Все африканские демоны

Он дал ей аванс – ту же примерно сумму, что она могла заработать за четыре вечера, танцуя в De Koungbe. Не то чтобы очень много, если разобраться. Но достаточно, чтобы Замиль ощутила, как где–то, глубоко в сердце, тихо разгорается огонек алчности.

Она вновь отправилась в центр Котону – на следующий день после разговора с Таонгой. Вновь как поездка в другой мир или, по меньшей мере, на другой континент: широкие улицы, на которых не несло мочой, подгнившими фруктами или прогорклым жиром от уличных едален, витрины, где стопками лежали товары. У Замиль разбегались глаза: женские платья, дразняще бесстыдные, стоящие больше, чем её получка за неделю, наладонники и странные аппараты, каких она даже не видела раньше – там цены были такие, что Замиль оставалось только больно прикусить губу. Рестораны – и теперь она видела разницу между настоящим рестораном, для господ этого мира – и несчастными забегаловками их района. И, что не прекращало её изумлять, так много женщин. Женщин, которые могли бродить по магазинам без мужчин, пить на тенистых террасах ресторанов пряные коктейли, сверкать голыми плечами и коленями, никого и ничего не стесняясь.

Вернувшаяся в свой Фиджросе, Замиль твердо пообещала себе, что сделает все, чтобы выдоить из Адедайо и людей, на которых он невнятно ссылался, как можно больше денег.

Но решить для себя – это одно, а вот сделать? Сейчас, в пять вечера, Замиль смотрела, как медленно наполняется людьми De Koungbe, и ощущала растерянность, с которой человек обычно смотрит на незнакомый прибор, совершенно не представляя, как им управлять. Убедить Джайду помочь ей не вышло – приходилось рассчитывать только на саму себя.

Она уже знала кое–кого здесь – вскользь, потому что сама старалась не подпускать местных бабников слишком близко, но теперь, выходит, надо пересечь эту границу? Причем только с магрибцами. Как?

Субботним вечером здесь, как она уже успела убедиться, всегда бывает людно. Её взгляд скользил по лицам: вот типичные гуляки Фиджросе – двое мужчин сдвигают столики, третий о чем–то болтает с парой африканских красоток. До неё долетали гортанные звуки, местная тарабарщина с отдельными французскими словечками. Эти ей не интересны. Вот два надутых черных мужика в круглых дагомейских шапочках и с золотыми цепями на шее – этих она знала, владельцы какого–то бизнеса в Фиджросе, большие люди по меркам этой дыры. Тоже мимо. Вот… Ага!

Под листьями масличной пальмы, слишком пронзительно–зелеными, чтобы этот цвет был натуральным, размещалась компания из четырех мужчин, одетых в типичные берберские джеллабы с отброшенными назад капюшонами. Они, как и остальные, о чем то переговаривались и пересмеивались, сверкая белыми зубами из–под черных бород. Некоторые лица показались ей смутно знакомыми – они явно тут не в первый раз. С них и начать?

Замиль поднялась и двинулась к их столику, мысленно складывая в голове арабские фразы. В Мадине женщину, первой подошедшую к мужчинам знакомиться, сходу обругали бы шлюхой, но здесь не Мадина, и она уже успела убедиться, что магрибцы быстро перенимают местные обычаи, по крайней мере те из них, которые им по душе.

– Ис–саламу–алейкум, – дружелюбно проговорила Замиль.

Магрибцы подняли головы, услышав её голос, на столе уже курился неизбежный чайничек.

– Мое сердце радуется, когда я вижу земляков в этих стенах. Молю прощения, что осмелилась побеспокоить вас без приглашения, хотела лишь убедиться, что у вас есть все, чего желаете и вы готовы провести приятный вечер в De Koungbe.

Замиль сама слышала, как нескладно звучат её слова, но была твердо намерена разговориться с этой магрибской компанией и завоевать их доверие.

– Алейкум–ас–салам, красавица, – улыбнулся один из мужчин, пока другие рассматривали её со смесью недоверия и зарождавшегося мужского интереса, – а говорили, что танцовщицы в De Koungbe колючие и никого близко не подпускают.

Мужчина говорил на алжирском диалекте, и Замиль, продолжая улыбаться, вслушивалась в его речь, стараясь ничего не пропустить.

– Ты знаешь её, Брахим? – спросил другой мужчина, рассматривавший Замиль особенно недоверчиво. – Она здесь работает?

– Да это же одно из танцовщиц, которых Ятти нанял на вечернюю программу, – усмехнулся тот, кого назвали Брахимом. – Что, заскучала здесь без своих?

– Ты же с Аль–Джазиры, да? – недоверчивого мужчину слова Брахима, кажется, не очень убедили. – Из «старых людей», что ли? Ты не похожа на магрибку.

– Моя мама была марокканка, – улыбнулась ему Замиль, хотя почувствовала кислый привкус во рту, как бывало часто, когда кто–то спрашивал её о родителях. – Я выросла в Мадине, с детства говорила по-арабски. Аллах, в Его неизъяснимой мудрости, забросил меня в эти края, но здесь я все–таки иногда вижу земляков.

– Садись. – Брахим подхватил пустой стул за соседним столиком, и пододвинул ей. – Да не хмурься ты, Фарид! Люди приходят сюда, чтобы веселиться!

Все, в итоге, оказалось проще, чем она думала. Хотя Фарид продолжал хмуриться, недоверчиво рассматривая её из–под кустистых бровей, его друзья оказались более общительными. Просидев с ними четверть часа и выпив стаканчик сладкого берберского чая, она уже знала об этих людях почти все: сколько они в Котону, чем занимаются, как часто общаются с другими магрибцами. Мужчины (за исключением Фарида) улыбались ей и делали недвусмысленные комплименты, но уж что–что, а мужское внимание Замиль принимать умела. Получасом позже в ресторан вошла еще одна группа магрибцев – видимо знакомых с её нынешней компанией – потому что они радостно их приветствовали и уселись по соседству.

Роль, которую она сейчас играла, давалась ей легко: она девушка, выросшая в Халифате, волей судьбы оказалась здесь, но тоскует по землякам, а от местных африканских мужчин её воротит (последнее оказалось несложно изобразить, поскольку это была не ложь). Магрибцы, приходившие в De Koungbe, как она поняла, были настроены поразвлечься, да и ранее бывавшие в заведении давно её приметили.

– Ты общительна сегодня, – усмехнулся ей Ятти, в очередной раз вышедший из своей кухни, – а говорила, что местные мужчины – без шансов.

– Соскучилась по арабской речи. – Замиль улыбнулась в ответ самой искренней и обезоруживающей из своих улыбок, многократно отрепетированной в заведении Зарият. – А черные по–прежнему не интересуют.

– Ну, ты выбрала правильное место. – Ятти обвел рукой веранду, которую уже почти полностью заполнили обычная вечерняя публика. – До танцев всего четверть часа, так что ты…

Замиль так и не узнала, что как тот хотел закончить предложение, потому что со стороны входа послышались какие–то возгласы, и он повернулся туда.

– Ты смотри, кто к нам пришел! – воскликнул он. – Да уж, вечер сегодня удался! Замиль, танцуй хорошо, потому что у тебя соперница.

– Что за… – начала Замиль, но Ятти её уже не слушал: вытирая руки фартуком, он двинулся ко входу, на ходу выкрикивая что-то по-французски.

Замиль тоже двинулась следом, шагнула в сторону, потому что широкая спина Ятти загораживала ей обзор, и недоуменно моргнула. Ей показалось, что в заведение вошел какой–то подросток. Девочка–подросток, если точнее – даже в полумраке Замиль видела, как изгибается юбка, очерчивая крутые бедра.

«Да она совсем юная, – мелькнуло у неё в голове, – и, кажется, её тут все знают. Неужели малолетняя проститутка? Какая мерзость!»

Девочка сделала еще пару шагов вперед и оказалось в свете подвешенной под потолком лампы. Ятти подошел к ней и оживленно заговорил о чем–то по-французски, а Замиль во все глаза смотрела на странное создание. Та, кого она приняла за подростка, действительно была очень невысокого роста – ей по грудь, а ведь Замиль никогда не считала себя высокой. Но в её лице не было ничего подросткового: чернокожее, почти идеально круглое и красивое странной, почти пугающей своей необычностью красотой, оно было лицом взрослой женщины. Короткие курчавые волосы, тонкое золотое колечко в носу, спелая грудь в дерзком разрезе цветастого платья, белые зубы, которыми гостья сверкала, смеясь над каким–то замечанием Ятти. Нет, это совершенно точно не подросток. «Карлица?» – спрашивала себя Замиль. Она видела карликов еще в Мадине, но они были другими. Во–первых, еще ниже, во–вторых, их черты всегда были немного искривлены. Эта же женщина была прекрасно сложена, просто… миниатюрна.

Между тем она закончила говорить с Ятти и, повернувшись, увидела смотревшую на неё во все глаза Замиль. Ответила ей долгим взглядом и вдруг улыбнулась с хитринкой, но дружелюбно, как старой знакомой. Опешившая Замиль растерянно улыбнулась в ответ, не сразу заметив на шее маленькой женщины золоченую брошь на тонкой цепочке. Что-то смутно знакомое царапнуло её взгляд, и она не сразу услышала оклик Ятти:

– …готова, Замиль? Джайда уже вышла. Еще чуть–чуть и начинаем вечер!

– Ятти, кто это? – спросила Замиль, невольно понизив голос. Странная женщина между тем нашла себе местечко за столиком и болтала о чем–то с повернувшимися в её сторону посетителями.

– Это Лионель. Она иногда пела у нас раньше по вечерам, может и сегодня споет, если будет в настроении. – Ятти довольно улыбался. – Если так, то вечер точно удался. Народ её любит.

– Она…карлик какой–то? Почему такая низкая? – Замиль косилась в сторону, сама не понимая, почему появление незнакомки её так встревожило.

– Нет, конечно, ты что, карликов не видела? Они же совсем другие. Её родители с юга, из Конго, что ли. Но она выросла в Котону.

– Тогда почему такая странная? – не унималась Замиль.

– Она из пигмеев. Не видела таких никогда?

Увидев недоумевающий взгляд Замиль, Ятти только махнул рукой.

– Это Африка. Тут и не таких можно встретить. Ладно, иди готовься, вот тебе там уже Джайда что-то показывает.

Он направился к кухне, а Замиль побрела в раздевалку, пытаясь понять, что же, кроме роста, привлекло её в Лионель.

И, уже переодеваясь, поняла. Украшение на её груди! Оно изображало обвивавшуюся вокруг креста змею, символ церкви Утешения.

Глава восьмая

Солнечный луч каплей расплавленного золота сверкал на плывущем в полуденном небе полумесяце. Мечеть явно была старой. Сейчас, и Таонга хорошо это знала, строили совершенно иначе. Новые веяния, новая мода, новые символы – черный силуэт восходящего солнца над входом – черная вязь цитат Махди. Но это там, в Государстве Закона, а как здесь? Таонга поежилась: она всегда ощущала себя неуютно в местах большого скопления верующих, да и новое учение, при всем старательном изображении новообращенной, не вошло в её кровь. Она повторяла заученные фразы, но смысл их оставался от неё далек.

– Меня не пустят туда, – глухо сказала она, держа Салаха за руку. – В Марсале не пускали. Я слишком…

Она не договорила, не вспомнив нужного слова по-арабски, но Салах кивнул, как будто понял её.

– Здесь иначе, – сказал он, – но ты не должна туда идти. Ты можешь помолиться у входа, ты же сама говорила, имам хочет видеть только меня.

– Если ты хочешь, – сказала она, потупив глаза, – я войду, но лучше… мне кажется, иди один, я подожду у входа.

Сейчас Таонга уже сама не была уверена, что делает все правильно. Она уже была готова выбежать тогда из ресторанчика, где встречалась с Замиль, но в словах, которые белая стерва ей бросила, была наживка. И она её, видать, заглотнула.

Её слова про то, какие слухи идут среди местных магрибцев, с которыми постоянно общался Салах, про новости из Аль Джазиры и Европы напомнили ей о том, что последние недели происходит в них дома.

Салах все более мрачнел: то утыкаясь в свой наладонник и общался неизвестно с кем в самоуничтожающихся «коридорах», то распивая чай с гостями – такими же мрачными бородачами, говорящими на гортанном мавританском диалекте. Она несколько раз пробовала откровенно поговорить о том, что его гнетет, что они будут делать здесь дальше – вдвоем, и даже, закрепят ли они как–то свои отношения… но он отмалчивался. Даже его любовь на их смятой, душной постели стала короткой и яростной, хотя все еще доставляла ей острое, почти болезненное наслаждение, какого она давно не испытывала ни с одним мужчиной.

И вот Замиль предложила привести Салаха поговорить с этим имамом.

– Я же знаю Салаха, – самоуверенно заявила та, и её слова опять отозвались в сердце Таонги острым уколом ревности. – Знаю, что он ненавидит махдистов, и что он был чужой среди своих там, на Острове. Он хочет поговорить с кем–то, кто бы его понимал – его потери, его сомнения, то, что он сделал там, в Аль Джазире. И здесь есть такой человек. Это имам Си Ибрагим из мечети на границе с районом Гангбе. Он проповедует для местных мусульман. Он не махдист, держится старой веры, я уж не знаю какого точно вида, не разбираюсь. Но многие местные магрибцы его слушают и ходят на проповеди. Я думаю, Салаху стоило бы поговорить с ним.

– А тебе–то что до этого? – Таонга не сдержалась, слишком уж интимно говорила эта сучка о Салахе, как будто знала его, как собственного мужа. – Ты говорила о «слепнях». Они с этим связаны?

– С ними связана я. – Замиль улыбнулась, показав прекрасные зубы. – Но я хочу, чтобы Салах поговорил с имамом, может, и с другими людьми в мечети, а ты передашь мне их разговор.

– Зачем бы я стала это делать?

– Ради нашего спокойствия. – Замиль сверлила её глубокими зелеными глазами, словно пыталась заглянуть в душу. – Ради того, чтобы мы рассчитались с говнюками, которые заставили нас бежать с Острова. И ради денег, конечно.

Таонгу это все не очень убеждало – в спокойствии, обеспеченном Замиль, она очень сомневалась, а месть казалась ей каким–то далеким абстрактным понятием. Но она вдруг подумала, что не изменится ничего – Салах будет все так же мрачнеть под грузом не то вины, не то воспоминаний, мрачнеть и отдаляться, а её будет мучить чувство подвешенности и неуверенности в том, кто она здесь, зачем, где и с кем будет завтра. Будет ли хуже оттого, что Салах все–таки поговорит с этим имамом? Наверное, нет.

– Я попробую его убедить, – сказала она, и Замиль коротко кивнула, словно скрепляя сделку. И тогда Таонга, не удержавшись, спросила: – Я все сделаю, но все же…скажи мне кое-что, что я давно хотела спросить?

– Что же? – подняла брови Замиль.

– Ты… спала с Салахом? – Последние слова дались ей трудно, хотя Таонга никогда не находила интимные темы сложными для обсуждения.

По лицу Замиль словно пробежала тень, и её глаза чуть сузились.

– Нет, если для тебя это важно, – сказала она.

Таонга искренне понадеялась, что у неё на лице не отразилась вся радость, которую вызвал этот ответ.

Но Замиль вдруг мстительно улыбнулась и сказала:

– А вот Джайда спала.

Салах зашел в мечеть один, а она осталась ждать рядом. «Здесь есть специальное место, где женщины могут помолиться», – сказал он ей. Она кивнула, но даже не подумала туда идти. Таонга не решалась признаться ему в этом, но здесь, за границами нового Халифата, весь её пыл новообращенной махдистки, который она так тщательно разыгрывала в Марсале перед новыми хозяевами жизни, угас, как догоревшая спичка. Это просто казалось неуместным в веселом круговороте Котону, и она ощущала, что та игра завершена. Говорят, здесь были совсем другие верования, с темными обрядами, вызовами покойником и обращением к страшным духам из горячих африканских джунглях, и Таонга думала, что эта вера подошла бы ей сейчас больше. Но Салаху о таком знать не надо…

Солнце припекало, и Таонга, оглядевшись по сторонам, увидела на углу закусочную: столики под навесами и дверь на закрытую веранду. «Подожду Салаха там», – решила она. Вход мечети прекрасно оттуда просматривался, а освежиться вдруг очень захотелось.

Когда она опустилась за столик, с облегчением нырнув в тень, дверь открылась и вышла женщина примерно её лет, естественно, чернокожая, сходу улыбнулась и сказала что-то по-французски. Улыбнувшаяся в ответ Таонга только покачала головой и произнесла café glace12. Уж эти слова она давно запомнила. Если честно, она бы охотнее выпила пива, но Салах придет в ярость, если после предполагаемого посещения молитвенного места от неё будет пахнуть хмельным. Официантка (или владелица закусочной? В таких местах не сразу и поймешь) кивнула ей, исчезла в дверях и через пару минут показалась с чашкой напитка, популярного на бедных окраинах Котону – смесью дешевого кофе со льдом и цитрусовыми соками. Таонга успела полюбить это café glace, как его называли тут – вроде совсем просто, но бодрит и прохлаждает.

Поставив чашку перед Таонгой, она улыбнулась и произнесла несколько слов по-французски.

– Je ne comprends pas13, – неуверенно произнесла Таонга уже выученную фразу.

Женщина, напротив, сначала нахмурилась, потом бросила быстрый взгляд на её одежду, и спросила:

– Араби?

– Да–да, я говорю по-арабски, – обрадовалась Таонга и отпила глоток горьковато-пряного напитка. – Вы тоже?

– Да, неплохо. – Женщина снова улыбнулась ей, дружелюбно и приветливо. – А вы, наверное, ждете мужчину из мечети?

– Откуда вы знаете? – Таонга напряглась и невольно посмотрела по сторонам. За соседним столиком плотный мужчина деловито разделывал рыбу, больше людей не было. Видать, здесь немного клиентов в разгар рабочего дня.

– Так вы не первая. Эти, – тут официантка, если это была официантка, неопределенно качнула головой, – обычно не пускают женщин в мечеть, уж не знаю, чего боятся. Бывает, мужчины заходят поговорить с имамом или помолиться, а жены ждут здесь.

Женщина говорила так, что понимать её было нелегко – с ошибками в построении фраз, произнося слова на манер какого–то бедуинского диалекта, но выглядела дружелюбной и словоохотливой, и Таонга ощутила, как её вскипевшая было пеной подозрительность оседает.

– Я нигерийка, но мой муж магрибец, – сказала она, даже не запнувшись на слове «муж». – Мы прибыли из Халифата и здесь еще мало кого знаем. Он пошел спросить совета у имама, а я вот жду тут.

– Понимаю, случается. – Женщина задумалась, как будто мысленно подбирая правильные слова. – Здесь бывают разные люди, у всех своя история. Кстати, меня зовут Клодетт.

– А меня – Таонга, – улыбнулась Таонга ей в ответ.

Так они и познакомились. Клодетт оказалась одной из двух собственниц этого небольшого кафе, ввиду скромности бюджета еще официанткой и бариста, и видимо, действительно, скучала в мертвое время дня. Таонга, сразу ощутившая к ней инстинктивное расположение, охотно болтала с ней по-арабски.

К тому моменту, как она допила свой кофе со льдом (а Салах так и не вышел из мечети), уже успела узнать, что женщина эта принадлежит к народности фон, вдова с тремя детьми, говорит на четырех языках и держит эту кафешку тут уже восемь лет на пару с сестрой. Сама же поделилась с ней парой историй о жизни чернокожей в Халифате, зачем–то упомянув и «больших людей», из–за которых ей пришлось бежать. Клодетт сочувственно кивала, и Таонга вдруг ощутила, как же ей не хватало такого разговора все эти недели. Без друзей, без знакомых, не зная местных языков, она очень стосковалась по простой болтовне и привычным ей по Марсале сплетням.

– Мне надо идти, – вдруг поднялась Клодетт, – вон Марине машет рукой, злится, что прохлаждаюсь. Но давай я тебе дам мой номер, вдруг пригодится. Заходи еще, люблю поболтать с хорошими людьми.

– …и он сказал, что постоянно говорит с людьми оттуда, – Салах качнул головой, словно указывая куда–то за горизонт, – из Государства Закона. Из Шингетти и даже из Тиджикжи.

Таонга с горечью ощутила, как хорошее настроение, в котором она осталась после разговора с Клодетт, сдувается проколотым мячиком.

– Салах, – робко начала она, прокашлялась, хотя ей не нужно было прочищать горло, – могу я тебя спросить…

– Да? – откликнулся он, все так же глядя перед собой.

Они шли сейчас по приморской улочке, куда вышли оба, не сговариваясь. За полоской пальм желтела кромка пляжа, коробки прибрежных кафе, в просветах моря между стволами – силуэты рыбацких судов. Салах больше не держал её за руку – он вообще так делал нечасто, и Таонга не решалась взяться за ладонь первой.

– Зачем тебе все это? Ты сейчас здесь, в Котону, здесь все совсем другое. Почему ты… никак не забудешь то, что было в прошлом? Почему мы не начнем заново?

Таонга сама не заметила, как в последнем предложении поменяла «ты» на «мы», Салах же только дернул заросшей черной щетиной щекой.

– Потому что от себя не убежишь, – глухо сказал он, – и от Того, кто будет судить нашу душу. Давай я тебе кое-что расскажу.

Таонга насторожилась. Кажется, приближается редкий момент откровенности, когда она сможет немного заглянуть в душу человека, в которого, и она уже не скрывала это от себя самой, безнадежно влюбилась.

– Ты ведь знаешь, чем я занимался в Аль–Джазире, да и не только там, – размеренно начал Салах, – был муташарридом. Таскал всякое непотребство из Беззаконных земель. Переправлял людей туда и оттуда.

Он замолчал на несколько секунд, но Таонга обратилась в слух, боясь даже дышать.

– Однажды на меня вышли большие люди и предложили хорошие деньги. Слишком хорошие – надо было понять уже тогда, и потеряться сразу. Но воистину, Аллах карает алчных. Мы согласились – и я, и Абдул. А потом уже было поздно разворачиваться. Думаю, с того все и началось.

Он покосился на неё.

– Это было что-то запретное? – напряженно спросила Таонга, и он усмехнулся.

– Все, что приходит оттуда – запретное, иначе мы бы не были муташарридами. Но, в этот раз речь шла не о том, что мы доставили оттуда, а о том, что передали туда. А я знаю, что они и взяли что-то – запечатанные цилиндры – и передали сами. Сели на тот китайский корабль.

Салах снова замолчал, словно вся сцена вновь проносилась у него перед глазами.

– Я чувствовал, что мы ввязались во что-то плохое. Эти люди слишком походили на тех бесноватых, из Ордена Верных. А потом появилась Замиль…

Слушавшая во все уши Таонга вздрогнула от неожиданности, услышав это имя.

– Она–то здесь при чем?

– А ты все еще не поняла? Как, по–твоему, началась эта проклятая свистопляска? Один из шейхов пришел в байт–да’ара, и там выбрал Замиль. После удовольствия отрубился. А она, не будь дурой, залезла в его наладонник, и посмотрела, что в переписке. А там…

И он замолчал, на этот раз надолго.

– Так что там? – не вытерпела Таонга, и он повернулся, впервые посмотрев ей в глаза.

– Много всего, в основном отрывками, но, если коротко, – все это действительно было спланировано. Фитна, беспорядки на Острове, убийство дервиша, наверное, и взрыв в Марсале, когда ранили Ситифана. Это готовили бородатые уроды из Ордена Верных и пара больших – ну для нашего вилайета – людей наверху. И не только это. Они бредили Газаватом, новой войной. И то, что сейчас происходит в Беззаконных землях, связано, хотя не до конца понимаю, как. В скопированной Замиль переписке было не все. Но за этим те же люди. Они, наверное, сыпали какую–то дрянь в воду неверным, или в еду, или еще что. И взвинчивали народ на Острове, натравливая его на назрани. Да и не только на Острове – ты же помнишь, что было в Сусе? Сама же едва не погибла.

– Зачем? – только и смогла спросить Таонга, чувствуя, как от слов Салаха в её желудке словно заворочался холодный осьминог. Она знала, конечно, что Салах где–то перешел дорогу большим людям, но, чтобы это было прямо связано с беспорядками на Острове и такими планами…

– Им нужна война, – сухо ответил Салах. – Новая война. Новый Газават. Вот и приближают её как могут.

Глава девятая

За ней гнались по длинному узкому переходу, а она сжимала украденного ребенка, которого хотела продать на черном рынке. Она бы заработала много денег, но все раскрылось, и толстая Зарият кричала ей, что она достойна смерти, длинное платье сковывало бег, и мотор в машине не заводился, и…

Замиль лежала в постели, глядя в потолок ошеломленно, но с огромным облегчением, как человек, пробудившийся после очень реалистичного неприятного сна. В ванной шумел душ: Джайда поднялась раньше неё. Из открытого окна, затянутого противомоскитной сеткой, доносился глухой гомон голосов – там начинался еще один шумный и суетливый африканский день. Ей предстоит выйти в сутолоку Фиджросе, в очередной раз, в своем новом качестве – качестве осведомителя секретной службы.

Яркие сны донимали её уже не первую ночь – не кошмары, но болезненно реалистичные, где она то бежала и пряталась, то говорила с самыми неожиданными людьми из своего прошлого. Замиль никогда не была суеверной, но невольно пыталась найти в причудливых сновидениях какие–то отсылки к своей жизни, еще полгода назад такой размеренно–предсказуемой, а сейчас мчащейся вперед, как ужаленная слепнем под хвост кобыла.

И, кстати о «слепнях». Теперь они, получается, её новые работодатели. Быстро же она вписалась в этот новый мир. Замиль встречалась с Адедайо еще дважды, не говоря о постоянной переписке через наладонник. Теперь «слепней» интересовало, каким образом местные мусульмане получают новости из Государства Закона, и нет ли тайных дорог через границу, до которой от Котону было чуть больше двухсот километров.