Развод с драконом. Хозяйка, которую стерли из рода

Возница спрыгнул, постучал. Я осталась сидеть. Не потому что устала — хотя устала, — а потому что хотела запомнить этот двор со стороны, до того, как войду в него по чужому праву. По приказу. По королевской печати, от которой пахло воском и холодным металлом.

Калитка открылась не сразу.

Вышел Бранн. Управляющий. Его я узнала бы и с закрытыми глазами: та же медленная походка, та же привычка держать руки за спиной, как будто он заранее извиняется за то, что сейчас скажет. Лицо у него тоже было то же — широкое, тёмное, с глубокой складкой между бровями. Только складка стала глубже.

Он остановился у моего окна. Не у двери — у окна, как к служанке.

— Госпожа Вейл, — сказал он. Не «леди Элиса». Не «моя госпожа». Просто по фамилии, как чужой. — Добрались.

Я кивнула. Вышла сама, не дожидаясь помощи. Мой лечебный ящик я прижала к груди обеими руками — он был единственной моей вещью, которую я не отдала при разводе. В нём были травы, ножи, моток чистой шерсти и маленькая жестяная коробочка с тем самым отваром, которым я снимала лихорадку у детей. Я знала, что в замке ничего этого не осталось.

— Лорд ждёт вас в кабинете, — добавил Бранн, не поднимая глаз. — Но сначала я провожу вас в покои.

— В какие?

Он помолчал. Я видела, как у него дёрнулась щека.

— В гостевые, госпожа. Западная башня, второй ярус.

Я знала эти покои. Три года назад я отдавала их дальней родственнице Рейнара, которая приезжала на свадьбу его племянника. Тогда я сама стелила ей постель и приносила горячий отвар с мёдом, потому что та боялась холодного камня. Теперь эти покои были моими. По приказу короны.

— Хорошо, — сказала я. — Идём.

Мы пошли не через главный двор, как ходили слуги, и не через парадный подъезд, как ходили гости. Бранн повёл меня длинной галереей, где пахло сырой шерстью и старой известью. Это был обходной путь. Так водили тех, кого в дом не хотели, но не могли не пустить.

Я не спросила почему. Я уже знала почему. Инара Айрвен ещё не приехала, но её уже ждали. Для неё держали чистое крыло, парадные комнаты, цветы, которые срезали утром. Для меня — гостевую башню с узкой кроватью и видом на конюшни.

У двери Бранн остановился.

— Ключ у меня, — сказал он, — но если вам что-то понадобится, пришлите кого-нибудь из слуг. Я распоряжусь, чтобы к вам подошли.

— Бранн, — сказала я. — Мои вещи. Те, что остались в доме. Где они?

Он снова помолчал. Потом тихо, чтобы не слышали в коридоре:

— В кладовой под лестницей. Я приказал их не выносить.

Я кивнула. Он открыл дверь и отошёл в сторону, не входя внутрь, как будто чужая комната могла его укусить.

Комната была вылизана. Каменный пол вымыт так, что блестел, как мокрый лёд. На столе — кувшин с водой и два стакана. На кровати — свежее бельё, холодное, пахнущее лавандой, которую я никогда не любила. На стене — голый крючок, на котором висела чужая куртка, забытая кем-то из прошлых гостей. У окна — маленький стул, слишком низкий, чтобы за ним было удобно писать.

Я поставила свой ящик на стол. Он занял половину столешницы. Я проверила застёжки, пересчитала мысленно травы — ромашка, шалфей, кора ивы, сушёная малина, мята, зверобой. На месте. Коробочка с отваром тоже. Я всегда проверяла. Это был мой ритуал.

Потом я открыла дверь в боковую комнату — она была заперта. Я подёргала. Заперто.

— Бранн, — позвала я в коридор. — Там ещё одна дверь.

Он появился почти сразу. Лицо у него стало совсем тёмным.

— Эта комната заперта по приказу лорда, — сказал он. — Там хранятся старые вещи.

— Чьи?

Он не ответил. Я поняла. Там были мои вещи. Мои книги, мои зимние платья, мой маленький гобелен с лисой, которого я вышивала три зимы, мой чайник, мой свёрток с лечебными записями. Всё, что я оставила, когда уходила. Всё, что нельзя было выбросить, но нельзя было и оставить в комнате, где ночует новая невеста.

Я отпустила ручку двери.

— Спасибо, Бранн, — сказала я. — Можешь идти. Я разберусь сама.

Он кивнул. Ушёл, но шаги его были медленными. Он не хотел уходить. Я слышала, как он задержался за углом, и только потом пошёл дальше. Я знала, что он пошёл в кухню, потому что так он всегда делал, когда ему было тяжело. Шёл в кухню, пил холодный отвар, и возвращался к своим отчётам. Он так жил тридцать лет. Он так проживёт ещё тридцать.

Я сняла дорожное пальто. Повесила на крючок у двери, на тот самый, где висела чужая куртка. Потом перевесила куртку на спинку стула. Крючок остался пустым. Это была мелочь, но я почувствовала, как у меня немного отпустило плечи.

Потом я села на кровать и впервые за долгий день позволила себе ничего не делать.

Замок жил вокруг меня. Я слышала шаги в коридоре, скрип досок, где-то далеко — звон посуды в кухне. Я слышала, как хлопнула дверь в нижнем ярусе — тяжёлая, с засовом. Это была дверь в лечебницу. Значит, кто-то туда вошёл. Значит, ключ у кого-то есть. Значит, меня туда ещё не пустили.

Я вытянула ноги. Болели колени. Болели ступни. Платье было тесновато в груди — я брала его у соседки, потому что мои дорожные вещи ещё не приехали. На руке я носила тонкую цепочку, которую мне подарила мать. Это было всё моё наследство, кроме ящика и головы.

Я закрыла глаза и позволила себе тишину. Три минуты. Не больше. Потом встала, умылась холодной водой из кувшина, поправила волосы и пошла в кабинет.

Рейнар сидел за столом, как будто никуда не выходил с нашего последнего разговора. Та же поза, те же широкие плечи, та же манера держать перо двумя пальцами, как кинжал. На столе лежали три приказа, нераспечатанные, и стояла кружка с остывшим отваром. Свечи горели неровно, и тень от его рук ходила по стенам, как маятник.

Он не встал, когда я вошла. Он ждал, что я подойду ближе. Я остановилась у двери.

— Садись, — сказал он.

— Я постою.

Он поднял голову. У него было то же лицо, что и три года назад, только жёстче. Морщины у рта стали глубже. Глаза — светлее, холоднее. Я помнила их другими. Я помнила, как они умели смеяться, и как темнели, когда я приходила поздно. Я помнила всё. Я не хотела помнить.

— Тебе отвели покои, — сказал он. Это не был вопрос.

— Мне отвели гостевую башню.

— Это лучшее, что я могу предложить сейчас.

— Рейнар, — сказала я. Я сказала это просто, без злости. — У меня была своя комната. В ней жили мои книги, мой чайник, мой гобелен с лисой. Ты запер её.

Он отложил перо.

— Комната была отдана под нужды дома, — сказал он. — Там теперь кладовая.

— Я знаю, что там, — сказала я. — Я стояла перед дверью.

Он смотрел на меня, и я видела, как у него двигается челюсть. Он хотел сказать, что я неправильно поняла. Он хотел сказать, что он не при чём, что это Бранн, что это совет, что это печать. Он хотел сказать всё, кроме правды.

— Ты можешь войти в лечебницу, — сказал он наконец. — И в кухни. И в архив. Я отдам приказ.

— Приказ, — повторила я.

— Да.

— Рейнар, — сказала я. — Я приехала по королевскому приказу. Ты не можешь мне приказать войти в мой собственный дом.

— Это не твой дом, — сказал он.

Я промолчала. Он тоже.

Свечи на столе дрогнули. Камин в углу, который только что горел ровно, странно зашипел и погас. Не дымил, не трещал — просто погас, как будто кто-то задул его ладонью. Рейнар посмотрел на камин. Я тоже. Угли ещё тлели, но пламя не возвращалось.

Он нахмурился. Подошёл, подбросил полено, дунул. Огонь вернулся, но маленький, синий, как больной.

— Странно, — сказал он. — Дымоход проверим утром.

Я не сказала ничего. Я знала, что дымоход тут ни при чём. Дом меня узнал.

— Мне нужно видеть лечебницу, — сказала я. — И кухни. Сегодня.

— Завтра, — сказал он.

— Сегодня, — повторила я. — У меня в ящике отвар, который снимает лихорадку. У тебя в доме трое детей с температурой, я слышала, как кашляла девочка на кухне. Я войду в лечебницу сейчас, или я сяду у двери и буду ждать, пока кто-нибудь упадёт.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Бранн проводит тебя, — сказал он. — Элиса.

Он назвал меня по имени. Впервые за три года. Я не подала виду, что заметила. Я кивнула и вышла.

Лечебница была не в худшем состоянии, чем я ожидала. Она была хуже. Полки были пустые. Стены пахли сыростью и старым деревом. На главном столе лежали три склянки с чем-то мутным и инструкция, написанные рукой приглашённого мага, который, видимо, считал, что от зимней лихорадки помогает ромашка, настоянная на горячем вине. Я посмотрела на склянки, понюхала одну. Вино. Просто вино. Дорогое, хорошее, бесполезное.

Я поставила свой ящик на главный стол. Он занял его целиком. Я открыла, разложила травы по ячейкам, как привыкла. Потом подошла к двери и позвала кого-нибудь из слуг.

Пришла Мира. Моя бывшая ученица, теперь травница, бледная, в сером платье, слишком просторном, как будто она его сняла с чужого плеча. Она остановилась у порога, как будто боялась войти.

— Госпожа, — сказала она тихо.

— Мира, — сказала я. — У тебя девочка на кухне кашляет?

Она кивнула.

— С утра, — сказала она. — Маг сказал, что это простуда, и велел дать вина.

— Где она сейчас?

— Внизу, в кухне. Её мать с утра на ногах, некому сидеть.

Я сняла коробочку с отваром с полки.

— Я пойду с тобой, — сказала я. — Потом вернёмся сюда, и ты покажешь мне, что у тебя есть из трав.

Мира неуверенно посмотрела на дверь, как будто ждала, что оттуда сейчас войдёт Бранн с приказом не пускать меня на кухню. Никто не вошёл.

Кухня была жаркой, как печь, и пахла так, как должна пахнуть настоящая кухня: хлебом, дымом, мясом, чесноком. Я сразу почувствовала, как у меня отпустило грудь. Это был запах дома, который я помнила.

Девочку звали Тина. Ей было семь. Она сидела на лавке, завернутая в кухонное полотенце, и кашляла так, что у неё дрожали плечи. Мать — кухарка — стояла рядом и смотрела, как на работу, которую нельзя остановить.

Я подошла, села рядом, положила руку на лоб.

— Тина, — сказала я. — Ты меня знаешь?

Она мотнула головой.

— Я Элиса. Я лечила твоего брата, когда он упал с лестницы.

Она кивнула. Я помнила. Ему было четыре, он упал с чёрной лестницы, и я зашивала ему бровь, пока Рейнар стоял в дверях и делал вид, что ему всё равно.

Я налила из коробочки ложку отвара.

— Выпей, — сказала я. — Будет горько.

Она выпила, сморщилась, но выпила. Мать смотрела, не мигая. Я осталась рядом, держа руку на её запястье, считая пульс. Мне нужно было двадцать минут. Если за двадцать минут температура начнёт падать, значит, отвар работает.

Через пятнадцать минут девочка перестала дрожать. Через двадцать — уснула.

Кухарка тихо села рядом. У неё тряслись руки.

— Госпожа, — сказала она, — мы вас ждали.

— Я знаю, — сказала я. — Спасибо.

Она посмотрела на меня, как будто хотела сказать ещё что-то. Не сказала.

Я вернулась в лечебницу, разложила новые травы, проверила склянки мага. Три из них я сразу выбросила. Четвёртую оставила, она была с настоем коры ивы, его можно было использовать. Мира стояла рядом и смотрела, как я работаю, и я видела, как у неё дрожат пальцы. Она хотела помочь, но не знала, можно ли.

— Мира, — сказала я. — Подай мне чистую тряпку.

Она подала. Я промокнула ею стол, показала ей, как правильно складывать травы, как их сушить, как проверять, не завелась ли плесень. Она слушала, как в детстве. Я заметила, что у неё на пальцах остались следы от старых ожогов. Значит, она работала с огнём, когда я уехала. Значит, её никто не учил, как правильно.

— Ты обожглась, — сказала я.

— Да, — сказала она. — В первый год.

Я промолчала. Это был первый год без меня. Год, когда Рейнар нанял приглашённого мага, который не умел зашивать рану. Год, когда Мира жгла руки, потому что ей не показали, как правильно держать сковороду. Год, когда я была уже стёрта, и дом начинал забывать, что такое чистая кухня.

Мы работали до позднего вечера. Я перебрала все травы, написала Мире список, что нужно купить в городе до первого снега, показала, как правильно ставить компресс, как мерить пульс у ребёнка, как отличить сухой кашель от мокрого. Она запоминала всё, и я видела, как у неё розовели щёки. Она снова была моей ученицей. На час, на два — это уже было её.

Когда я вышла из лечебницы, в коридоре стоял Рейнар. Без свиты. Без Бранна. В простой рубашке, с закатанными рукавами, как будто он тоже только что из кухни.

— Ты сняла лихорадку, — сказал он.

— Да.

— Маг обещал, что снимет.

— Маг дал вино, — сказала я. — Я дала отвар.

Он кивнул. Потом сказал:

— Останься до утра.

Я остановилась.

— Что?

— Останься, — повторил он. — До утра. В лечебнице. У тебя есть работа.

Это была просьба. Не приказ. Я слышала это по тому, как он не договорил фразу. У него не было привычки просить. Он умел только приказывать.

Я посмотрела на него. У него были тёмные круги под глазами. Он тоже не спал.

— Я остаюсь, — сказала я. — Потому что у меня есть работа. Не потому, что ты попросил.

Он кивнул.

— Я провожу тебя до покоев, — сказал он.

— Я знаю дорогу.

— Я провожу, — повторил он.

Мы шли по длинной галерее, и он молчал. Я молчала тоже. Слуги, попадавшиеся нам навстречу, делали вид, что нас не видят. Они не кланялись ему, не кланялись мне. Они просто исчезали в боковых дверях, как мыши. Я знала этих людей по именам. Я сама кормила их детей, сама лечила их стариков. Теперь они меня не видели.

У двери в мою комнату он остановился.

— Элиса, — сказал он. — Если тебе что-то понадобится...

— Бранн сказал, — перебила я. — Я разберусь.

Он кивнул. Потом, помедлив, протянул мне маленький свёрток. Я взяла машинально. Внутри была моя старая лечебная сумка, тёмная, кожаная, с вытертой ручкой. Я узнала её. Я шила её сама, когда мне было двадцать. Внутри лежала моя записная книжка, моя маленькая серебряная ложечка для отваров, мой первый флакон с лавандовым маслом.

— Я нашёл её в кладовой, — сказал он. — Я подумал, что она тебе нужна.

Я смотрела на сумку. Потом на него. Потом снова на сумку.

— Спасибо, — сказала я наконец. — Спокойной ночи, Рейнар.

Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Стояла так долго, пока не перестало стучать в ушах.

Потом подошла к столу, открыла записную книжку. Там были мои старые записи: имена детей, даты лихорадок, рецепты отваров, которые я составляла сама. На последней странице — рисунок лисы. Маленький, кривой, нарисованный углем. Это Кейлан рисовал. Ему было тогда восемь.

Я закрыла книжку. Положила руку на ящик с травами. Потом на лечебную сумку. Потом на цепочку на шее.

Замок спал вокруг меня. Где-то далеко, в западной башне, тихо скрипнула дверь. Это была дверь в мою бывшую комнату. Кто-то там ходил. Может быть, Бранн проверял замки. Может быть, новая невеста уже приехала ночью, чтобы не показываться слугам. Может быть, это была тень.

Я задернула штору, разделась, легла. Бельё пахло лавандой, чужой, слишком сладкой. Я лежала и слушала, как дом дышит вокруг меня. Я слышала, как где-то внизу капает вода в лечебнице — я забыла закрыть кран. Я слышала, как потрескивает камин в моём камине, хотя я его не зажигала. Я слышала, как за стеной, в запертой комнате, тихо скрипнула половица.

Я закрыла глаза. Мне нужно было поспать. Завтра будет длинный день. Завтра я войду в архив, найду подпись прежней жены, узнаю, сколько их было до меня. Завтра я увижу Кейлана. Завтра я впервые за три года буду хозяйкой на своей кухне.

Но сейчас я лежала в чужих покоях, в чужом белье, под чужим потолком, и дом впервые за три года вспомнил, как я дышу.

Глава 4. Кабинет без огня

Гонец передал мне приказ в чужом доме, на чужом столе, среди чужого чада, и я развернула пергамент так, чтобы не задеть воск. Печать легла на скатерть красно-бурым пятном, и хозяйка, у которой я снимала угол, тихо сказала: «Госпожа, вам коня бы…» — и не договорила, потому что я уже поднялась, и чашка моя осталась стоять полной.

В замок я ехала трое суток. Возница всю дорогу молчал, а на привале у моста обронил: «Жена лорда, значит, опять» — и тут же отвернулся к лошади, словно сам испугался собственных слов. Я считывала счета: мера овса, постой в Орлином, подковы, простой из-за дождя. Подковы я записала дважды, потому что руки дрожали, и переписала снова, ровно, чтобы не сорваться. На третий день повозка встала у подъёмного моста Черного Крыла, и я впервые за долгую дорогу заплакала — коротко, в рукав, как девчонка, а не как женщина, которой двадцать шесть и которая умеет сводить ожоги.

Замок встретил меня не Рейнаром. На внутреннем дворе стоял Бранн, управляющий, в своей вечной тёмной куртке, с ключами на поясе. Он поклонился — не низко, не мелко, а так, как кланяются человеку, которого уважают, но не знают, куда посадить.

— Госпожа Вейл, — сказал он, и имя он произнёс целиком, без «этой» и без «бывшей», и я увидела, как двое слуг за его спиной переглянулись. — Лорд приказал отвести вас в гостевые покои на втором этаже, в западном крыле.

— В гостевые, — повторила я.

— В гостевые, — подтвердил он, и в его голосе не было ни злорадства, ни извинений, только привычка выполнять распоряжение. — Ваши прежние комнаты заняты.

— Чем заняты?

Он помолчал.

— Подготовлены к приезду невесты лорда, — сказал он, как режут хлеб: ровно, без хруста.

Я кивнула. Я не стала спрашивать, чья это была прихоть — Рейнара или старейшин, — потому что ответ мне не помог бы, а ноги мои всё равно уже шли за Бранном по знакомым ступеням. Замок не изменился, только пах иначе: прежде пах дымом, воском и моими же травяными отварами, а теперь — лавандой, чужой, привезённой. Где-то на кухне жгли лавровый лист, и я подумала: «Значит, готовят к приёму». Где-то в каменной кладке скрипнуло, и я подумала: «Значит, дом слышит, что я вернулась».

Гостевые покои были чистыми, тёплыми и абсолютно пустыми. Бранн распахнул передо мной дверь, отступил. Я вошла, поставила лечебный ящик на чужой стол — мой прежний, дубовый, с обожжённым углом, стоял где-то в другом месте, и я не стала спрашивать где — и сказала:

— Бранн.

— Госпожа.

— Мне нужна вода для умывания, чистая тряпица, и если можно — глиняная миска. Я устала с дороги.

Он кивнул, и портьера за его спиной шевельнулась, словно кто-то невидимый подал знак. Я осталась одна. Я села на край кровати, на которой никто никогда не спал, и впервые за трое суток выдохнула. Потом я встала, открыла ящик, разложила по полкам травы, ножи, нитки, чистые полотна, и руки мои, наконец, перестали дрожать. Делай дело — это меня всегда держало.

К вечеру за мной пришли.

Стражник, молодой, из тех, кого я в лицо не помнила, потому что в моё время при воротах стоял Ларс, поклонился и сказал: «Лорд ждёт вас в кабинете», — и я пошла за ним, и он вёл меня не тем коридором, к которому я привыкла, а длинным, через оружейную, мимо зала, где прежде висели зимние ковры, а теперь стояли лишние стулья. Я считала двери, чтобы не думать о том, что меня ждёт человек, который вычеркнул моё имя из договора.

Кабинет был тёмен, если не считать двух свечей на столе. Камин горел ровно, без треска. Рейнар сидел за столом, и впервые за все годы нашего брака я увидела, что он не поднялся мне навстречу. Он положил перо, посмотрел на меня, и я не увидела ни радости, ни стыда, ни злости — только ту холодную сосредоточенность, с которой он обычно разбирал донесения с границы.

— Сядь, — сказал он, и это было не приглашение, а распоряжение, и я не села.

— Я постою, — ответила я. — Говори, зачем позвал.

— Тебя вернули в род по королевскому приказу, — сказал он, и в его голосе не было ни благодарности, ни упрёка, только точность. — Я обязан обеспечить твоё проживание и допуск в те помещения, которые необходимы для исполнения долга очага.

— Для исполнения долга, — повторила я.

— Для исполнения долга, — подтвердил он. — Кухни, лечебница, кладовые с припасами, архив. Распоряжения управляющему отданы. Бранн введёт тебя в курс дел завтра с утра.

— А спать я буду, где ты решил?

— В западном крыле. Там тепло, там тихо, там…

— Там нет моих вещей, — сказала я, и голос мой был спокойным, и руки мои висели вдоль тела, и только большой палец левой руки едва заметно прижался к указательному, как всегда, когда я говорила правду и знала, что она ударит. — Там нет моего платья, нет моего зеркала, нет моего лечебного стола. Там стоит чужой шкаф и чужая кровать, и кто-то чужой стелил мне постель, и я, Рейнар, в своём собственном доме, куда меня вернули по приказу, — прислуга.

Он поднял голову.

— Ты не прислуга.

— Тогда объясни мне, — сказала я, и шагнула ближе, и свечи качнулись от моего движения, и тени на стене за моей спиной дёрнулись, — почему мои вещи убраны, моя комната занята, и ты говоришь мне, где я буду спать, не спросив, хочу ли я там спать.

— Потому что, — он начал, и я видела, как он ищет слова, как он привычно идёт к приказу, и я ждала, — потому что я не хотел, чтобы тебе было больно видеть чужие вещи в твоей комнате.

Я почувствовала, как у меня сжалось горло. Вот это — его молчание, его забота, его приказ спасти меня от боли. Я сглотнула.

— Мне больно не от вещей, Рейнар, — сказала я, и теперь мой голос стал тише, и в комнате стало холоднее, хотя камин горел. — Мне больно, что за меня решили.

Он встал. Он был выше меня на полголовы, и он стоял, и между нами был стол, и на столе — две свечи, и я видела, как пламя одной из них качнулось, хотя в кабинете не было сквозняка.

— Элиса, — сказал он, и впервые за этот вечер в его голосе появилось что-то живое, и я ненавидела себя за то, что узнала это. — Я делаю то, что должен.

— Ты делаешь то, что умеешь, — сказала я. — А умеешь ты приказывать.

И в эту секунду камин в кабинете погас.

Не зашипел, не осел — просто погас, как будто кто-то задул его ладонью, и в комнате сразу стало темнее, и я увидела, как Рейнар дёрнулся к очагу, и как в его руке, прежде чем он понял, что это бессмысленно, мелькнула тень привычного жеста: взять кочергу, поправить поленья, вернуть тепло, вернуть порядок. Он не донёс руку до камина. Он посмотрел на меня.

— Это ты, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение, и в нём было что-то, что я не сразу поняла: не злость, не страх, а изумление человека, который впервые увидел, что его дом — чужой.

— Это не я, — сказала я, и это была правда. — Это дом.

Он смотрел на меня, и я смотрела на него, и между нами были стол, две свечи и погасший камин, и я впервые за два года поняла, что он меня боится. Не как лорд боится бунта, не как мужчина боится скандала, — а как человек, который привык, что его слышат стены, и вдруг слышит, что стены слышат кого-то другого.

Я отвернулась. Я подошла к двери, и у двери на крючке висело пальто — моё, тёмно-зелёное, с оборванной пуговицей, которое я носила третью зиму и которое кто-то из слуг, видно, снял с моего плеча, когда меня выводили из замка, и не выбросил, а спрятал, и повесил здесь, у двери кабинета, где я могла его увидеть, уходя. Я остановилась. Я не взяла пальто сразу, я дотронулась до него — рукав, оборванная пуговица, — и под моими пальцами ткань была тёплой, словно кто-то держал его у огня, хотя камин только что погас.

— Кто это повесил? — спросила я, не оборачиваясь.

— Не знаю, — ответил он, и голос его был негромким, и я впервые услышала в нём не приказ, а растерянность, и мне стало от этого не легче, а тяжелее. — Я не отдавал такого распоряжения.

Я кивнула. Я взяла пальто с крючка, и в этот момент из коридора потянуло холодом, и откуда-то снизу, из кухни, я услышала, как звякнул котёл, и звук был ровный, чистый, такой, каким он бывает, когда вода только-только вскипает под нужной рукой. Я накинула пальто на плечи. Оно село по-прежнему, словно не снималось с меня два года, и я подумала, что если бы это пальто умело говорить, оно бы сказало: «Я тебя ждало».

Я вышла из кабинета, не попрощавшись. Рейнар не окликнул меня. Я шла по коридору, и пальто грело мне плечи, и каменные плиты под ногами были тёплыми, и я знала, что это не от печей, потому что печи в западном крыле топились к вечеру, а я шла в противоположную сторону.

Я дошла до своей новой комнаты, закрыла дверь, села на кровать. Я положила руки на колени. Правая ладонь пахла полынью и мятой — травами из ящика, который я только что разобрала, — левая пахла дорогой и чужим дымом. Я посмотрела на свои руки. Они были те же: шершавые, с тонким шрамом на указательном пальце, с въевшейся желтизной от аконита, с мозолью от ножа, которым я резала корни. Я сжала их в замок, потом разжала. Я встала, подошла к столу, открыла ящик, достала чистый лист и начала писать.

Я писала: «Расход. Мера овса. Подковы. Постой. Простой из-за дождя». Я писала: «Приход. Оплата за лечение ребёнка ключницы в деревне, два зимних месяца, пять серебром, часть в долг». Я писала: «Долг. Королевский привоз, бесплатно. Постой в Орлином — семь медяков. Дорожное — четырнадцать». Я писала, пока счёт не сошёлся, пока сумма не легла ровно, пока я не перестала чувствовать в горле тот ком, с которым вошла в кабинет. Когда я подняла голову, за окном было совсем темно, и кто-то осторожно постучал в дверь.