Истинная моего вечного сердца

Истинная моего вечного сердца

Истинная моего вечного сердца

Пролог

Я бежала по чёрному длинному коридору, еле дыша. Нет, я не запыхалась — моё натренированное тело было выносливым и крепким. Но коварный страх полностью сковал меня, лишив способности ясно мыслить.

Я — миротворец, сильнейший маг. Но сейчас моя сила могла сыграть против меня, а ещё хуже — оказаться использованной в дурных целях, чтобы навредить кому‑то. А этого я допустить совершенно не могу: моя природа заключается в сохранении, а не в уничтожении.

Психованные фанатики уже давно выслеживали меня — и, похоже, чем‑то опоили. Никакая магия меня не берёт: в ход, скорее всего, пошёл какой‑то особо хитродействующий яд или иное вещество. Они принесли меня в этот дом, чтобы совершить страшный обряд — изменить направление моей силы и обратить её во зло: против людей и всех живых существ. Я должна была срочно что‑то предпринять, чтобы моя сила не попала в их руки. Этого категорически нельзя было допускать.

— Это всё бесполезно, миротворец! Ты уже здесь, и мы всё равно проведём обряд, возьмём верх над этим миром с помощью твоей силы. Тебе уже ничего не поможет: ты слаба физически, и скоро твоё сознание спутается настолько, что даже твои силы не спасут тебя. Смирись со своей печальной участью! — зловещий крик доносился до меня издалека.

Но я не могла этого допустить. И вдруг единственно возможное решение, единственный верный путь пришёл мне в голову.

Этим решением стало отправиться в пристанище душ. Я оставила своё тело и переместилась в бестелесное состояние — во временный дом для душ, чтобы найти выход из сложившейся ситуации. Миротворец бессмертен, поэтому я бродила в поисках способа вернуться в мир живых. В своё тело мне уже было нельзя, но я не могла забрать любое: главным для меня оставалось никому не навредить.

Мои скитания длились уже несколько часов или дней — я потеряла счёт времени. И мне уже начало казаться, что я останусь здесь навсегда, когда я заметила очень грустную девушку. Она сидела, поджав коленки, и плакала навзрыд. Я чувствовала её боль — и мне вместе с ней стало очень горько.

— Привет, — тихо произнесла я.

— Привет, — отозвалась она, не поднимая глаз.

— Почему ты плачешь, милое дитя? — спросила я, стараясь вложить в голос всю теплоту, на которую была способна.

— Я — Лили, и я просто плачу, потому что мне очень больно, — ответила она мне.

— Лили, почему тебе так больно? — мягко уточнила я.

— Потому что я спрыгнула с высокого дерева и, кажется, убила себя, — отвечала она сквозь слёзы.

— Мне очень жаль, Лили. Тебе до сих пор больно? — Я осторожно погладила её по волосам.

— Мне тоже жаль… Но моему телу больше не больно. У меня болит сердце и душа, — прошептала она.

— Ты жалеешь о своём поступке или тебя кто‑то обидел, Лили? — спросила я.

— Нет, не обидел. Но меня никто не любил, а мне так хотелось, чтобы меня просто любили, понимаешь? — шмыгала носом она.

— У тебя не было близких? Ты была сиротой? — спросила я, пытаясь глубже понять историю этой девушки.

— Нет, у меня была мама, которая мною не интересовалась и не принимала меня такой, какая я есть, и папа, которому вообще всегда было на меня всё равно. А ещё брат, которого мои родители всегда любили больше, чем меня, — гордились им, восхищались. А ещё жених, которого выбрал для меня оракул. Для него я стала насмешкой, издёвкой: ему было на меня наплевать, он считал меня никем, недостойной его, — рассказала она мне свою беду и ещё сильнее заплакала.

— Лили, я чувствую, что твоё тело ещё живо, и ты можешь вернуться. Оно зовёт тебя, Лили. Вернись в свою жизнь — никогда не поздно всё исправить, — сказала я. Я говорила правду: я чувствовала, что её тело живёт и призывает душу обратно. Она могла вернуться — не всё ещё было потеряно.

— Я не хочу возвращаться, — резко и решительно ответила она. И её заявление не было выражением минутной слабости или попыткой привлечь внимание. Она была уверена в том, что говорит, и искренне не желала возвращаться.

— Ты не хочешь жить? — Я всё‑таки хотела узнать больше и, может быть, как‑то помочь или повлиять на её решение.

— Я хочу жить, но я не хочу возвращаться в свою жизнь — ни за что. Даже не уговаривай: лучше я останусь здесь навсегда или исчезну, но не вернусь туда, к ним, — ответила она. Ей было настолько больно, что она готова была остаток существования своей души провести в этом тоскливом месте.

— Но твоё тело ждёт тебя всё равно. Рано или поздно какая‑то душа придёт в твоё тело, Лили. Вдруг это будет кто‑то плохой, кто‑то, кто может принести боль твоим близким? — озвучила я ей возможную судьбу её тела.

— Мне всё равно, кто угодно может вселиться в моё тело — мне не жалко. Только пусть это буду не я. Может быть, ты хочешь? — вдруг ошарашила она меня.

— Лили, но это очень сложно, и это необратимо, понимаешь? Ты не сможешь вернуться в своё тело — никогда, понимаешь? — Видимо, мне её послала сама судьба, но я всё равно хотела, чтобы её решение было взвешенным.

— Пусть будет так. Ты хорошая и сильная — живи. Может быть, ты сможешь всё изменить, и тебе там будет хорошо, — схватила она меня за руки и даже перестала плакать. Её глаза умоляли меня согласиться.

— Лили, ты хорошая девушка. Хочешь, я подарю тебе другую жизнь? — вдруг у меня возникла идея.

— Да… Но смогу ли я там? Будут ли меня там любить? — заинтересовалась она.

— Будут. Очень сильно, — с этими словами я своей силой отправила её в тело маленькой пятилетней девочки, которая неудачно упала с лошади: её душа выскользнула из тела и исчезла. Эту маленькую девочку в мире живых держала на руках безутешная мать. Лили в этой семье точно будет хорошо — её точно будут любить. Это был мой подарок для неё взамен на то, что она сделала для меня.

И только я успела об этом подумать, меня вихрем закрутила моя сила и отправила обратно в мир живых.

Пробуждение

Я вернулась. Сначала я была словно маленькая мигающая точка в огромной, бесконечной вселенной. Эта точка не сразу, а постепенно становилась более уверенной, крепкой, обретала силу — и начала увеличиваться в размере. А затем я открыла глаза.

В комнате было душно, но из окна лился солнечный свет — такой тёплый и нежный, что мне непременно захотелось до него дотронуться. Я подняла правую руку и потянулась к лучам солнца. От моего ещё неловкого движения в солнечном свете заблестел пылевой вихрь. Всего лишь частички пыли, хаотично кружившие в воздухе, оказали на меня поразительный эффект: видимо, стоило умереть и заново возродиться, чтобы теперь просто наслаждаться этими элементарными, но такими удивительными вещами.

Рука Лили — а теперь моя — была очень изящной: нежная кожа, тонкие пальцы… И просто ужасный маникюр: ярко‑розовые длинные ногти, заострённые на концах. Этот маникюр никак не вязался с той Лили, которую я встретила в Пристанище душ. Она была такой милой и нежной, но разбитой и никому не нужной. Я вспомнила о ней и мысленно поблагодарила за новую жизнь, которую она мне подарила.

Я решила, что нужно срочно встать и осмотреться, но пока это оказалось для меня очень непросто. Тело не слушалось, словно не хотело отдавать себя мне. Моя сила была велика, но это тело, видимо, оказалось храбрым и куда более упрямым — оно привыкало ко мне, сопротивлялось. И вот, спустя пару минут и тонны усилий, я всё‑таки смогла сесть.

Осмотрев комнату, я пришла в шок. Ярко‑розовые обои, чёрное постельное бельё, на стенах — какие‑то безумные, агрессивные постеры. «Лили!» — мысленно воскликнула я. Ни за что бы не подумала, что эта нежная девочка могла быть такой провокаторшей! Она явно пыталась привлечь к себе внимание — и своим внешним видом, и всем, что её окружало. «Как же тебе, детка, не хватало внимания от близких людей…» — пронеслось у меня в голове. — «Ну что же, посмотрим, что у тебя там за семейка».

Одно меня радовало: теперь у Лили всё будет хорошо. Я отплатила ей сполна и отправила в любящую семью. Лили отдала мне свою жизнь, а я подарила ей новую — счастливую.

Мне казалось, что там, в Пристанище душ, она многое о себе рассказала, но сейчас я понимала: это не так. Её комната буквально кричала о протесте: «Посмотрите на меня! Я не такая, как вы! Обратите на меня внимание!»

Что смогли мне рассказать воспоминания её тела? У Лили была мама — домохозяйка, ведьма со средними природными силами. Отец работал в Министерстве магии и занимал хорошую должность — он был выдающимся боевым ведьмаком. Ещё у неё был брат, на которого молилась вся семья: в свои 30 лет он уже дослужился до генерала лётного войска, и о его боевых способностях, по воспоминаниям Лили, ходили легенды.

Семья Лили жила в достатке, и она сама ни в чём не нуждалась. Её пристроили учиться в Академию магии в надежде, что у неё появятся силы. Но к концу первого года всем стало ясно: на Лили природа «отдохнула» — способностей у неё не оказалось. Из‑за этого положение Лили в семье сразу ухудшилось, и жизнь для неё стала невыносимой. Но так ли это на самом деле? Неужели родители резко разлюбили дочь из‑за отсутствия у неё магических сил?

Ко всем прочим неудачам в жизни Лили добавился ещё и жених. Про него её остаточные мысли буквально кричали в моей голове. Он был могущественным вампиром — что казалось странным. Возможно, это была договорная помолвка, но Лили рассказывала, что пару выбрал оракул, который ежегодно подбирает союзы. Как оракул мог создать такой союз? Могущественный вампир и ведьма без способностей… Он бессмертен, а она — нет. Может, это был какой‑то сбой или чьи‑то проделки? Но я впервые стала свидетелем ошибки оракула.

Я поняла, что жених вовсе не воспринимал Лили как невесту. У него была спутница — или любовница, а может, их было несколько: Лили точно не знала. Он не оказывал ей никакого внимания, и они виделись всего пару раз: на помолвке и однажды он заезжал к ним домой — по делам, к отцу Лили. Вот и всё. Но Лили этих двух встреч оказалось достаточно: она влюбилась в своего жениха моментально. Конечно, ведь он вампир — красивый, холодный, недосягаемый.

Кстати, в своей прошлой жизни миротворца я о нём не слышала и никогда с ним не пересекалась. Так ли он был могущественен — или это просто так виделось Лили? Или мы с ним существовали в разных частях нашего мира?

Насколько я помнила, со дня помолвки Лили и её жениха прошло уже 11 месяцев. Значит, через месяц помолвку можно разорвать, если я смогу доказать, что они безразличны друг к другу. А насколько я поняла, так оно и было: они жили на разных территориях, не общались, у него была другая женщина. Собственно, закон о расторжении помолвки в таких случаях разрешал это сделать — даже несмотря на то, что пару озвучил оракул.

— Госпожа Лили, вы проснулись? — тихий голос прервал мои раздумья.

— Да, — ответила я и не узнала свой голос. Точнее, он звучал немного непривычно для меня, но отдалённо был похож на мой прежний.

— Вам что‑нибудь нужно? — продолжала тем же тихим голосом милая девушка в униформе.

— Нет, всё в порядке, — ответила я и попыталась рассмотреть девушку: небольшой рост, милое лицо, светлые волосы.

— Госпожа, вы на меня так странно смотрите, будто не узнаёте, — как же быстро она меня рассекретила! А я‑то хороша — уставилась на неё и сама себя выдала. — Видимо, вы очень сильно ударились головой?

— Да, я ударилась головой? — решила я быстро воспользоваться шансом, который подкинула мне эта девушка. Можно сослаться на лёгкую — или не очень — амнезию, и тогда меня никто сразу не рассекретит.

— Да вы же упали с дерева и сильно ударились головой. Охрана вас принесла сюда где‑то около часа назад, — поведала мне девушка.

— И что было дальше? — решила поинтересоваться я.

— Ничего, вы просто спали. Приходил врач вашей мамы, осмотрел вас и сказал, что всё в порядке, что вам нужно немного отдохнуть, — объяснила она мне, а потом тихонечко добавила: — Он ещё сказал, что могут быть небольшие последствия.

— Какие? — продолжала я игру, которая меня как нельзя кстати устраивала.

— Что вы можете потерять память… или что похуже, — она присела ко мне на кровать и продолжила: — Но вы не переживайте, я рядом, я с вами. Меня зовут Милана, я ваша служанка и немного подруга. Если вы что‑то забыли, я вам обязательно напомню.

— Спасибо, Милана, — сказала я ей и вложила в это слово гораздо больше, чем оно могло в себе нести. Я почувствовала её искренность: она и правда любила Лили и переживала за неё. Несмотря на то, что Лили не до конца верила своей служанке, я ощутила её неподдельную заботу — а это значило только одно: мои силы миротворца начали проявляться, ведь я могла видеть людей насквозь.

— Если вам что‑нибудь будет нужно, вы только скажите, — ответила она мне с нежной улыбкой.

— Для начала давай перейдём на «ты», — предложила я, но, заметив её сомнения, сразу же добавила: — Хорошо, давай только между нами, здесь, в этой комнате. Это будет наш с тобой секрет — будем подружками только здесь.

— Хорошо, — закивала она одобрительно.

— Милана, скажи, пожалуйста, я бы хотела переделать маникюр, — разглядывая свои отталкивающие и опасные ногти — а точнее, когти — спросила я.

— У вас… ой, у тебя же совсем новый маникюр, Лили. Ты его два дня как сделала, — удивлённо уставилась на меня Милана. Видимо, когти были постоянным атрибутом Лили.

— Что‑то он мне разонравился, — ответила я ей. На самом деле он мне не нравился совершенно: в своей прежней жизни я предпочитала вообще не красить ногти. Поэтому мне срочно требовалось отрезать эти когти, чтобы не поранить ими себя или кого‑то ещё.

— Я позову мастера, без проблем, — улыбнулась она.

— Мастер придёт сюда? — спросила я. Хотя я знала, что у Лили очень обеспеченная семья, тот факт, что мастер маникюра приходит домой, немного меня удивил.

— Так, видимо, амнезия у тебя нелёгкая, но ничего. Ваша… ой, твоя мама очень любит за собой ухаживать, и на третьем этаже у вас есть свой салон красоты — настоящий. В общем, всё, что хочешь, имеется: есть постоянный мастер и её помощники, которые придут по любому зову.

— Понятно, хорошо. Тогда мне нужен будет мастер по маникюру сегодня, — решила я воспользоваться привилегиями жизни Лили. Почему бы и нет? Мне только нужно привести себя в привычный вид — и я сосредоточусь на своих силах, чтобы поскорее вернуться к прежней жизни.

— Будет сделано. Я тогда пойду? — спросила Милана и, получив мой одобрительный кивок, покинула комнату.

Точнее, не комнату — логово какого‑то панка, рок‑звезды или трудного подростка. Комната Лили не переставала меня удивлять: если розовый цвет ещё был хоть как‑то логичен (хотя и слишком ярок), то обилие чёрного сводило меня с ума. «Интересно, а ремонтники у них тут имеются? Лёгкий ремонт мне бы точно не помешал», — подумала я. Но все мысли о чёрном цвете и ремонте мгновенно испарились, когда я подошла к зеркалу.

— Вот чёрт! — выругалась я вслух. Моё любимое ругательство осталось со мной.

На меня смотрела красивая девушка, но у неё были ярко‑розовые волосы, чёрная помада и огромные стрелки. Да уж, Лили не переставала меня удивлять! Там, в Пристанище душ, её душа была совсем другой: светлые волосы и нежное лицо без макияжа. А сейчас в отражении на меня смотрела просто королева провокации.

Одета я была в чёрную водолазку с длинным рукавом и огромные чёрные штаны — и это в тридцатиградусную жару! Теперь понятно, почему мне было так жарко и душно.

Когда я была миротворцем — точнее, в своей прошлой жизни — я старалась не привлекать внимания. Единственное, что могло выделить меня из толпы, — это фиолетовые глаза. Но они были у многих, не только у миротворцев. Хотя, может, у всех миротворцев и не было таких глаз — я не могла этого знать наверняка, потому что была одна, единственная в своём роде. Сколько было миротворцев до меня, я тоже точно не знала, но, судя по книгам истории, я была не первой.

Многие вообще думали, что миротворец — это легенда, сказка о герое, который может так много, что останавливает целые войны силой в одиночку. Но это не было легендой: я обладала неимоверной силой и могла остановить войну. Если бы не те психованные фанатики, я бы так и осталась в своём прежнем теле. Но выхода у меня не было, а поскольку убить миротворца невозможно, я начала новую жизнь.

Я начала искать глазами шкаф с одеждой, чтобы переодеться, но его не было. В этой закрытой водолазке я буквально не могла дышать — мне срочно нужно было её снять, что я и сделала. И только оставшись в нижнем белье, я поняла, почему Лили так одевалась: на руках и ногах остались следы её боли и депрессии. Бедная Лили… Зачем же ты так с собой? Полоски были и свежие, и старые — уже превратившиеся в тонкие шрамы.

Мне так сильно захотелось снова её обнять. Неужели никому не было дела до её эмоционального состояния? Что же за люди её окружают?.. Я прикоснулась к нежной израненной коже, и в моих руках появилось лёгкое золотое свечение: ко мне возвращался дар целительства. Он был ещё слаб, но его хватило на то, чтобы стереть с почти прозрачной кожи следы девичьей боли.

Теперь, когда кожа рук и ног была чистой, без шрамов, я продолжила искать одежду. Напротив большой кровати с чёрным балдахином были две двери: та, что слева, вела в ванную, а та, что справа, — в небольшую гардеробную. Найдя её, я очень обрадовалась, но, как оказалось, радоваться было рано: вся одежда была примерно в одном стиле — чёрная, мешковатая, безразмерная и почти вся закрытая.

«Так, — подумала я, — мне не только нужна новая причёска и маникюр, мне нужна новая одежда. Кажется, я вошла во вкус».

Немного порывшись в вешалках, я всё‑таки откопала лёгкое платье — чёрное, но в маленький розовый цветочек, — и это не могло не радовать. Платье было милым и очень женственным. Надев его, я покрутилась перед зеркалом: фигура у Лили была что надо — осиная талия, грудь хорошего размера, скорее всего, третьего, и длинные красивые ноги.

Мне, конечно, предстояло много работы над телом: всё‑таки тело миротворца должно быть физически сильным и выносливым. Но мне совершенно точно повезло с фигурой, а причёску легко исправить. С заметно улучшившимся настроением я пошла искать Милану, чтобы попросить позвать мне ещё мастера по волосам.

Новый дом

Практически на цыпочках я шла по огромному просторному коридору и поймала себя на мысли, что задерживаю дыхание — будто малейший звук мог нарушить хрупкое равновесие этого момента. Лёгкое волнение расплывалось по моему телу, словно невидимая волна, а сердце бешено стучало, отбивая неровный ритм. Я — миротворец, воин, сильный маг, который одним движением руки сбивал с ног великанов, — впервые так сильно нервничала. Точнее, волновалась — это странное чувство смущало меня, выбивало из привычной колеи.

Возможно, я нервничала, потому что впереди меня ждало знакомство с новой семьёй, с новой жизнью и с новыми обстоятельствами — всё это требовало адаптации, принятия решений, выстраивания новых связей. Но где‑то в глубине души я точно знала: моё сердце так сильно колотится не по этой причине. Оно что‑то чувствует — что‑то приближается, что‑то странное и волнующее, словно предвестие перемен. Мне срочно нужно было собраться и взять себя в руки: у меня была цель, и нужно было к ней идти, несмотря на сомнения и страхи.

— Лили! — окликнул меня женский голос из‑за спины.

— Да, — ответила я, не оборачиваясь: я не знала, кто передо мной стоит, и это, по моему мнению, был самый подходящий ответ — нейтральный, осторожный.

— Лили, я рада, что ты в порядке, — одарила меня дежурной, натренированной улыбкой эта красивая женщина. Я без стеснения рассматривала её: длинные прямые жгучие чёрные волосы, аккуратно уложенные, большие карие глаза с едва заметными морщинками в уголках, отличная фигура — видно, что она не молода, но находится в прекрасной форме. От неё исходило лёгкое зелёное свечение — едва уловимое, но отчётливое. Глазам миротворца было доступно то, что не было доступно другим: я видела свечение силы. Зелёное свечение этой женщины указывало, что она обладательница природной силы — и я была уверена, что она ведьма, причём весьма опытная.

— Мама… — сопоставив все факты, я поняла, что передо мной мама Лили. В голове мгновенно сложилась картина: её манеры, тон голоса, то, как она держалась — всё указывало на родство.

— Лили… — она была в смятении, ей было неуютно под моим изучающим взглядом. И я была уверена на сто процентов: она заметила перемену во взгляде Лили. Теперь это были мои глаза — не глаза нежной девочки, потерявшейся в своих чувствах и эмоциях, а глаза уверенной в себе женщины, привыкшей принимать решения и отвечать за них.

— Я искала Милану, — решила я начать разговор и прервать наше молчаливое изучение друг друга.

— Для чего она тебе? — это был странный вопрос. Ведь Милана была моей служанкой, и я была совершенно уверена: эта прекрасная женщина спросила это не просто так. Она хотела что‑то выяснить, зацепиться за какую‑то деталь, проверить меня. Её природные силы подталкивали её к этим сомнениям — она нутром чувствовала, что что‑то в Лили изменилось, и это её настораживало.

— Я просила её вызвать мастера по маникюру, — ответила я коротко, стараясь говорить спокойно и уверенно.

— Что не так с твоим маникюром? Ты его недавно только сделала, — говорила она и осторожно подходила ко мне, внимательно изучая моё лицо. Интуиция ей не врала: я была той, кого стоит остерегаться, — моя магия, моя сущность ощущались даже без явных проявлений.

— Я хочу сделать маникюр поспокойнее, — начала я, а затем, видя её недоумение, добавила: — И ещё кое‑что… — Правая бровь моей новой мамы удивлённо поплыла вверх. — Я хочу перекраситься в шатенку и…

— Лили! — перебила она меня. — Ты что, и правда ударилась головой?

— Да, мама, — опустила я глаза и разорвала наш зрительный контакт, стараясь выглядеть виноватой и растерянной.

— И это прекрасно, дочь, — неожиданно улыбнулась она. — То есть я имею в виду, что я рада, что ты возвращаешься к нам из своего подросткового бунта. Видимо, падение с дерева как‑то повлияло на тебя.

— Скорее всего, так оно и есть, — кивнула я. — Ещё кое‑что: мне нужно прикупить немного одежды, — скромно попросила я, стараясь придать голосу мягкость, свойственную Лили.

— Конечно! Да что же это за праздник такой?! — захлопала она в ладоши, искренне радуясь. — Всё что угодно, Лили! Сейчас же позову мастера, а потом поедем за покупками.

— Хорошо, мама, — улыбнулась я ей в ответ. Для этой женщины так мало нужно было для счастья: ей просто хотелось, чтобы дочь была похожа на неё, разделяла её ценности, следовала её примеру. Всё так просто… Почему же они с Лили не могли найти общий язык раньше? Возможно, проблема была не только во мне, но и в их взаимном непонимании, в разных взглядах на жизнь.

— Может, нужно что‑то ещё? Скоро ведь приём, — вопросительно уставилась она на меня, ожидая реакции.

— Какой ещё приём, мама? — спросила я её, чем явно удивила. Резко решив исправить ситуацию, я добавила: — Я, видимо, забыла… Ударилась головой, вот и вылетело из памяти.

— Да, точно. Каждый год в нашем доме проходит приём в честь твоего брата. Ты же помнишь брата? — заглядывая прямо в душу, спросила она, словно пытаясь прочесть мои мысли.

— Конечно, помню, — натянула я милую улыбку. — Через сколько дней приём? Мы же успеем подготовиться? Внутри же я похолодела: вот приёма мне только ещё не хватало! Хорошо, что в прошлом теле я успела посетить парочку подобных мероприятий и знала, как себя вести и что делать на таких светских раутах — правила этикета, манеры, умение поддерживать беседу… Всё это было мне знакомо, но от этого не становилось легче.

— Он уже в воскресенье, но я думаю, мы успеем сшить тебе платье под новый цвет волос, — сказала она и положила свои красивые ухоженные руки на мои плечи. — Лили, у тебя очень красивая фигура, почему ты так долго скрывала её, милая?

— Теперь всё будет по‑другому, мама, — ответила я ей то, что она точно хотела услышать, и дотронулась до её руки своей. Я почувствовала материнскую любовь в её прикосновении: она любила Лили — возможно, не так, как хотела Лили, но совершенно точно любила. В этом не было фальши, только искренняя привязанность и забота.

— Конечно, дорогая, я так рада, — в её глазах блеснула слеза. Нет, она не скатилась по её щеке, но она точно была — едва заметная, дрожащая на ресницах. О чём так безмолвно плакала эта женщина? От радости, что её дочь потянулась к ней? Или она поняла, что Лили изменилась — и это вызывало у неё смешанные чувства? Мне до боли в сердце стало её жаль, и именно в этот момент я твёрдо решила, что она никогда не узнает, что я больше не Лили. Потому что я чувствовала: эта новость принесёт ей слишком много боли, разбередит старые раны, разрушит хрупкую надежду, которая только начала зарождаться.