Бармен

Это был не вопрос. И она не ответила.

Потому что в следующую секунду он коснулся губами её шеи — того места под ухом, где кожа была тонкой и чувствительной, где бился пульс. Яна вздрогнула всем телом. Не от холода — от разряда, который прошёл сквозь неё, от затылка до кончиков пальцев.

Его губы были тёплыми. Нежными. Он не спешил — он изучал её, как изучают карту незнакомого берега, сантиметр за сантиметром. Поцелуй за ухом. Под скулой. На изгибе шеи, где плечо переходит в ключицу. Яна чувствовала, как её голова сама откидывается назад, на его плечо, как веки тяжелеют, а дыхание становится рваным. Её тело реагировало раньше, чем разум успевал включиться.

— Андрей, — выдохнула она.

— М?

Его ладони легли на её плечи и медленно, очень медленно заскользили вниз, по рукам, до локтей, до запястий.

Он развернул её к себе — мягко, но без колебаний. Теперь она стояла лицом к нему, зажатая между поручнем и его телом. Его глаза в свете звёзд казались чёрными. Зрачки расширились, поглотив синеву, и в них отражалось небо.

— Правила игры изменились, — сказал он.

— Какие правила?

— Ты выбрала кавалера. — Он взял её лицо в ладони — большие пальцы легли на скулы, остальные скользнули по коже. — Ты его выбрала в ту секунду, когда подошла к бару.

— Ты сказал, что вне конкурса.

— Я соврал.

И он поцеловал её.

Это не был пробный, осторожный поцелуй — такой, когда сначала касаются губами и смотрят на реакцию. Нет. Он целовал её так, словно ждал этого весь вечер, всю неделю, всю жизнь. Глубоко, жадно, с той же хищной точностью, с какой смешивал коктейли — словно знал, как нужно нажать, где замедлиться, где усилить напор. Его губы были жёсткими и одновременно мягкими, и от них пахло солью и аперолем. Его язык скользнул по её нижней губе, раздвигая губы, и Яна ахнула, впуская его.

И мир исчез.

Не было больше корабля, не было ветра, не было Млечного Пути над головой. Были только его руки — в её волосах, на её талии, притягивающие её так близко, что она чувствовала каждый сантимер его тела сквозь тонкую ткань платья. Были его губы — требовательные, жаркие, не оставляющие места для сомнений. Был его стон — низкий, вибрирующий, который он выдохнул ей в рот, когда она запустила пальцы в его волосы и сжала их в кулаке.

Это было похоже на взрыв. На падение в ледяную воду. На вспышку — ослепительную и обжигающую.

Она не помнила, как они оказались внутри. Только коридор — тусклый свет, двери кают, мягкий ковёр под босыми ногами. Только его рука, сжимающая её ладонь. Только его дыхание, срывающееся и частое, у её виска.

Дверь. Ключ-карта в его пальцах. Щелчок замка.

Дверь захлопнулась за ними с глухим, окончательным щелчком, отрезав коридор, палубу, весь остальной мир. В каюте было темно — только лунный свет сочился сквозь иллюминатор, расчерчивая пол серебряными полосами, — и тихо, если не считать их дыхания: её — сбитого, рваного, и его — низкого, тяжёлого, как будто он только что пробежал несколько палуб, не останавливаясь.

Андрей не стал включать свет. Вместо этого он прижал её к стене — и Яна почувствовала, как его ладони легли на её бёдра, сжали, приподняли. Она охнула, прижимаясь к нему инстинктивно, как будто тело знало, что делать, даже когда разум отключился напрочь. Он поймал её губы — всё так же жадно, с той же властной голодной уверенностью, — и она услышала собственный стон, приглушённый его поцелуем, вибрирующий где-то в горле.

— Я думал об этом, — проговорил он, отрываясь от её рта и спускаясь губами по шее, к ключицам, к ложбинке между грудей, которую открывало платье, — с той секунды, как ты села за мою стойку.

— Врёшь, — выдохнула она.

— Поверь.

Его пальцы нащупали молнию на её платье — сбоку, под рукой, — и потянули вниз медленно, слишком медленно. Ткань разошлась с тихим шелестом, и он стянул платье с её плеч, позволяя ему соскользнуть к ногам лужицей шёлка. Теперь на ней оставалось только бельё — простой чёрный комплект, который она выбирала утром, даже не подозревая, что к ночи он окажется под прицелом этих синих глаз.

Андрей отступил на полшага. Всего на полшага — ровно столько, чтобы посмотреть. И она увидела, как что-то тёмное, почти звериное мелькнуло в его взгляде. Его челюсть сжалась. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул.

— Ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь? — спросил он.

Голос у него сел — стал ниже, томнее, словно каждое слово приходилось выталкивать сквозь стиснутое горло.

— Понятия не имею, — честно ответила Яна. — Но мне нравится.

Он усмехнулся коротко и в одно движение стянул футболку через голову. Она упала куда-то в темноту, и Яна наконец увидела то, что до этого только угадывалось под тканью. Широкие плечи. Рельефная грудь, переходящая в пресс — не бугрящийся, не как у того качка у бассейна, а сухой, поджарый, как у пловца. Светлые волосы рассыпались по плечам, и в лунном свете он выглядел как пират, сошедший со страниц какого-то опасного романа.

— Иди ко мне, — сказал он.

И она пошла.

Их тела столкнулись посреди каюты — кожа к коже, жар к жару. Её ладони легли на его грудь, чувствуя, как быстро бьётся сердце под рёбрами. Быстрее, чем она ожидала. Он не был спокоен. Он был натянут до предела, как струна, которая вот-вот лопнет, и это понимание отозвалось в ней волной ответного возбуждения.

Он подхватил её на руки и бросился с ней на кровать. Матрас прогнулся под их общим весом, простыни оказались прохладными, хрустящими, пахнущими крахмалом и морем. Андрей навис над ней, опираясь на локти, и провёл носом по её щеке — вдохнул, словно запоминая запах. Его губы нашли мочку её уха, прикусили — не больно, но ощутимо — и Яна судорожно выдохнула.

— Тебе идёт, — прошептал он, — когда ты теряешь контроль.

— Я не теряю.

— Теряешь. — Его пальцы скользнули по её животу, едва касаясь, и она почувствовала, как мышцы сокращаются под его ладонью. — Ты сейчас дрожишь. Вот здесь. — Он погладил ложбинку у неё под рёбрами. — И здесь. — Его рука легла на внутреннюю сторону её бедра. — И дышишь ты так, будто пробежала марафон.

— Андрей…

— Что? — он поднял голову, и их взгляды встретились. В его глазах, тёмных и блестящих, читался немой вопрос. Он всё ещё спрашивал разрешения.

— Если ты сейчас остановишься... — сказала она, хватая его за плечи.

— Я не собираюсь.

Он стянул с неё остатки белья быстрым движением, и его губы прошлись по её телу сверху вниз: ямочка у горла, ключица, грудь (и она всхлипнула, когда его язык обвёл сосок), рёбра, живот, тазовые косточки. Каждое прикосновение было точным, выверенным, как будто он изучил её тело заранее и знал все нежные места.

Когда он скользнул пальцами между её бёдер, она вцепилась в простыню. Когда его губы заменили пальцы, она выкрикнула — приглушённо, в сгиб локтя, не в силах выносить эту сладкую пытку молча. Он поднял голову, и в лунном свете она увидела его улыбку — довольную, почти мальчишескую.

— Я же говорил, — произнёс он, возвращаясь к ней, накрывая её тело своим. — Ты теряешь контроль.

И тогда он вошёл в неё.

Мир схлопнулся до размеров этой каюты. До размеров его тела, двигающегося в ней. До частоты его дыхания, горячего и сбитого, у её виска. Он двигался мощно, глубоко, но не грубо — с той самой хищной точностью, которую она заметила в нём с самого начала. Каждый толчок был рассчитан, каждый ритм — настроен на её отклик. Он смотрел на неё — не отрываясь, не моргая, — и в его глазах она видела не только желание. Что-то ещё. Что-то, от чего у неё перехватывало дыхание сильнее, чем от происходящего.

Его светлые волосы прилипли ко лбу. На скулах выступил румянец. Он был красив — невыносимо, невозможно красив — и он был в ней, и всё это было похоже на сон, от которого она не хотела просыпаться.

— Яна, — выдохнул он, и впервые за весь вечер его голос дрогнул.

Собственное имя, произнесённое этим хриплым, срывающимся шёпотом, подействовало на неё как спусковой крючок. Оргазм накрыл её волной — жаркой, всепоглощающей — и она вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи. Андрей поймал этот крик губами, целуя её глубоко и жадно, и через несколько толчков кончил сам — со стоном, который она проглотила, как самый дорогой глоток.

Они лежали, переплетённые ногами и руками, пытаясь отдышаться. Его сердце колотилось у её груди — быстро-быстро, — и она чувствовала, как его пульс отдаётся в её собственном теле. За иллюминатором всходило солнце, окрашивая воду в бледно-розовый, и первые чайки уже начинали свою перекличку.

— Знаешь, — пробормотала она, всё ещё не открывая глаз, — я, кажется, переоценила свои способности.

— В каком смысле?

— Я думала, что продержусь в этой игре дольше. А сдалась в первый же вечер.

Он тихо рассмеялся и прижал её к себе крепче.

— Это не ты сдалась. Это я мухлевал.

— Как?

— Я знал, что ты выберешь меня, с того самого момента, как ты села за стойку.

— Самоуверенный.

— Просто опытный. — Он поцеловал её в макушку.

Она приподнялась на локте и посмотрела на него — на его расслабленное, умиротворённое лицо, на полузакрытые глаза, на его губы.

— Ты очень странный бармен, Андрей.

Она улыбнулась и уткнулась носом в его плечо. Пахло морем, солью и — теперь уже — ею.

И это было лучшее, что случалось с ней за очень, очень долгое время.

Глава 2. Территориальные воды

Яна проснулась от запаха кофе.

Не того, что варят в промышленных кофемашинах на завтрак в общей столовой — жидкого, горьковатого, с привкусом пережжённого зерна. А настоящего. Свежесваренного. С нотами шоколада и чего-то орехового. Этот запах пробрался в её сон, вытянул из тёплой темноты и заставил разлепить веки.

Первое, что она увидела — чашка. Белая, с золотым ободком, из которой поднимался пар. Чашка стояла на прикроватной тумбе, а рядом с ней примостилась тарелка с круассанами — двумя, маслянисто-золотистыми, ещё тёплыми, судя по тому, как таяли на них крошечные квадратики масла.

Второе, что она увидела — Андрей.

Он сидел в кресле у иллюминатора, одетый только в свободные шорты, и читал что-то на телефоне. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь стекло, золотил его плечи, путался в растрёпанных волосах и очерчивал профиль — острый, скульптурный, такой, за который любой скульптор отдал бы правую руку. Он не заметил, что она проснулась: его брови были чуть сведены, большие пальцы быстро скользили по экрану, и весь он казался удивительно сосредоточенным для человека, который несколько часов назад стонал в её шею и совершенно неприлично обращался с её телом.

Яна смотрела на него молча, стараясь не шевелиться. Ей хотелось запомнить этот кадр: утро, море за стеклом, мужчина, который принёс ей кофе в постель, и тишина, в которой не нужно было срочно что-то решать или куда-то бежать.

А потом Андрей поднял глаза, и тишина закончилась.

— Доброе утро, — сказал он, откладывая телефон. Его голос ещё не до конца проснулся — низкий, хрипловатый, обволакивающий. — Ты храпишь.

Яна поперхнулась воздухом.

— Что?!

— Шучу. — Он улыбнулся той самой опасной улыбкой, от которой у неё вчера отказали тормоза. — Ты сопишь. Это мило. И ты разговариваешь во сне.

— Я не…

— Разговариваешь. Где-то в районе шести утра ты сказала: «Нет, кирпич не выдержит». Потом перевернулась на другой бок и добавила: «У него плотность четыре».

Яна застонала и накрыла лицо подушкой.

— Это всё ты, — донёсся её приглушённый голос. — Ты виноват. Ты меня напоил текилой, а потом… всё остальное.

— Всё остальное? — переспросил он с невинным видом. — Напомни, что именно. Я что-то подзабыл.

— Ты самоуверен.

— Ты это уже говорила. Вчера. Несколько раз. — Он приблизился к кровати, опустив одно колено на простынь, и матрас прогнулся под его весом, когда он сел рядом. — Правда, вчера это звучало иначе. Кажется, там было больше стонов и меньше слов.

Яна схватила подушку и запустила в него. Он поймал — одной рукой, даже не глядя, — и отбросил в сторону.

— У тебя проблема с утренней агрессией, — заметил он.

— У меня проблема с тобой.

— Это не проблема. Это приключение.

Она рассмеялась и уткнулась лицом в одеяло. Одеяло сползло с плеча, и она услышала, как он издал тихий, горловой звук — что-то среднее между смешком и вздохом.

— Ты специально это делаешь? — спросил он.

— Что именно? — она выглянула из-за одеяла.

— Роняешь одеяло. Двигаешь плечом. Смотришь вот так, исподлобья. — Он наклонился ближе, и его голос упал до того самого шёпота, от которого у неё вчера подкосились колени. — Ты вообще в курсе, что у меня смена через сорок минут?

— И?

— И мне надо идти. А я не могу. Потому что ты сидишь в моей постели и роняешь одеяло.

— Оно само упала.

— Конечно. Как и твоё платье вчера. Как и моя футболка. Всё само. У нас тут курорт для вещей-самоубийц.

Яна рассмеялась и, потянувшись, взяла с тумбочки чашку кофе. Кофе был ещё горячим — Андрей, видимо, сварил его прямо перед её пробуждением. Она сделала глоток, чувствуя, как горечь разливается по языку, и прикрыла глаза от удовольствия.

— Попробуй круассаны. Они восхитительны.

— Откуда круассаны? — спросила она. — На корабле вроде нет французской пекарни.

— Есть. В VIP-зоне. Я договорился.

— Договорился? С кем? С круассанной мафией?

— С шеф-поваром. Его зовут Паскаль, он из Лиона, и он питает слабость к моим коктейлям. — Андрей взял круассан и откусил. — Мы с ним меняемся: я ему «Негрони», он мне выпечку.

— Ты построил бартерную империю на корабле. Уважаю. Ладно, — сказала она, опуская чашку. — Иди на смену. Мне всё равно надо в душ. И переодеться.

— В душ — это святое, — кивнул он. — Но есть одна проблема.

— Какая?

— Я тоже хочу в душ.

— Ты уже был в душе. У тебя волосы мокрые.

— Это был предварительный душ. Разведывательный. — Он подался вперёд, и его рука легла на её обнажённое колено. Прикосновение было тёплым и уверенным, и от него по коже побежали мурашки. — А теперь я хочу полноценный. С тобой.

— Андрей...

— Что? — его большой палец выписывал медленные круги на её коже. — Ты скажешь «нет»?

Она должна была сказать «нет». Должна была напомнить ему про смену, про сорок минут, про то, что ей действительно нужно привести себя в порядок. Но его глаза смотрели на неё с таким откровенным, голодным ожиданием, а его рука уже скользила выше, к бедру, и слова застряли у неё в горле.

— У тебя сорок минут, — выдохнула она.

— Тридцать пять, — поправил он, вставая и протягивая ей ладонь. — Идём.

Душ они приняли. Технически.

Технически — потому что большую часть времени они не мылись, а целовались под струями горячей воды, прижавшись друг к другу так, что между телами не оставалось ни миллиметра. Ладони Андрея скользили по её мокрой коже, оставляя за собой дорожки пены и мурашек. Его губы находили самые чувствительные места — ямочку за ухом, впадинку у ключицы, изгиб плеча, — и задерживались там, пока Яна не начинала дрожать.

— Ты дрожишь, — прошептал он ей в шею.

— Вода прохладная.

— Вода теплая, — он развернул её спиной к себе и прижал к стеклянной стенке душевой. Его рука легла ей на живот, вторая — на бедро. Губами он отодвинул мокрые волосы с её затылка и поцеловал позвонок — один, второй, третий. — Я хочу запомнить, как ты реагируешь. Вот здесь. — Поцелуй. — И здесь. — Ещё один. — И особенно здесь.