Развод с драконом. Хозяйка, которую стерли из рода

— Госпожа, — сказал тихий голос, и я узнала Миру, мою бывшую ученицу, ныне экономку. — Бранн прислал. Вот, — и дверь приоткрылась, и она вошла с кувшином тёплой воды и чистой тряпицей, как я просила, и с глиняной миской, — и поставила всё это на стол, и посмотрела на меня, и я увидела, как у неё дрогнули губы.

— Мира, — сказала я.

— Госпожа, — ответила она, и голос её был таким тонким, каким бывает у людей, которые долго молчали, а потом увидели кого-то, кого не надеялись увидеть.

— Спасибо, — сказала я, и это было не про воду, и она это поняла, и кивнула, и вышла, и дверь за ней закрылась беззвучно, и я поняла, что в замке есть кто-то, кто меня ждал.

Я умылась. Я расстелила постель. Я легла, и пальто не сняла, и укрылась поверх него одеялом, и ткань под моей щекой была тёплой, и я закрыла глаза, и в ту же секунду услышала, как в камине, который не топился к ночи, тихо затрещали поленья, хотя их туда никто не клал.

Глава 5. Пальто на крючке

Я вышла из кабинета Рейнара с тем выражением лица, которое сама себе запрещала. Не обида, не злость, а та ровная, хорошо знакомая мне складка между бровями, которая появляется у целительницы, когда она пересчитывает раны и понимает, что часть из них нанесена не болезнью, а человеком. Камин за моей спиной погас, и это было правильно. Я не обернулась, чтобы проверить.

Коридор был длинный, каменный, прохладный. Под подошвами — старые плиты, чуть стёртые посередине, те самые, по которым я ходила три зимы подряд, когда в этих стенах ещё числилась моим именем. Теперь плиты были те же, а имя — нет. Я шла медленно, потому что ноги гудели от дороги, и потому, что мне нужно было сосчитать шаги до лестницы. Я всегда так делаю, когда не хочу думать о главном: считаю шаги, свечи в канделябрах, трещины в штукатурке. Числа проще, чем люди.

Двенадцать шагов до поворота, двенадцать до узкого окна, девятнадцать до лестницы. На четырнадцатом я остановилась, потому что увидела на крючке у двери в гостевые покои — а это была не моя дверь, теперь я уже знала, — своё же пальто.

Старое, тёмно-зелёное, чуть ниже колен. Я узнала его по косому шву на левом плече, который сама перешивала иглой, когда ещё верила, что в этом доме можно починить всё. Пальто висело аккуратно, на деревянной вешалке, а не на голом крюке, как висят чужие вещи. Кто-то его вычистил. Мех на воротнике лежал ровно, подол был вытряхнут от пыли, и пахло от пальто сухим лавандовым порошком, который я сама раскладывала по сундукам. Запах был такой домашний, такой мой, что у меня на секунду перехватило горло.

Я огляделась. Коридор был пуст. Откуда-то снизу, с кухни, тянуло тёплым хлебом, и эта простая, ни о чём не говорящая подробность почему-то добила меня сильнее, чем сам приказ королевского гонца.

Я сняла перчатки, повесила их на крючок рядом, повесила сумку с лечебным ящиком. Потом осторожно, как берут чужого ребёнка, сняла пальто с вешалки и накинула на плечи. Мех был тёплый. Мех пах мной.

— Госпожа, — раздался за спиной тихий голос.

Я обернулась. Передо мной стояла Мира, моя бывшая ученица, а ныне экономка замка. В руках у неё была связка ключей и небольшой глиняный кувшин, прикрытый тряпицей. Она смотрела на меня так, как смотрят на человека, которого не ждали увидеть живым.

— Мира, — сказала я. — Здравствуй.

— Госпожа, — повторила она и сама испугалась, что повторила, прикусила губу. — Я… мы не знали, в какие комнаты вас. Бранн сказал, что пока гостевые, на втором крыле, и что распоряжение…

— Я поняла, — сказала я. — Распоряжение лорда. Не нужно пересказывать. Спасибо за пальто.

Она чуть покраснела, и я поняла, что это она его сюда повесила, и вычистила, и подобрала вешалку.

— Оно висело в старом сундуке, — сказала она тихо, не глядя мне в глаза. — В кладовке за бельевой. Я подумала, что ночью будет холодно, а у нас печи ещё не во всех комнатах… — она запнулась. — А вы всегда говорили, что лучше своё старое, чем чужое новое.

Я посмотрела на неё. Мира была почти на голову выше меня, но в этот момент выглядела ровно той девочкой, которую я когда-то учила отличать белену от болиголова. У неё тряслись пальцы на связке ключей.

— Спасибо, — повторила я. — Ты правильно подумала.

Она выдохнула. Я видела, как у неё опустились плечи, и подумала, что она, наверное, держала эту ношу всё то время, пока меня не было, и никому не могла отдать.

— Пойдёмте, я покажу комнату, — сказала она, отступая. — Там уже истопили, и вода горячая стоит, и я взяла на себя смелость принести вам отвар из липы с мёдом. Дорога дальняя, у вас голос сел.

Я кивнула, и мы пошли по коридору. Пальто грело мне плечи, и под ногами наконец-то был тёплый камень.

Комната была в восточном крыле, та самая, в которой когда-то останавливалась кузина королевы. Я узнала её по узкому окну с витражом, по свету, который падал на пол косо, как в детстве. Кровать была большая, с балдахином, застеленная свежим бельём, и на подушке лежала веточка сушёной лаванды. На столе у окна — кувшин с водой, тарелка с хлебом и сыром, маленькая плошка мёда, и тот самый глиняный кувшинчик, который несла Мира. Всё было разложено аккуратно, не казённо, а по-домашнему.

— Хорошо, — сказала я. — Спасибо, Мира.

Она поставила кувшинчик на стол, и я заметила, что у неё на запястье — старый синяк, почти заживший, желтоватый. Я не спросила. Не сейчас.

— Госпожа, — сказала она у порога, — если вам что-нибудь понадобится ночью, моя комната внизу, рядом с кухней. Там сейчас служанки спят, но одна из них, Тави, всегда при мне.

— Хорошо, — повторила я. — Иди спать, Мира. Утром мне понадобится твоя помощь в лечебнице.

Она быстро кивнула и ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Я слышала, как её шаги затихли на лестнице, и только тогда села на кровать.

Ладно. Я дома.

Я не сразу поняла, что подумала это слово. Оно пришло само, без разрешения, и я отчётливо услышала, как оно стукнулось в рёбра. Дома. Не в смысле "к себе", а в смысле "в стены, которые помнят мои руки". Я потянула с плеч пальто, повесила его на спинку стула, и по ткани прошлась ладонью — проверила, не помялось ли. Не помялось.

Я разделась, умылась тёплой водой из кувшина, выпила половину липового отвара. Он был сладковатый, с лёгкой горчинкой, и я узнала в нём ту самую пропорцию, которую всегда заваривала сама. Мира ничего не забыла. Это было одновременно утешение и тяжесть. Когда тебя помнят по мелочам, ты уже не гость. Ты — отпечаток.

Я легла, укрылась, и долго лежала с открытыми глазами, слушая, как устраивается на ночь замок. Скрипнула ставня внизу, кто-то прошёл по коридору, пробили часы в башне — десять, медленно и низко. Потом вторая башня ответила, и третья, и я лежала, считая удары, и думала, что этот дом разговаривает сам с собой, и я всегда слышала в этом разговоре что-то похожее на кашель.

Потом я уснула.

Разбудил меня голос. Не человеческий — голос шёл из стены. Тихое, сухое шуршание, будто кто-то водит пальцем по штукатурке с другой стороны. Я села, прислушалась. Сначала мне показалось, что это сквозняк в печной трубе, но сквозняк не повторяет слоги.

— …ли…

Я подождала. Сердце у меня стукнуло сильно, я положила руку на грудь и почувствовала, как под пальцами быстро бьётся пульс.

— …ли-са…

Голос был незнакомый. Женский, низкий, такой, каким бывает голос, когда человек очень давно не разговаривал вслух. Я поднялась, подошла к стене, на которой висел гобелен с зимним лесом. Поднесла ладонь к штукатурке. Камень был чуть тёплый, теплее, чем должен быть в непротопленной комнате.

— …если ты… слышишь… — шёпот стал тише, и я едва разбирала слова. — …не уходи… как мы…

— Кто здесь? — спросила я тихо, потому что в замке не принято разговаривать со стенами, но я давно перестала быть принятой в этом замке.

Шорох прекратился. Я постояла ещё минуту, приложив ладонь к камню. Тепло ушло медленно, как уходит сон, и я почувствовала, как у меня сводит пальцы. Я отошла, села обратно на кровать, натянула на колени одеяло.

Я знала, что мне не приснилось. Я знала это так же, как знаю разницу между лихорадкой и испариной. Дом со мной разговаривал.

Первой моей мыслью было — Рейнар. Второй — старейшина. Третьей — что мне нужно выпить остаток отвара и лечь обратно, потому что у меня был длинный день, и завтра будет длинный день, и я не имею права разваливаться в первую же ночь. Я выпила отвар, закуталась в одеяло с головой, и долго лежала, пока стена за гобеленом молчала. Но я знала, что она не спит. И что она меня слышит.

Утром меня разбудил звук, который я узнала бы где угодно: грохот котла в кухне. Этот звук, тяжёлый, медный, с гулким эхом, шёл снизу, и я сразу поняла, что он неправильный. Так котёл не звучит, когда в нём нормальная вода. Так котёл звучит, когда в нём воздух, и кто-то пытается разжечь под ним сырые дрова.

Я натянула пальто прямо на ночную рубашку, сунула ноги в сапоги, схватила лечебный ящик и побежала по лестнице. Кто-то из слуг, увидев меня в таком виде, отшатнулся, но я не остановилась.

Кухня была в самом конце нижнего коридора, за кладовой, и когда я распахнула дверь, передо мной открылась картина, которую я видела сотни раз, но никогда — в этом доме. Под огромным медным котлом сидел на корточках мальчик-поварёнок, лет двенадцати, и пытался раздуть огонь. Рукав его рубашки был чёрный, и от него шёл запах палёной шерсти и крови. Рядом, на низкой скамейке, сидела кухарка, держась за сердце, и смотрела на мальчика так, как смотрят на своего ребёнка, которому нельзя помочь. Ещё двое слуг топтались у стены, не зная, что делать.

— Дай сюда руку, — сказала я мальчику, и он вздрогнул, и поднял голову, и в глазах у него было то самое выражение, которое я знала по сотням ожогов: страх и стыд. — Не бойся, дай сюда.

Он протянул руку. Рукав я срезала ножом, который кто-то услужливо подал, не глядя. Под тканью было красное, волдырём, и в одном месте — чёрное, глубокое, до мяса. Мальчик стиснул зубы, но не закричал. Кухарка тихо заскулила.

— Мира, — сказала я, не оборачиваясь, потому что знала, что она здесь. — Принеси масла зверобоя, чистого, не того, что для ламп. И бинт. И холодной воды.

Через минуту она была рядом. Руки у неё не тряслись. Она слышала мою интонацию и подчинилась ей раньше, чем успела подумать. Я промыла рану, наложила повязку, перебинтовала, и только тогда посмотрела мальчику в глаза.

— Как тебя зовут?

— Тир, госпожа, — прошептал он.

— Тир, — сказала я. — Больше не лезь к котлу без меня. Понял?

Он кивнул, и я заметила, как у него на щеках выступил пот, и как кухарка одной рукой закрыла себе рот, а другой перехватила его за плечи. Я поднялась.

Котёл стоял на очаге, и в нём действительно было пусто. Дрова под ним не разгорались, и кто-то из слуг уже нёс ведро с водой, и я жестом остановила его.

— Поставь сюда, — сказала я, и показала на крюк над очагом. — Нет, на крюк. Дальше от огня.

Я наклонилась к очагу, положила обе ладони на чугунную плиту, закрыла глаза и позвала. Не словом, а тем, чем зовут в этом доме: вниманием, дыханием, намерением. Я не знала, получится ли. Я знала, что у меня раньше получалось. Дрова под котлом занялись разом, ровным, жарким огнём, с тем лёгким гулом, который я слышала, когда была здесь хозяйкой. Вода в котле пошла мелкой дрожью, потом забурлила, и через минуту котёл дал чистый, ровный пар, без горечи и без накипи.

Кухарка заплакала. Мира стояла у стены, и я видела, что у неё мокрые ресницы. Мальчик Тир смотрел на меня снизу вверх, прижимая к груди перевязанную руку, и в его взгляде было то самое выражение, которое я никогда не умела переносить спокойно: чистая детская благодарность.

Я выпрямилась, отряхнула ладони и сказала:

— Завтрак через полчаса. На всех. И отдельно — тёплое питьё для Тира. Мира, покажешь мне, где сейчас ваша лечебница.

Мы вышли из кухни. Мира шла чуть впереди, и я видела, как у неё дрожат плечи.

— Госпожа, — сказала она у двери в коридор, и голос у неё был совсем тихий. — Он… уже вторую неделю сам пытается. Котёл не слушается ни его, ни кухарку. И приглашённый маг из столицы не смог. Он уехал вчера, сказал — "не моя специализация".

— А твоя? — спросила я.

— Моя — ваша, госпожа, — сказала она просто. — Вы меня учили.

Мы шли по коридору, и я молчала, и Мира молчала, и между нами лежало всё то, что не было сказано за эти месяцы. Утренний свет падал на каменные плиты косо, через узкие окна, и я видела, что плиты были тёплые, теплее, чем должны быть в неотапливаемом коридоре. Я положила руку на стену, и стена была тёплая. Я убрала руку.

Лечебница была в западном крыле, в бывшей комнате для гостей, и от неё пахло пылью и старыми травами. На полке стояли четыре банки, две из них — пустые, в одной — засохшая мать-и-мачеха, в другой — что-то неопределимое, что я даже не стала трогать. На столе лежала тетрадь, исписанная аккуратным почерком Миры, с перечнем того, что было нужно, и тем, чего не было. Стол был не мой. В моём ящике травы лежали по левую руку, бинты — по правую, банки — на верхней полке. Здесь всё было не так.

Я открыла свой ящик, поставила его на стол, и Мира, не спрашивая, переставила банки так, как я любила. Я не сказала ей спасибо. Она не ждала. Мы работали.

К полудню у лечебницы стояла очередь из шести человек. У двоих были мелкие порезы, у одного — нарыв на пальце, у женщины из прачечной — воспалённые глаза, у мальчика Тира, который пришёл сам, не дожидаясь, пока его позовут, — лихорадка от ожога, и его я приняла первой. У последнего в очереди я не сразу поняла, что болит: он просто стоял, и молчал, и у него тряслись руки, и я положила ему на запястья тёплые камни, и дала воды, и сказала: "приходи завтра, я посмотрю".

Одна я не справлялась. Я знала это. Я знала, что мне нужна помощь, и что единственный человек, который мог помочь, стоял наверху, в своём кабинете, и привык отдавать приказы голосом, который я только что слышала. Я отправила Миру к нему с запиской, написанной на клочке пергамента, который я вытащила из своего ящика: "Мне нужен второй стол в лечебницу. И масло зверобоя, две банки. И ещё хотя бы одного ученика, если у вас есть." Подписи я не ставила. Он знал мой почерк.

Ответ пришёл через час. Его принёс Бранн, не Мира. Бранн вошёл, огляделся, поставил на пол большую корзину, в которой лежали две банки масла, бинт, чистая ткань, и свёрнутый в трубку пергамент с королевской печатью. Я сразу узнала эту печать: тот самый приказ, по которому меня вернули.

— Лорд Морр приказал передать, — сказал Бранн ровно. — Стол будет к вечеру. Ученика он не обещал, но спросил, не подойдёт ли Седа.

— Подойдёт, — сказала я, и у меня перехватило дыхание, потому что Седа была деревенской сиротой, которую я нашла в этой же лечебнице, и о ней я не вспоминала три месяца. — Где она сейчас?

— В людской, госпожа. Вымоет руки и придёт.

Бранн хотел уйти, но я остановила его.

— Бранн, — сказала я. — Скажи лорду, что в кухне котёл работает. Пусть не трогает его. И что в лечебнице я буду с утра до ночи, и если ему что-то нужно, пусть присылает записку, а не приходит сам.

Бранн смотрел на меня долго. У него было лицо человека, который слышал много приказов, и не все из них выполнял, но этот — мог.

— Передам, госпожа, — сказал он, и впервые за это утро я увидела у него в уголках рта что-то, что можно было назвать улыбкой.

Седа пришла через десять минут. Она была выше меня на полголовы, рыжая, с обожжёнными солнцем руками, и от неё пахло дымом и ромашкой. Она влетела в лечебницу, как маленький ураган, и, увидев меня, замерла.