Все африканские демоны

– Я не твоя сестра. – Замиль потребовалась пара секунд, чтобы стряхнуть с себя наваждение, голос Адедайо словно пригвоздил её к стулу, и она вдруг ощутила смутную вину, сама не понимая, за что. – Я пришла сюда потому, что ты сказал, что… что, если я буду знать что-то важное о жизни по ту сторону, я могу рассказать. И… и за это ты можешь заплатить?

– Деньги – не зло, ибо так устроен наш мир, что они нужны человеку. – Адедайо по–прежнему смотрел на неё в упор, но теперь уже без прежней улыбки, и Замиль невольно поежилась. – Деньги не зло, ибо они всего лишь кусочки пластика или металла. Зло же рождают наши души, души, окутанные первозданной тьмой… Ты махдистка?

– Нет. – Замиль ответила резче, чем было нужно, и, кажется Адедайо понравился её ответ. Он сощурился.

– Но ты ведь выросла в Государстве Закона, как обрезанные кичливо называют свое царство лжи и лицемерия. – На лице Адедайо, как облака в ветреный день, сменялись чувства: интерес, недоверие, осуждение, понимание. Замиль не могла понять, что из них искреннее и что наигранное. – Как же так получилось, что тебя не коснулась отрава лже–пророка? Может, тебя воспитывали в старой вере?

– Меня не воспитывали никак, – отрезала Замиль. – Я сирота.

Меньше всего сейчас она была расположена раскрывать душу этому странному человеку и вспоминать проповеди своего безумного отца и покорную ему мать.

– Никто из нас не сирота, ибо есть Небесный Отец – один для всех своих детей и Мариам, благословенно будь имя её. – Адедайо указал на изображение над столом и опять перекрестился. – Но скажи, Замиль, позволь уж буду называть тебя так, раз тебе претит называться моей сестрой, есть ли у тебя друзья здесь, в Котону, может из твоих земляков?

Замиль покачала головой.

– Я давно одна во всем мире… Разве что Джайда – это моя старая знакомая, мы вместе бежали из Халифата.

– Хорошо же. – Адедайо сцепил руки в замок и прекратил улыбаться, его голос утратит рокочущие нотки проповедника и стал спокойным и сосредоточенным. – Ты, стало быть, бежала из Халифата. И говоришь, что знаешь нечто о том, что там сейчас происходит. Давай же об этом и поговорим.

Глава шестая

– Женщины здесь ходят так, что не поймешь, кто сайида9, а кто шлюха, – жестко усмехнулся Салах, – или же здесь просто нет этой разницы.

Таона, сидя на постели, смотрела, как он ходит по комнате, в очередной раз чем–то выведенный из себя, и не знала, что сказать. Салах менялся – становился все более мрачным и дерганым, из него было все тяжелее вытянуть слово, пока он сам не решал оглушить её какой–то яростной тирадой. Он словно отдалялся от неё с каждым днем – и это мучило её.

Как и чувство, что она с ним совсем несогласна. Cалаха язвил Котону – сам вид этого города, такого далекого от всего, к чему он привык. Странно, ведь он не махдист, и никогда не казался ей истово религиозным.

Ну, а она религиозной и вовсе никогда не была, даже когда играла в правоверную махдистку – и ей Котону нравился все больше. Последние дни Таонга часто вспоминала байку, которую читала в детской книжке, про ослика, изо дня в день таскавшего на спине огромные вязанки дров. Однажды его встретил пони и сочувственно спросил: «Тяжело, наверное, носить такой груз?» – «Какой груз?» – спросил в ответ ослик.

Сейчас Таонга не просто понимала, а чувствовала смысл этой истории. Много лет назад, когда пришло время больших перемен, и за грохотом Великой войны над островом взвились флаги с восходящим солнцем, она приняла новое время. Без всякого восторга: её не трогали яростные проповеди махдистских имамов, которые она едва понимала, как и голос Самого, Избранного Справедливейшим, звучавший тогда из каждого приемника. Скорее завораживало новое время и те возможности, которые оно ей несло.

Но все оказалось не так, как она рассчитывала. Да, ей удалось подняться в маленьком мирке Марсалы, и совсем неплохо, в её кошельке появились деньги, но… она вдруг поняла, что не может тратить их так, как ей бы хотелось. Потому что новая жизнь, озаренная словом Махди, принесла ей, «истинной дочери Африки», бесчисленное количество ограничений. Нельзя показать локти, ноги выше щиколоток и волосы в присутственном месте, нельзя пить пиво, нельзя есть ‘nduja10, нельзя ходить на пляж, нельзя очень много из того, что ей нравилось, и в чем она искренне не видела ничего плохого. Но хуже всего было даже не то, чего нельзя, а то, что нужно. Нужно быть если не сайидой – тут она и не претендовала – то, по крайней мере, женщиной, чтущей все правила Государства Закона. Смотреть в пол, когда мужчины говорят о важном, разыгрывать скромницу перед кобелями, глупышку перед настоящими дураками, ублажать тех, с кем и в одном поле–то присесть бы было зазорно. Прекратить быть собой – той ерепенистой, острой на язык, пробивной африканской девчонкой, которой она всегда себя помнила. Переломать себя в тот образ, который хотя бы внешне соответствовал женщине нового Халифата. И Таонга жила эту жизнь, потому что понимала: есть правила, не подчиняться которым себе дороже выйдет. И, как тот ослик, даже не замечала груза, который должна была волочить день за днем. Пока не оказалась здесь, в Африке – на своей родной земле. И…

– Мне скоро нужно будет уйти, – оборвал её мысли Салах, – поговорить с…важными людьми. Что у нас из еды?

– Я сейчас посмотрю, что можно быстро приготовить. – Таонга встала с постели и, накинув на плечи покрывало, двинулась в кухню.

Салах ушел. Он часто так уходил последние дни. Таонга не рисковала расспрашивать, хотя по отдельным недомолвкам понимала, что тот общается с местными магрибцами. Ограничения, которые здесь налагались на мусульман, – без разделения на махдистов и «старых», заставляли местную магрибскую общину держаться вместе. Но что Салах так настойчиво там ищет и почему все больше хмурится, когда читает новости не только из Халифата, но даже и из далекой Европы? Это нервировало Таонгу – и, словно без того у неё было мало проблем, опять появилась эта гладкая белая сучка, Замиль. Она раз написала ей, предлагая встретиться, но Таонга ответила, что не хочет (что было чистой правдой). И вот, несколько дней спустя, та появилась опять – с глухими намеками на деньги, которые можно заработать, и то, что теперь им всем нужно держаться вместе.

Таонге хватило прошлой попытки «держаться вместе», и, хотя прежняя ревность уже не точила её так сильно, ей бы все равно не хотелось лишний раз пересекаться. Но… оставшись одна, и с тоской оглядывая их маленькую душную квартирку, Таонга вдруг спросила себя, что будет дальше. Она в далекой стране, без знакомых – если не считать людей, с которыми прибыла, без связей, на которые так привыкла полагаться, без источника доходов. У неё были какие–то деньги, конечно, она не совсем с голым задом сорвалась с места, да и Салиха из Марсалы что-то шлет, но… что она хочет здесь делать?

Что она хочет здесь делать и кто она здесь? Жена Салаха? Нет, просто любовница, и он ни разу даже не намекнул, что хочет сочетаться с ней перед людьми и Всевышним. Да и из тех ли она женщин, на которых женятся? Салаху–то примерно известна её прошлая «добродетельная» жизнь в Марсале.

Но тогда кто? И как надолго? Салиха в своих сообщениях была вполне определенна – возвращаться пока рано. Вилайет все еще гудит после смещения старых шейхов, и о ней иногда спрашивают, и едва ли из простого любопытства. Её, конечно, связали с Салахом и Замиль, и объяснять, что она ни при чем, теперь уже слишком поздно. В Аль Джазире могли измениться лица, мелькавшие в правительственных выпусках, но не общие принципы, на которых держалось все. Жизнь человека, у которого нет влиятельных друзей, по–прежнему стоит там очень мало.

Но раз нельзя возвращаться туда, то надо искать себя здесь?

Искать себя здесь. Потому ли она в итоге согласилась поговорить с Замиль? Сейчас, идя по портовой улочке, Таонга пыталась представить, что из этого выйдет. В прошлый раз, когда Замиль и Салах попробовали поиграть с большими людьми по их правилам, они потеряли все, и должны были опрометью бежать – прихватив заодно её и ни о чем не подозревавшего ранее Стефано. И, где–то в глубине души, свербело нехорошее предчувствие, что и эта игра ничем хорошим не кончится. Но не возвращаться же назад, к этой вечной подвешенности, когда с раннего утра, когда она просыпается в одной постели с Салахом и до вечера, когда готовит ему неизменный чай, её терзают вопросы – кто она здесь? И зачем?

Впрочем, тяжелые мысли, с которыми Таонга выходила из дома, быстро развеивались по мере того, как она шла по портовой улочке в ресторанчик, где назначила ей встречу Замиль. Котону, казалось, был несовместим с унылым самокопанием, веселая суета портового района захватила её уже с первых шагов. Ей приходилось и раньше бывать в больших городах – Мадине, Алжире, Сусе, но Котону был другим, другим во всем. Не привыкшая долго рефлексировать, Таонга затруднялась подобрать правильные слова, но город кипел жизнью – жгучей, перченой, как местные закуски, обжигающей, как полыхавшее в небе тропическое солнце. Оглядываясь по сторонам, Таонга видела, как голые по пояс грузчики, с лоснящимися от пота мускулами, хлопали продавщиц фруктов по крепким задам, а те только смеялись в ответ, сверкая белыми зубами. Как уличные бездельники цедили дешевое просяное пиво из банок, затягиваясь вонючими сигаретами и сплевывая на землю, как тут же рядом две женщины, чьи арбузные груди едва не вываливались из выреза платьев, яростно вгрызались в мякоть купленных на лотке апельсинов, а во внутреннем дворике немолодой мужчина с проседью в волосах мочился у столба, не стесняясь того, что проходящие его видят.

В Аль–Джазире сама мысль о том, что можно так жить, ужаснула бы её, но здесь слова осуждения просто не шли на ум. Этот город просто был таким, как он есть – и тут было так же невозможно представить жизнь по правилам запутанной, лицемерной морали, которая окружала её последние четверть века, как и стыдливые никабы на местных ядреных красотках.

Впрочем, своя вера у Котону все же была, и Таонга здесь и там видела её следы: то уличный алтарь, где курились испускавшие ядовитый смрад скрученные свечки, то какого–то оборванного бродягу, который отплясывал дикий танец перед толпой зевак, зачем–то держа под мышкой связанного черного петуха, то молельный дом со странным символом – змея, обвивавшая крест.

В свое время Таонга потратила много сил на то, чтобы хотя бы примерно вникнуть в запутанные основы Обновленного Учения, ведь ей нужно было стать своей в новом мире. Но теперь, когда её жизнь сделала переворот на сто восемьдесят градусов, она ощущала растерянность – точно посередине игры все её соперники вдруг начали делать ходы по совершенно новым правилам, и она прекратила понимать, что происходит на доске. А Таонга всегда исходила из того, что правила игры надо знать.

Вот и сейчас, добравшись до ресторанчика Sous les manguiers, где Замиль назначила ей встречу, она спросила себе местного пива, острых акуинси11 к нему и начала задумчиво прихлебывать напиток, вспоминая все, что слышала о здешних обычаях. Её собственные родители знали, конечно, давние ритуалы иджо, но словно стеснялись их, но по крайней мере пытались быть настоящими христианами, так и не приняв учение Махди. Африканцы же, приезжавшие в Аль Джазиру, привозили собой осколки африканских суеверий, которые, переплетались с Обновленным учением и «крестовой» верой старых людей. Власти относились к «идолопоклонству» враждебно, но Закон «Государства Закона» был дыряв, и то здесь, то там курились дурманящие свечи на алтарях, и такие же дети Африки как она, на гортанных африканских языках обращали свои просьбы к баба нла и ориша. Раз уж судьба привела её почти домой, то не вспомнить ли и ей то, что клубилось неясными образами где–то на самом краю памяти, то, что она иногда…

Погрузившаяся в свои мысли, Таонга едва не подскочила на стуле, когда кто–то громко заговорил с ней по–итальянски:

— Вот ты где, а я уже испугалась, что не пришла!

Резко обернувшись, она увидела, как Замиль, подошедшая к её столику сзади, не дожидаясь приглашения, разворачивает стул и садится напротив. Таонга улыбнулась про себя, поняв, что и для той не прошли бесследно первые недели пребыванию в Котону. В своем лиловато–зеленом сарафане до колец и сандалиях на босу ногу, Замиль выглядела так, словно никогда в жизни не прятала лицо за платком. Устроившись на стуле, Замиль подняла руку и громко окликнула официанта, потом повернулась к ней.

– Ты удивишься, Таонга, но я рада тебя видеть, – сказала она с лукавой усмешкой, и Таонга чуть поперхнулась улиткой.

– Неожиданно, – просипела она, – а я–то думала, почему моя давняя подруга давно не пишет. Посидели бы, поболтали за стаканчиком просяного пива.

– Не язви. – Замиль продолжала улыбаться. – В жизни по–разному бывает. Во–первых, мы можем с тобой обе говорим по–итальянски. Во–вторых… нам есть о чем вспомнить, да и проблемы у нас, я думаю, похожие.

Таонга посмотрела на неё с тревожным любопытством. Замиль не изменилась – все так же не любила ходить вокруг да около.

– Ну тогда излагай, – сказала она и сама вдруг ощутила невольное удовольствие от того, что говорит по–итальянски – языке, которые, как ни крути, стал для неё родным. С Салахом они общались только по-арабски, а это так и осталось для неё сложным.

– Что ж, Таонга, ты, думаю, осмотрелась в здешних краях достаточно, чтобы понимать, что здесь, как и у нас, да, как и везде в мире, все упирается в деньги. Это не наш гребаный Халифат, женщине здесь можно многое, но за все надо платить.

Таонга пожала плечами, не зная, как отреагировать на это. Конечно, нужны деньги, этот мир так устроен. Не для того же, чтобы сказать ей это, Замиль её позвала.

– Я думала, как можно заработать и на чем, и, сказать честно, придумывалось немногое, но… – Она замолчала, принимая пиво у хмурого официанта, потом ткнула пальцем в тарелку Таонги: – А что это у тебя за закуска?

– Акуинси. Жареные улитки в остром соусе.

– Cazzo, какая гадость! Так вот. – Замиль с явным удовольствием отхлебнула пиво, и продолжила: – Мне нужны деньги. Да и тебе тоже, верно? Есть те, кто их заплатит.

– За что? – насторожилась Таонга.

– За информацию, – коротко ответила Замиль.

Таонга едва подавила желание выругаться, ощущая, как где–то в глубине сознания замерцала тревожная красная лампочка. Беги – или мало тебе уже было? Но вдруг, словно со стороны, услышала собственный голос:

– Какая здесь может быть у нас информация, мы еще и месяца в Котону не пробыли, не знаем никого и ничего…

– Верно, но мы знаем кое-что о той стране, которую покинули. А именно это им и нужно. – Замиль улыбнулась, победной, как ей казалось, улыбкой, но Таонга вдруг поняла: та тоже напряжена и взвинчена, белой стерве тоже страшно, хотя и хорохорится.

– Давай по порядку. Кому – им, с кем ты говорила, что им нужно и сколько готовы заплатить? – Хотя тревога все еще саднила в душе противной занозой, Таонга невольно заговорила деловым тоном – уж что–что, а обсуждать денежные вопросы она умела.

– Ты слышала о «слепнях»? – спросила Замиль. – Это если я правильно перевела местное словечко на итальянский.

– Это же… – Слово будто царапнуло по памяти, неуловимо знакомое, но она никак не могла понять, где и когда его слышала. – Это что-то связанное с полицией?

– Как я поняла, местная тайная служба, типа наших «хорей», – сказала Замиль беззаботно. Слишком беззаботно, чтобы это могло быть искренне. – Они собирают информацию в том числе о Халифате, и держат в поле зрения тех, кто оттуда уехал. И вот тут мы можем немного подзаработать.

Воспоминание всплыло в памяти, как рекламный лист в Зеркале: она покупает карточки для наладонника, и продавец говорит ей «слепни» все равно за вами следят». Тогда она думала, что неправильно поняла его диалект, но нет – она, оказывается, все поняла правильно. Слепни – подходящее название для тайной полиции. Подходящее настолько, что сомнений нет: от тех, кого так прозвали, надо держаться подальше.

– Плохая идея, Замиль. – Таонга машинально отпила пива, но в этот раз почти не ощутила его вкус. – Тебе не хватило прошлого? Зачем связываться с такими людьми? Да и что мы им можем предложить?

– Предложить как раз есть что. – Замиль нехорошо усмехнулась, её деланная беззаботность вдруг погасла, словно кто–то щелкнул переключателем. Она облокотилась локтями о стол и заговорила быстро, понизив голос, как будто кто–то здесь мог понимать итальянский: – Помнишь, что… что было у меня на наладоннике? Я говорила об этом с человеком, он заинтересовался, но сказал, что мало. Что нужно узнать больше. Потому что сейчас… сейчас там что-то происходит, и мне кажется, мы тоже были в это впутаны. Я, ты, Салах… Понимаешь?

– Нет, не понимаю, – ответила Таонга. С каждым словом Замиль история нравилась ей все меньше и меньше. Нужны ли ей деньги? Конечно, нужны – уж она–то деньгам цену знает, но такой ценой? Опять пытаться продать опасную информацию? Играть с тайной полицией? В её ушах эхом зазвучали яростные крики погромщиков, она как будто снова ощутила гарь, ярость и страх, свой острый мучительный страх.

– Салах муташаррид, ну или был муташарридом. – Замиль продолжала говорить вполголоса, сжимая стакан с пивом так, что костяшки побелели. – Когда я встретила его в… ну там, в Мадине, он уже работал с этими людьми, шейхами. Помог им что-то перебросить в Европу. А потом они решили его убить. И это были те же люди, которые организовали фитна на Острове. Теперь ты понимаешь?

– Понимаю. – Таонга резко отодвинула от себя свой стакан с пивом. – Понимаю, что от тебя надо держаться подальше. Ты, психованная, уже раз навела на нас беду, из–за тебя мы бежали из Марсалы. И теперь успокоиться не можешь? Monsieur! – резко выкрикнула она, поднимая руку, и, когда один из официантов обернулся, провела рукой по воздуху, как будто что-то писала. Тот кивнул, поняв её, и Таонга начала нащупывать кошелек в своей сумочке. «Не слушать, – мелькнуло в её голове, – только не слушать эту сумасшедшую стерву. Расплатиться и уйти».

– А ты, значит, решила успокоиться здесь, да? – Замиль перегнулась через стол и крепко схватила её за запястье. – Таонга, ты же спишь с Салахом. А ты знаешь, во что он впутался? Знаешь, какие слухи идут среди местных магрибцев? О том, кто все это организовал в Аль Джазире и в Европе? А ты все на спокойную жизнь с ним рассчитываешь? Не того ты себе любовничка на старости лет нашла!

– Пусти! – Таонга вырвала руку, подавив желание влепить Замиль оплеуху. – Что ты от меня хочешь, объясни! Зачем тебе Салах?

– Таонга, слушай же! – Замиль заговорила быстрым полушепотом: – Я говорила с Салахом и со Стефано недавно, они следят за тем, что происходит у нас и в этих… Беззаконных землях. Я знаю, что Салаха это мучит, он ведь всегда ненавидел махдистов, знаю, что ему хочется кому–то рассказать…

– Да откуда ты знать–то это можешь?

– Я чувствую людей, иногда – просто чувствую. Не ты одна африканская ведьма. Ты можешь уйти от меня сейчас, а от Салаха–то ты тоже так просто уйдешь? И чем ты тогда вообще тут займешься?

Уже доставшая деньги из кошелька, Таонга нервно мяла в руке пластиковые квадратики с изображенной на них головой леопарда – франки Новой Дагомеи. Нужны ли ей деньги? Всегда были нужны, тут и не спрашивать можно было, да только не о деньгах она подумала перед тем, как заговорила. Перед глазами у неё вдруг встало лицо Салаха, бородатое, хмурое: вот он листает какие–то сводки новостей на наладоннике, вот нырнул в «коридор» и общается там не пойми с кем, вот возвращается вечером, пропахший дымом от шиши, а ей кажется, что их разделяет стеклянная стена. Его что-то мучит, и он не может ей об этом сказать.

– Ты говорила – слухи, что идут среди местных магрибцев, – неохотно выдавила она. – Откуда ты об этом знаешь?

– Может, ты еще не слышала, но я сейчас работаю в ресторане De Koungbe, там они часто собираются. – Замиль немного успокоилась, словно ощутив, что Таонга раздумала немедленно уходить, откинулась на спинку кресла и снова обхватила свое пиво. – Мне было с кем поговорить по-арабски. И да… твоего Салаха там тоже видели. Правда, со мной он не говорил.

В другое время Таонгу бы порадовало то, что Салах не захотел говорить с Замиль, но сейчас её мысли были заняты другим.

– Ты знаешь, о чем они говорили? Может, потом шли какие–то слухи? – Таонга поймала себя на том, что и сама понизила голос, словно в гомоне залитой солнцем ресторанной веранды кто–то мог ловить обрывки разговора на итальянском. – И что до этого твоим… ну, людям, с которыми ты общалась?

– Они следят за магрибцами тут, а особенно за теми, кто бежал из Государства Закона. – Замиль наклонилась к ней. – И за любую информацию готовы платить наличными. Вот смотри…

Таонга увидела, как блеснули её глаза. Словно у рыбака, который почувствовал поклевку – мелькнуло в голове неприятное сравнение. Замиль достала кошелек, изящное изделие из крокодильей кожи, и наверняка дорогое, расстегнула его и достала несколько купюр. Таонга, уже хорошо различавшая местные деньги, чуть не присвистнула – купюры были крупного номинала.

– Салаху тоже неплохо было бы с ними поговорить, – таинственно улыбаясь, продолжила Замиль. – И для него, и для всех нас. Ты должна понимать, что шпиков в этих районах у них хватает, и они уже знают, что среди местных магрибцев появился какой–то мавританец, задающий иногда интересные вопросы.

– Ты сдала его? – сдавленно спросила Таонга, с трудом заставив себя не прицепить к концу фразы «сучка». Может и зря она не ушла сразу же.

– Не сказала им ничего, что могло бы ему повредить, да и мало что, чего бы они сами не знали. – Замиль смотрела в её глаза так искренне и честно, что Таонга практически не сомневалась, что та врет. – Но сказала, что мы знакомы, да. И что я дам возможность поговорить с ним.

– Салах не будет откровенничать с кяфирами, – покачала головой Таонга. – Глупая мысль.

– Не будет, конечно. – Замиль победно усмехнулась, и Таонга поняла – именно к этому та и пыталась подвести весь разговор. – Но этого и не нужно. Есть способ.

Глава седьмая

– Мне это не нравится, да и Стефано тоже не понравится, – Джайда смотрела на Замиль спокойно, но упрямо и даже чуть укоризненно.

Из открытого окна долетал гомон и веяло терпким, телесным ароматом обычного дня в Фиджросе, Джайда сидела на кровати, скрестив ноги, а Замиль, не усидев, вскочила и мерила шагами небольшую комнатку. Она ощущала безумное раздражение, как бывало всегда, когда такой гладкий и стройный в голове план сталкивался с реальностью и не работал.

Джайду она еще с Мадины привыкла воспринимать как спокойного и послушного ребенка, который сделает, что ему скажут. Но все оказалось сложнее, чем ей представлялось. Джайда менялась – давно, но теперь уже не получалось закрывать на это глаза. Их бегство, вся безумная, если разобраться, эпопея, забросившая их на другую сторону мира, не прошла бесследно для ранее мягкой и покорной малийки. И теперь Замиль с досадой осознала, что перед ней не забитое создание, которым она привыкла воспринимать свою подругу, а человек со вполне сложившимся мнением об окружающем мире и том, чего он от этого мира хочет.

– У Стефано много хлопот сейчас, – продолжала Джайда. – Я заходила поговорить с ним на прошлой неделе. Он почти оформил бумаги, нужные для работы, договорился с помощниками, но чего–то не хватает. Я не очень поняла, чего, но ему сейчас не до нас.

– Но он следит за новостями из… с Острова и Беззаконных Земель? – нетерпеливо спросила Замиль.

– Точно следит, – кивнула Джайда, – хотя со мной долго об этом не говорил. Но… Замиль, зачем тебе это? Мы через такое прошли, потому что впутались в дела больших людей. Хорошо хоть живы остались. И вот здесь сейчас спокойно, у нас есть работа, есть жилье. Зачем ты опять куда–то лезешь? Я не хочу.

Замиль вздохнула. Порой ей казалось, что она жонглирует несколькими шарами сразу, и пытается не уронить ни один. Кое–как уломав Таонгу поговорить с Салахом (хотя бы не передумала), она теперь должна была убеждать Джайду, или же сама говорить со Стефано, в надежде сделать его орудием своего плана. Не говоря уже о Салахе – согласится ли он поговорить с имамом?

Новая роль – роль осведомительницы «слепней», волновала и будоражила Замиль одновременно. Уж это поинтереснее, чем плясать одни и те же пляски вечер за вечером, пока похотливые мужики пытаются поиметь тебя глазами! Да и аванс, который она уже успела потратить, разогревал надежды.

– Вот тебе вперед, сто дагомейских франков, – сказал ей тогда Адедайо, – но ты должна убедить этого Салаха встретиться с имамом. Узнать, есть ли у твоего Стефано какие–то связи с Сицилией и «старыми людьми» там. Но пока главный для нас – Салах. Ну и конечно – слушай разговоры в De Koungbe. Арабский ты знаешь, а там у вашего брата из–за местных богомерзких напитков, бывает, развязывается язык. Покажи, что наши деньги не были выброшены на ветер.