Бармен

Сесилия Суарез

Бармен

Глава 1. Плотность кирпича

Яна застряла.

Не в пробке, не в очереди на паспортный контроль и даже не в лифте — хотя всё это случилось с ней за последние три часа. Она застряла посреди круизного лайнера Mirabella, в баре на верхней палубе, в платье, которое обещало вечер, полный возможностей, а вместо этого подсунуло ей меню коктейлей и бармена, который, кажется, возомнил себя ведущим реалити-шоу «Давай найдём тебе мужика».

Бармен был красив. Это Яна поняла сразу, едва опустилась на высокий табурет и сбросила босоножки, которые за пять часов путешествия превратились в орудие пытки. Красив до той степени, когда хочется попросить у вселенной объяснительную записку: вот это — бармен? Серьёзно? С такими скулами, с таким разворотом плеч под поло и с такими руками — жилистыми, с длинными пальцами, которые сейчас лениво протирали бокал, — он должен был бы красоваться на носу яхты в рекламе парфюма, а не смешивать «Мохито» для пассажиров.

Светлые волосы до плеч, которые он то и дело откидывал с лица быстрым, почти звериным движением. Глаза — тёмно-синие, как вода за бортом в полночь, с тяжёлыми веками, придававшими ему вид человека, который только что проснулся и уже успел во всём разочароваться. Он двигался за стойкой с ленивой грацией большого кота, и когда его взгляд скользнул по Яне — по её растрепавшимся тёмным волосам, по открытым плечам, по пальцам, которые нервно крутили ножку пустого бокала, — уголок его губ дрогнул.

Вот так всё и началось.

— Одиноко? — спросил он, и голос у него оказался низкий, глубокий, какой бывает у людей, которые слишком редко разговаривают с теми, кто им интересен.

— С чего вы взяли?

— Ты пялишься на мои руки уже минуту. Либо ты оцениваешь качество мойки бокалов, либо думаешь, не заговорить ли со мной. Подсказываю: я уже заговорил.

Яна моргнула. Потом усмехнулась — коротко, оценивающе. Дерзость она уважала. Особенно когда та была упакована в такую обёртку.

— Вообще-то я думала, что в меню, — она кивнула на карту коктейлей.

— Оно перед тобой лежит уже семь минут. Ты в него даже не заглянула. — Он опёрся ладонями о стойку, и ткань его футболки натянулась на бицепсах. — Давай так: я налью тебе что-нибудь, а ты перестанешь делать вид, что пришла сюда ради «Мохито». Договорились?

— А вы всегда такой наглый?

— Только с теми, кто мне нравится.

Она должна была возмутиться. Вместо этого Яна почувствовала, как в груди разливается тепло — то ли от его тона, то ли от того, как он смотрел: прямо, не мигая, с лёгким прищуром, словно прицеливался.

— Налейте мне «Апероль Шприц», — сказала она. — И, может быть, я перестану.

Он улыбнулся — впервые по-настоящему, и улыбка эта оказалась опасной: мальчишеской и одновременно взрослой, той, от которой в животе что-то сжимается в предвкушении.

— Меня зовут Андрей, — сказал он, поворачиваясь к бутылкам. — И у меня есть предложение.

Яна проследила за тем, как он наливает просекко, как добавляет апероль, как аккуратно, почти нежно, опускает в бокал дольку апельсина. Всё это он проделывал с той же хищной точностью, с какой до этого протирал стекло.

— Какое?

— Игра. — Он пододвинул к ней бокал. — Ты на корабле на пять дней. Мужчина у тебя, как я понимаю, отсутствует — хотя бы потому, что ты сидишь здесь одна и строишь мне глазки.

— Я не строю.

— Строишь. И я не жалуюсь, — он снова опёрся на стойку, на этот раз ближе. Теперь она чувствовала запах — не одеколона, нет, что-то чистое, морское, с примесью цитруса и соли. — Я предлагаю выбрать тебе кавалера на пять дней. Прямо сейчас. Из присутствующих.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно. Я хорошо знаю этот маршрут и этот корабль. Могу дать рекомендации. — В его глазах заплясали бесы. — И, как честный бармен, обещаю: ни один из моих кандидатов не будет мной.

— Почему?

— Потому что я вне конкурса. Я в жюри.

Яна отпила коктейль — горьковатый, прохладный, идеальный — и посмотрела на него поверх бокала. Он не шутил. Он действительно предлагал ей игру. И что-то в том, как он стоял — уверенно, чуть насмешливо, словно весь этот корабль был его личной сценой, заставляло её хотеть подыграть.

— Хорошо, — сказала она, ставя бокал на стойку. — Давай сыграем, Андрей-бармен. Показывай кандидатов.

На первого он указал лёгким кивком.

— Вон там. У бассейна.

Яна повернулась. У шезлонгов, в опасной близости к воде, стоял мужчина. Вернее, стояла гора мышц, зачем-то упакованная в плавки размера «я не знаю слова «скромность». Он был накачан до той степени, когда шея исчезает как биологический вид, а руки не могут опуститься вдоль тела — только чуть в стороны, как у человека, который несёт две невидимые баклашки воды.

— Это не мужчина, — прокомментировала Яна. — Это анатомический атлас. Страница «гипертрофия».

Андрей хмыкнул.

— Между прочим, он уже двадцать минут красуется перед теми девушками. Видишь? Вон там, с коктейлями. Он напрягает пресс каждый раз, когда одна из них смотрит в его сторону. У него скоро судорога случится.

— Бедный. Может, ему тоже «Апероль»?

— Ему нужен не апероль, ему нужен ортопед. — Андрей наклонился к ней чуть ближе и понизил голос до заговорщического шёпота: — Кстати, он уже дважды пытался заказать протеиновый коктейль. У нас нет протеинового коктейля. Он был очень расстроен. В меню теперь, наверное, появится.

Яна фыркнула в бокал.

— Нет. Дальше.

— Дальше, — Андрей перевёл взгляд в глубину зала. — Вон тот. У окна. С тарелкой.

Она посмотрела. За столиком у панорамного окна сидел мужчина внушительных размеров. Перед ним стояла тарелка с пельменями. Рядом — ещё одна, уже пустая. И ещё одна. На её глазах он методично, не отвлекаясь ни на что, отправил в рот пельмень, прожевал, запил пивом и потянулся за следующим. Его лицо выражало глубокое, почти философское удовлетворение.

— Это его пятая порция, — сообщил Андрей. — Я считал.

— Он ест пельмени в круизе? В ресторане со шведским столом?

— Он знает, чего хочет. Это подкупает.

— Это пугает. — Яна покачала головой. — Нет. Я не готова конкурировать с пельменями. И проигрывать.

— Понимаю.

— Дальше.

Третьего кандидата она увидела сама. Он показался ей почти нормальным. Парень лет двадцати, в футболке и джинсах, с милыми торчащими в разные стороны волосами. Он стоял у барной стойки чуть поодаль и что-то высматривал в телефоне. Простой, даже уютный. Именно то, чего Яне хотелось после разрыва с бывшим — никакой драмы, никаких игр, просто обычный парень.

— Вот, — сказала она, уже начиная привставать. — Этот. Обычный. То, что надо.

Андрей положил ладонь на её руку.

Ладонь оказалась тёплой и большой. От этого прикосновения по коже побежали мурашки, и Яна замерла, глядя не на парня, а на его пальцы — длинные, с чёткими костяшками, которые сомкнулись вокруг её запястья с лёгкой, почти небрежной уверенностью.

— Подожди, — тихо сказал он и кивнул в зал.

К обычному парню подошла женщина. Лет пятидесяти пяти, в элегантном шёлковом платье, с высокой причёской. Она положила руку ему на плечо, и парень обернулся, расплываясь в улыбке.

— С мамой в круиз, — вздохнула Яна. — Очень мило. Я, конечно, не против семейных ценностей, но…

Она не договорила. Потому что в следующий момент «мама» обхватила парня за шею и поцеловала его в губы. Долго. Очень долго. С чувством. Так, что у Яны дёрнулся глаз.

— Ой, — сказала Яна.

Андрей мягко убрал руку. В его глазах плясал откровенный смех.

— Не мама, — прокомментировал он.

— Я вижу.

— Совсем не мама.

— Я оценила.

— Нужно было видеть твоё лицо.

Забираясь обратно на барный стул, она закрыла глаза и медленно, очень медленно выдохнула.

— Андрей, — сказала она, — налейте мне чего покрепче.

— За счёт заведения, — торжественно объявил он.

— Алкогольное.

— Само собой.

— Очень алкогольное.

Он подвинул к ней рюмку с текилой. Яна опрокинула её в себя, не глядя, зажмурилась от обжигающей волны, прокатившейся по горлу, и только потом открыла глаза. Андрей смотрел на неё с нескрываемым любопытством.

— Есть четвёртый, — сказал он.

— Давай угадаю. Он женат на своем грузовике?

— Почти.

Он указал в угол бара, где в одиночестве сидел респектабельный мужчина лет пятидесяти. На запястье поблёскивали золотые часы — не кричащие, не размером с будильник, а строгие, швейцарские, с кожаным ремешком. Перед ним стоял стакан виски — янтарный, тяжёлый, с одним кубиком льда. В руках он держал газету. Настоящую, бумажную. Развернул, встряхнул, перевернул страницу с лёгким шелестом.

— Газета, — выдохнула Яна с почтительным ужасом. — В круизе. В двадцать первом веке. Он что, из музея сбежал?

— Из бизнес-класса, — поправил Андрей, и в его голосе прозвучало что-то похожее на профессиональное уважение. — Это Валентин Петрович. Регулярный пассажир. Берёт люкс, пьёт виски, читает «Коммерсантъ». Чаевые оставляет такие, что официанты к нему в очередь выстраиваются.

— Богатый?

— Очень.

— И один?

— Всегда один. — Андрей опёрся о стойку, и его голос понизился до заговорщического шёпота. — Говорят, он владелец заводов. Каких-то промышленных. Но ты посмотри на него. Солидный. Уверенный. Часы настоящие. Газета бумажная. Это, знаешь ли, уровень.

— Ты меня сватаешь за бумажную газету?

— Я тебя сватаю за мужчину, который знает, чего хочет. И, судя по всему, хочет он виски и тишины. А ты, — он поставил перед ней еще стопку текилы, — можешь это изменить.

Яна посмотрела на текилу. Потом на Андрея. Потом на Валентина Петровича, который как раз перевернул страницу и сделал крошечный глоток виски — с таким видом, будто пробовал вечность на вкус.

— Иди. Засекаю время.

— Ты думаешь, я не справлюсь?

— Я думаю, ты вернёшься через пятнадцать минут. Максимум — двадцать.

— Идёт. — Яна опрокинула в себя текилу, выдохнула и соскользнула с табурета. Платье скользнуло по бёдрам, и она заметила, как взгляд Андрея на долю секунды задержался на изгибе её талии. — Что? — спросила она, оборачиваясь.

— Ничего. — Он уже снова протирал бокал, но уголок его губ подрагивал. — Иди. Не заставляй мужчину ждать.

Валентин Петрович оказался именно таким, каким она его представляла: пах дорогим одеколоном, табаком и немного — старой бумагой. У него были ухоженные руки с аккуратным маникюром, седоватые виски и глаза цвета выдержанного коньяка. Когда Яна подошла к его столику, он отложил газету, поправил галстук и привстал — настоящий джентльмен старой закалки.

— Добрый вечер, — сказала Яна, надевая самую обаятельную из своих улыбок. — Вы не против, если я составлю вам компанию? Там, у бара, слишком шумно, а вы выглядите как человек, который знает толк в тишине.

— Присаживайтесь, — он указал на стул напротив, и его голос оказался низким, с приятной хрипотцой. — Валентин Петрович.

— Яна. — Она села, поправила волосы и сделала глоток из своего бокала, глядя на него поверх стекла. — Прекрасный вечер, не правда ли? Море, звёзды...

— И кирпичи, — добавил Валентин Петрович.

Яна моргнула.

— Простите?

— Кирпичи. — Он откинулся на спинку стула, и его лицо осветилось тем особенным внутренним светом, какой бывает у людей, когда они собираются говорить о деле всей своей жизни. — Вы знаете, Яна, что такое настоящий кирпич?

— Э-э... строительный материал?

— Это искусство. — Он поднял указательный палец. — Это баланс глины, воды и огня. Тысячи лет человеческой истории — и всё начинается с кирпича. Вы когда-нибудь задумывались, из чего построен Колизей? Из кирпича. Великая Китайская стена? Кирпич.

— Я думала, она из камня...

— Камень — это внешний слой! — он даже привстал от возбуждения. — А внутри — кирпич. Римский. Обожжённый при температуре тысяча двести градусов. Вы знаете, какая плотность у римского кирпича?

— Нет, — честно ответила Яна, начиная понимать, во что она ввязалась.

— От тысячи восьмисот до двух тысяч килограммов на кубический метр! — Он произнёс это так, словно объявлял выигрышный номер лотереи. — А современный керамический кирпич? Тысяча шестьсот — тысяча девятьсот. Но я делаю тысяча девятьсот пятьдесят. Вы понимаете, что это значит?

— Что ваш кирпич... тяжелее?

— Плотнее! — Он хлопнул ладонью по столу так, что бокалы звякнули. — Плотнее, Яна! А плотность — это всё. Это морозостойкость. Это водопоглощение. Это долговечность. Мой кирпич выдерживает двести пятьдесят циклов заморозки. Двести пятьдесят! Обычный — сто. Вы представляете себе разницу?

— Представляю, — слабо сказала Яна.

— Нет, не представляете! — Он подался вперёд, и его глаза горели. — Это значит, что здание, построенное из моего кирпича, простоит на сто лет дольше. Сто лет, Яна! Наши правнуки будут ходить по этим стенам!

— Это... впечатляет.

— И я не говорю уже о теплопроводности. — Он набрал воздуха, явно готовясь к следующему раунду.

В этот момент, как ангел-спаситель, к столику подошёл официант. Молодой парень с подносом, на котором стоял высокий бокал с чем-то ярко-оранжевым, украшенный долькой апельсина и веточкой мяты.

— Ваш коктейль, — сказал он, ставя бокал перед Яной.

Яна замерла. Потом медленно перевела взгляд на барную стойку. Андрей стоял, опираясь о стойку, и смотрел на неё. Даже с этого расстояния она видела его улыбку — ту самую, нахальную, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Он поднял пустой бокал в безмолвном тосте.

— Спасибо, — выдохнула Яна, беря коктейль.

— Кхм, о чём я говорил? — спросил Валентин Петрович.

— О кирпичах, — сказала Яна и сделала большой глоток. Коктейль оказался холодным, цитрусовым, с какой-то сложной травяной ноткой — идеальный. — Так вы говорили о теплопроводности?

— Да! — Он просиял. — Теплопроводность керамического кирпича составляет ноль целых пять десятых ватта на метр-Кельвин. Вы знаете, что это значит?

— Нет. Но я очень хочу узнать.

И она узнала. Она узнала про теплопроводность, про водопоглощение, про морозостойкость, про то, что его кирпич прошёл испытание в НИИ Строительной Керамики и получил сертификат соответствия европейским стандартам. Она узнала про шамотный кирпич, про клинкерный, про силикатный — и про то, что силикатный Валентин Петрович презирал. «Это не кирпич, — говорил он с горечью. — Это прессованный песок. Ни души, ни плотности».

К концу часа Яна знала о кирпичах больше, чем о собственной профессии. Она сидела, подперев щёку ладонью, и кивала в такт его словам, а в голове крутилась одна мысль: «Пятнадцать минут? Ха. Я продержалась уже сорок. Сорок минут про кирпичи. Я должна получить за это медаль».

— ...и вот, когда мы запустили новую линию обжига, — продолжал Валентин Петрович, — я лично стоял у печи. Лично! Понимаете? Я не доверяю это никому. Температура должна быть ровной, как...

— Как плотность кирпича? — подсказала Яна.

— Именно! — он был в восторге. — Вы схватываете на лету!

Официант появился снова — как по волшебству. На этот раз он поставил перед Яной ещё один коктейль — зелёный, с огурцом и лаймом.

Яна фыркнула в бокал. Валентин Петрович, не заметив, уже рассказывал про клинкерный кирпич и про то, как он ездил на завод в Германию, чтобы лично посмотреть на их печи.

— И знаете, что я вам скажу? — Он понизил голос. — Немцы делают хороший кирпич. Но наш — лучше. У нас глина. У нас традиция. У нас...

— Плотность тысяча девятьсот пятьдесят? — подсказала Яна.

— Тысяча девятьсот пятьдесят! — Он чуть не прослезился. — Вы запомнили!

Через час и два коктейля Яна, наконец, поднялась. Валентин Петрович, кажется, только разогрелся, но ей уже казалось, что она сама превратилась в кирпич — обожжённый, плотный и бесконечно уставший.

— Спасибо за компанию, Яна, — сказал он, целуя ей руку на прощанье. — Если вам когда-нибудь понадобится кирпич — вы знаете, к кому обратиться.

— Непременно, — ответила она. — Особенно если понадобится морозостойкость.

— Двести пятьдесят циклов! — крикнул он ей вслед.

Она вернулась к бару и рухнула на табурет. Голова упала на скрещенные руки. Платье сбилось, волосы растрепались, но ей было всё равно.

— Час, — простонала она, не поднимая головы. — Я слушала про кирпичи. Целый час.

— Час и семь минут, — поправил Андрей, и она услышала в его голосе смех. — Я засекал.

— Ты ставил на меня таймер?!

— Я ставил на тебя коктейли. Два. Один — когда ты начала засыпать, второй — когда начала кивать в такт его словам про клинкер. Ты вообще знаешь, как трогательно ты выглядела? Глаза стеклянные, улыбка приклеенная, а он всё про печи и про печи...

— Андрей!

— Что? — Он опёрся о стойку, и его лицо оказалось близко. Слишком близко. — Ты герой. Ты выдержала час про кирпичи. Я знаю мужиков, которые сбегали через пятнадцать минут.

— Ты специально меня туда отправил.

— Я тебя никуда не отправлял. Ты сама выбрала. Я только предоставил информацию.

— Налей мне ещё, — сказала она. — Что-нибудь покрепче.

— Текила?

— Текила.

— Уже. — Он подвинул к ней рюмку. — Ты заслужила.

Она опрокинула текилу в себя, зажмурилась от обжигающей волны, слизнула соль с запястья и закусила лаймом. И только потом открыла глаза. Андрей смотрел на неё так, как не смотрел никто и никогда — пристально, голодно, словно она была не просто женщиной за барной стойкой, а ответом на вопрос, который он задавал себе всю жизнь.

— Ты знаешь, какая плотность у керамического кирпича?

— Нет, — он изо всех сил пытался сохранить серьёзное лицо.

— А я теперь знаю. Тысяча девятьсот пятьдесят. Я знаю про плотность, про морозостойкость, про водопоглощение и про то, что его кирпич выдерживает двести циклов заморозки. Двести, Андрей. Его кирпич не боится ничего. В отличие от меня. Я сломалась на цикле номер семьдесят четыре.

Он рассмеялся.

Смех у него оказался низким, глубоким, идущим откуда-то из груди. Он запрокинул голову, и его светлые волосы упали на плечи. Смеялся он так, словно давно этого не делал — свободно, без оглядки.

— Ты сказал, я вернусь через пятнадцать минут. Я продержалась час.

— Ты герой.

— Я знаю. — Она взяла его за руку, перехватив за запястье. — Дай мне ещё текилы. И не спорь. Я заслужила.

Он не спорил. Налил. Подвинул тарелку с лаймом и солью. Наблюдал, как Яна слизывает соль с тыльной стороны ладони, опрокидывает рюмку и закусывает лаймом, жмурясь от кисло-горького взрыва на языке.

— Кажется, — сказала она. — В мире закончились нормальные мужчины.

— Ну, спасибо.

— Ты не в счёт. Ты — официант.

— Бармен.

— Ещё хуже. — Она улыбнулась, и улыбка вышла немного пьяной, но очень тёплой. — Ты вне игры. Сам сказал.

— А ты ханжа, Яна? — он наклонился к ней так близко, что она снова почувствовала этот запах — море, цитрус, соль. Его голос упал до шёпота. — Технически, я бармен только до конца смены.

— А когда конец смены?

— Десять минут назад.

Вот так просто.

Она посмотрела на него — на эти синие глаза с искрами смеха, на эту ленивую полуулыбку, на то, как он стоял, опираясь о стойку, расслабленный и одновременно напряжённый, как натянутая тетива. И что-то внутри неё щёлкнуло. То ли текила, то ли этот вечер, то ли пять дней свободы впереди — но она вдруг поняла, что больше не хочет играть ни в какие игры. Точнее, хочет, но совсем в другие.

И тут к бару подошли девушки.

Две. Высокие, загорелые, в платьях, которые стоили дороже, чем вся каюта Яны. Они облокотились о стойку с двух сторон от Андрея и застрекотали — что-то про коктейли, про погоду, про то, какой он красивый и почему работает барменом, а не моделью. Андрей отвечал вежливо, коротко, не поддерживая флирта, но и не отшивая. Его взгляд то и дело возвращался к Яне.

И Яна, вместо того чтобы ревновать, почувствовала прилив вдохновения. Она наклонилась к одной из девушек — той, что была поближе — и шепнула, почти неслышно:

— Видите того мужчину? В углу, с газетой?

Девушка проследила за её взглядом. Кирпичный король как раз перевернул страницу и сделал глоток виски. Часы сверкнули золотом.

— Да. И что?

— Я слышала, — голос Яны превратился в заговорщический шёпот, — у него заводы по всей стране. Состояние с девятью нулями. Недвижимость. Яхта. И он здесь один.

Глаза у девушек загорелись. Буквально. Яне показалось, что она слышит звук зажигания — такой же, как у газовой конфорки: «Вжух».

— Спасибо, подруга, — сказала первая, и они упорхнули.

Через тридцать секунд кирпичный король был окружён вниманием. Ещё через минуту он уже что-то рассказывал — судя по жестам, про кирпичи, — а девушки слушали, хлопая ресницами. Ещё через пять минут они втроём поднялись и направились к выходу. Магнат сиял. Девушки — тоже.

Яна проводила их взглядом и повернулась к Андрею.

— Ты сваха, — сказал он, скрещивая руки на груди. — Профессиональная. У тебя талант.

— Я убрала конкуренток, — она пожала плечами. — И, кажется, сделала того дядьку счастливым.

— Ты опасна.

— Знаю.

— Я серьёзно. — Он обошёл стойку и встал рядом с ней — теперь она могла разглядеть его в полный рост. Высокий. Очень высокий. В его присутствии было что-то почти осязаемое — как давление воздуха перед грозой. — Ты подложила тем девушкам свинью. Не каждая женщина на это способна. Большинство вцепилось бы в кирпичного короля сами.

— Большинство не просидело с ним час, слушая про плотность керамики.

— Справедливо. — Он протянул ей руку. — Пойдём.

— Куда?

— На палубу. Мне нужно подышать. И… — он помедлил, и его голос снова упал до того самого шёпота, от которого у неё почему-то подкашивались колени. — Я хочу забыть, что был твоим подчиненным. Хотя бы на вечер.

Яна посмотрела на его руку — большую, с длинными пальцами и выступающими венами. На его лицо — расслабленное, но с острым, голодным блеском в глазах. И, прежде чем она успела передумать, вложила свою ладонь в его.

— Идём.

Палуба встретила их ветром.

Он ворвался в волосы, в складки платья, в лёгкие — солёный, густой, пахнущий йодом и бесконечностью. Корабль мягко покачивался на волнах, и где-то внизу, в темноте, шипела пена, разбиваясь о борт. Небо было усыпано звёздами — так, как бывает только в открытом море, вдали от городов и огней. Млечный Путь разливался через весь небосвод светящейся рекой, и на его фоне силуэт Андрея казался вырезанным из чёрного бархата.

Они подошли к поручням. Яна обхватила себя руками, чувствуя, как ветер пробирается под платье, и сделала глубокий вдох. На мгновение ей показалось, что она одна во всём мире. Только море, звёзды и этот странный бармен, который встал у неё за спиной.

Он не прикасался. Просто стоял. Но она чувствовала его каждой клеткой — тепло, исходящее от его тела, его запах, его дыхание, которое касалось её затылка. Пространство между ними искрило, как воздух перед молнией.

— Яна, — сказал он тихо.

Она не обернулась. Не смогла. Потому что если бы обернулась, то…

Он положил руки на поручни по обе стороны от неё.

Теперь она была заперта. В клетке из его тела, из его тепла, из этого острого, почти болезненного осознания: не было никакой игры. Не было ни одного другого мужчины. Была она и Андрей, и этот момент, который пульсировал между ними, требуя выхода.

— Ты же знаешь, — прошептал он, и его губы коснулись её уха — едва-едва, легче ветра, — что будет дальше.