоны вперемешку с берберскими ругательствами, и Замиль, холодея, увидела, что в одной руке он сжимает короткий широкий нож. В следующую секунду Фарид махнул ножом, пытаясь достать её, но поврежденный глаз помешали ему прицелиться, нож лишь рассек воздух. Замиль вскочила на ноги, как подброшенная пружинкой. Её тут же повело в сторону, в ушах шумело, шея болезненно пульсировала, легкие, казалось, вот–вот лопнут. «Он убьет меня», – мелькнуло в голове, и, отпрыгнув в сторону от руки с ножом, она подняла пятку и со всей силы обрушила её на вывернутую вбок щиколотку Фарида. Хруст ломающейся кости она скорее почувствовала, чем услышала, а в следующую секунду её оглушил яростный вопль. Мужчина выгнулся на земле дугой, пытаясь дотянуться до поврежденной ноги, и Замиль шарахнулась в сторону. Бежать, бежать немедленно, пока… но, кинув взгляд на корчащегося на земле Фарида, так и не выпустившего из одной руки нож, она, едва думая, что делает, нагнулась, подхватила выпавший наладонник и опрометью кинулась прочь.

Глава десятая

Таонга съежилась, словно ей вдруг стало холодно – какой бы нелепой ни была мысль о холоде в липком жаре котонского послеполудня. Ей было плохо: не потому, что желудок донимала тупая изжога от местной пересыпанной специями еды, а от того, что она слышала. Разговор шел на хассания, гортанный мавританский говор царапал уши сухим песком, и она прекратила судорожно вслушиваться, смирившись, что не сможет понять все.