Странники поневоле

В этих деревянных вагонах-теплушках, битком набитых людьми со своим скарбом, было душно, стоял смрад и тяжелый дух от давно немытых потных тел, запах от еды, готовящейся на маленькой печурке с трубой, выведенной в окно. Печка была одна, и пищу готовили на ней каждая семья по очереди, поэтому она топилась почти постоянно, усиливая духоту и без того спертого воздуха. Здесь же женщины застирывали белье, развешивая его под крышей вагона, и тогда совсем нечем было дышать. Широко раскрывать двери теплушки на ходу было опасно, дети могли заиграться и вывалиться, да и от паровоза шел такой смрад, что лица у всех переселенцев были в черных потеках от пота и копоти. На длительных стоянках все пытались отмыться и натаскать побольше воды в дорогу. Но все равно к середине пути в вагонах начались заразные болезни. Родственники заболевших пытались скрывать это, боясь, что их высадят и они отстанут от своей партии.

Первые дни пути Марийка, радостная и успокоенная тем, что наконец-то едет к Василю, не замечала всех мытарств и неудобств дорожной жизни. Сама на стоянках бегала за свежей водой, следила, чтобы не пропустить очередь к печурке, сготовить еду и накормить детей. Конечно, ей было легче, чем семьям с маленькими детьми. Почти постоянно в каком-нибудь углу вагона слышались плач младенцев и раздраженные голоса матерей, успокаивающих их. Никитка же с Матюшей, казалось, не замечали ничего. Они целые дни резвились со своими сверстниками, и лишь к вечеру, утомленные играми и духотой падали на расстеленные кожухи и засыпали. Ближе к ночи и Марийка, усталая от изнуряющей духоты, ложилась рядом с сыновьями, укрывая их от ночных сквозняков, гуляющих по вагону. Долго не могла заснуть, все лежала и думала о том, что их ждет там, в далеком Приамурье, о котором она раньше и не слыхивала.

В отличие от других переселенцев, Марийку неизвестность будущего не пугала. Она ехала к мужу, которого не видела уже более шести лет, и знала, что он ждет их, наверное, уже все продумал, где и как им жить дальше. Наконец-то, они будут вместе…

Но чем дальше и дальше поезд увозил ее от родных мест, тем чаще сердце сжималось от нападающей тоски, и только ожидание встречи с Василем не давало ей впасть в уныние. Она с интересом поглядывала на незнакомые пейзажи, проплывающие за раскрытыми дверьми вагона, на унылые деревни с покосившимися, прокопченными избами и расхлябанными дорогами. Временами подкатывала невыносимая тоска, Марийка начала осознавать, как далеко она уехала от украинских беленьких хаток с плетнями и глечиками на них, от привольных херсонских степей с запахом трав и цветов, знакомых с детства. И если этот унылый пейзаж с раскисшими дорогами и убогими деревнями да полустанками, проплывающий вдоль железной дороги, вызывал у нее тоску и уныние, то темный густой лес, временами подступающий прямо к насыпи с рельсами, его вековые деревья, невиданные ею раньше, наводили страх в душе и сомнения, правильно ли она поступила, бросив все и поехав с детьми в такую глухомань. Вспомнив о Василе, который ждет их, она тут же прогоняла все свои страхи и колебания, и радость предстоящей встречи с мужем оказывалась сильней сомнений и раздумий, временами терзавших ее душу.

5

Еле дождался Василь, пока Дорохов решит, где отвести ему земельный участок, уж так не терпелось начать строить свой дом. Барков уже несколько раз ходил к старосте, разговаривал с ним о своем постояльце, поручался за него. Наконец-то пришел день, когда Дорохов отвел Василя и показал ему границы выделенного участка под строительство дома. Место аховое, за селом, на краю балки, в стороне от семи озер, зато на семи ветрах, но Василь был рад и этому. Этот маленький клочок земли был для него заветной мечтой, о которой он, осужденный на столько лет каторги и ссылки, даже и не думал. Молча стоял Василь, все еще не веря, что так просто разрешился вопрос, о котором мечтал всю свою жизнь. Дорохов, видно, не поняв его состояния души, подумал, что Василю не нравится это место, как бы извиняясь, сказал:

– Конечно, место не очень хорошее, но сам видишь, в селе уже свободной земли нет, а здесь стройся, заводи огород, земли сколько хочешь, вон, весь склон твой. Зато вода рядом, – успокоил он Василя, показывая на ручей, протекающий по дну балки. – Ну а как жена с детишками приедут, то и надел получишь, как положено переселенцам.

– Спасибо, Пров Емельянович. – Василь низко поклонился Дорохову. – Если какая помощь нужна будет, срубить что или какая другая нужда, я всегда подмогну, вы только позовите.

– Да, уж наслышан, плотник ты знатный. Может, когда и вправду позову. Ну, давай, Василь Петрович, стройся, обживайся. Скоро семья-то приедет? – задал он вопрос, мучивший и Василя.

– Не знаю, что-то нет от них ничего. Я уже два письма отправил.

– Так может, и не приедут? – спросил Дорохов. – Может, зря все это? Отбудешь свой срок и вернешься на Украину.

– Что вы, Пров Емельянович. – Василь заулыбался мечтательно. – Конечно, приедут. Раз я написал им, то приедут. Вот только когда? – Он вздохнул.

– Ну, тогда жди и готовь жильё.

Когда Дорохов ушел, Василь размечтался, представляя, какой дом он построит на этом месте, как украсит его, какие резные окна у него будут, какое крыльцо. Он давно думал об этом, с тех пор как Барков в первый раз заговорил с ним о переезде семьи. До позднего вечера не уходил Василь с участка, думая о том дне, когда приедет Марийка с детьми и удивится, увидев какой дом он построил для них.

Со следующего дня Василь, взяв у Баркова лошадь, стал перетаскивать бревна на свой участок, готовить место под строительство дома. Ходил в тайгу, на болото, заготовляя мох для конопачивания стен, сушил его. Выбирать мох его также научили вольные плотники еще на каторге. Через несколько дней на краю балки задымил костер, разогревая смолу. Строил Василь основательно, хорошо просмаливая каждую стойку, каждое бревнышко окладного венца. Душа его пела, а топор звенел, когда он тесал бревна для своего дома. Вскоре из села уже был виден сверкающий свежетесанными бревнами сруб будущего дома.

Теперь в селе на него уже не смотрели, как на временно проживающего у них ссыльнопоселенца. Мужики, видя в нем своего будущего односельчанина, обустрающегося здесь прочно и навсегда, помогали ему в распиловке бревен на доски или в другой какой работе, где ему несподручно было справиться одному, а то и просто подходили по вечерам, посидеть, посудачить о житье-бытье.

В плохую погоду Василь сидел под навесом и строгал дранку для крыши из заранее заготовленных и высушенных чурбаков. В такие минуты, когда были заняты работой только руки, в голову лезли всякие нехорошие мысли. Временами ему казалось, что Марийка не поедет сюда, не решится бросить все и отправиться с детьми в такую даль, в такие земли, про которые она и слыхом не слыхала. В отчаянии у него опускались руки, не хотелось ничего делать, но он тут же прогонял такие мысли, вспоминая, как любили они друг друга, как радовались появлению своего первенца Никитки, потом последыша Матюши. Какие его сыновья сейчас? Выросли, наверное, уже и не узнают отца. А какое раздолье здесь для мальчишек! Василь представил, как поведет сыновей в тайгу, покажет им невиданные ранее деревья, грибы, ягоды, покажет всю красоту здешних мест.

К зиме на краю села уже стоял новый дом-пятистенок под драневой крышей, просмоленной поверх дегтем с песком. Невысокое, но широкое крытое крыльцо со стойками и перилами дополняло вход. Дом еще не был украшен ни резными наличниками, ни ставнями, все это Василь оставил до весны. Зато в доме уже были настелены полы, стояла печь, источавшая тепло и уют.

Василь понимал, что теперь до весны уже нечего ждать жену с детьми. Да и не доберется она сюда, потому что поезда ходили только до Сретенска, а дальше надо было плыть на пароходе. Решил Василь перебраться на зиму в свой дом, чтобы к приезду Марийки с детьми все обустроить для нормальной жизни. Вторую половину дома он разделил дощатой перегородкой на две небольшие комнаты. В одной поставил деревянные широкие полати для себя с Марийкой, в другой – для детей. Сделал стол, стулья, полочки и шкафчики для различных надобностей. От местных умельцев Василь научился работать с берестой, ивой и рогозом, теперь длинными зимними вечерами он делал туески, плел корзины. Доски у него были напилены с запасом и лежали возле дома под навесом, он понемногу заносил их в дом, досушивал, строгал, делал заготовки для карнизов, наличников, ставен… Продумывая узор для резьбы, он долго ходил по селу, смотрел, как у других украшены избы, запоминая все это, потом приходил домой и составлял свой узор, вводя туда элементы украинских орнаментов, вспоминая рушники, расшитые Марийкиными руками. К весне все заготовки были украшены резьбой, отполированы, отшлифованы. Оставалось только по теплу еще раз проконопатить дом и прибить все украшения.

Так, за заботами прошла зима. Как только сошел снег, Василь стал корчевать участок возле дома под огород. Имея свой дом, ему было стыдно харчеваться с подворья Барковых, пора было заводить свое хозяйство.

Все это время, что бы Василь ни делал – строил дом, обустраивал его, корчевал и вскапывал огород – он впервые в жизни чувствовал не усталость, а радость от проделанной работы. Наконец-то, он работал не на пана, не на подневольной каторге, а на себя, на свою семью. Жаль, только дни еще по-весеннему коротки…

Пособие ссыльнопоселенца он теперь не отдавал Баркову за постой, а стал приобретать на него кое-какой инвентарь для дома. И первое, что он купил – керосиновую лампу-трехлинейку, чтобы по вечерам не ложиться спать с заходом солнца, а продолжать что-то делать. Уже далеко за полночь он вытягивался на постели, представляя, что скоро рядом с ним будет его любимая жена, а за стеной, набегавшись за день, будут сопеть во сне его сыновья. Какими они стали, Василь не мог и представить. Когда его арестовали, они были еще малыми, а теперь уже настоящие парубки по четырнадцать-пятнадцать лет. С такими помощниками он быстро поднимет свое хозяйство. Скорей бы только они приехали.

Весной жена Баркова принесла Василю маленького кабанчика, пару курочек-хохлаток да петуха голосистого.

– Вот, Василь Петрович, заводи свое хозяйство. Как лед сойдет на реке, наверное, уж и семья приедет, чем-то кормить надо их.

Пришлось Василю бросить все работы и срочно соорудить небольшой сарайчик для поросенка и кур. А как отсадил огород, то и изгородь вокруг дома стал делать. Решил Василь сделать плетень, как на Украине, благо ивы росло по берегу ручья много, и он, нарезая её, большими охапками носил к дому.

Дни пролетали незаметно, только ночи тянулись в долгом ожидании и думах о семье: как они доберутся, дорога-то неблизкая. После Пасхи Василь стал каждый день с нетерпением поджидать вестей из города. Будучи поднадзорным, он сам не мог выезжать из села без особого разрешения, поэтому встречал всех, кто возвращался из города. Его волновало только одно известие – прибыл ли пароход из Сретенска. Но потом ему сообщили, что первый пароход приходил, через какое-то время пришел и другой, а Марийки с детьми все не было.

Как-то в конце мая теплым весенним вечером заглянул Барков.

– Слышь, Василь Петрович, подходи завтра поутру, в церковь пойдем. Там икону чудотворную привезли, заступницу нашу.

– А что это за икона такая, чудотворная?

Скрутив самокрутку, Пантелей Кузьмич не спеша прикурил, глубоко затянулся душистым самосадом, задумался.

– Так что это за икона такая? – все допытывался Василь. – Ты мне никогда не рассказывал про нее.

– Это, Василь Петрович, икона старинная, Албазинская. Так она названа в честь крепости Албазина, что в верховьях по Амуру стояла. Большим бельмом в глазу она была китайскому богдыхану. Много раз тот пытался захватить город-крепость, но не мог. А когда после долгой осады русские все-таки ушли из города, ничего врагам не оставили, все укрепления были срыты и уничтожены. Казаки унесли с собой и Албазинскую святыню – икону Божией Матери «Слово плоть бысть». Унесли на реку Шилку, в город Сретенск. И только после того, как здесь побывал граф Муравьев-Амурский, вернул России эти земли и был основан город Благовещенск на месте Усть-Зейского поста, икону возвернули Амурскому краю, перенеся ее из Сретенска в Благовещенский храм. Как видишь, Василь Петрович, вот уже более трехсот лет эта чудотворная икона охраняет амурские рубежи. Ну а сейчас, обычно с конца весны и до середины осени, эта древняя святыня с крестным ходом посещает села Приамурского и Зазейских краев. Вот и дошла она до наших Семиозерок. Так что подходи завтра пораньше, вместе пойдем.

Наутро, одевшись по-воскресному, Василь пришел к Баркову и с его семьей отправился к церкви. Когда они подошли, на площади перед церковью уже собралось много народа. У входа в храм стоял стол, накрытый тяжелой парчовой скатертью, и на нем возвышалась большая икона в старинном серебряном окладе. Люди, неистово крестясь, подходили к столу и, коснувшись рукой иконы, целовали скатерть, на которой она стояла.

– Пойдемте к святыне. – Пантелей Кузьмич обратился к своему семейству и Василю. – Говорят, земля, у которой есть своя святыня, обязательно станет родной для тех, кто на ней живет. И ты, Василь, верь: будет Амур родным и для тебя, и для твоих сыновей, а там и внуков…

6

Где-то в конце июля поезд пришел в Сретенск. Дальше надо было пересаживаться на пароход, и все перебрались к пристани. Свежо, привольно, но нет крыши над головой. Пароходы ходили очень редко, и в ожидании все расположились прямо на берегу, понаделав палаток, навесов из всего, что было с собой. Правда, это плохо спасало и от дождя, и от палящего летнего солнца.

Тем временем Марийка узнала, что ей надо будет с первой партией переселенцев плыть на пароходе до города Благовещенска, а как дальше – это ей скажут на месте.

Когда пришел пароход, все закопошились, засобирались. Наконец-то началась посадка. Всех, кому плыть далеко, разместили в трюмных помещениях, а кому поближе – прямо на верхней палубе. Марийка с детьми расположилась поближе к надстройке. Ей казалось, что так безопасней, да и, как потом выяснилось, здесь на ходу не так задувало ветрами.

Как отошел пароход от пристани, Марийка без сил опустилась на расстеленные кожухи. Мальчишки видели, что мать уже еле держится на ногах от усталости. Долгая дорога вымотала ее хуже, чем тяжелая работа на панском скотном дворе. Марийка чувствовала, что силы уже покидают ее, но, представив предстоящую встречу с Василем, она вновь приободрялась, стараясь не показывать сыновьям своей усталости и тревоги. А тревога была постоянно: и пока ехали на поезде, и сейчас, на пароходе. Она с испугом поглядывала на крутые скалистые берега с двух сторон, покрытые хвойными лесами. Эта суровая природа настораживала, вселяя беспокойство и смятение в душу. По ночам Марийка вглядывалась в темное небо, и казалось ей, что даже звезды здесь какие-то другие, совсем не такие, как на украинском небосводе. Все было чужим и непривычным.

А как вошел пароход в воды Амура и узнала Марийка, что правый берег – это уже не Россия, а совсем другая страна и живут там другие люди, еще больше забеспокоилась, с испугом поглядывая на чужой берег. Пароход, шлепая плицами по воде, шел по фарватеру, временами подходя совсем близко к китайскому берегу. Замирало сердце у Марийки и уже не чужим казался ей берег российский, она с облегчением вздыхала, когда пароход отходил подальше от чужой земли и шел посередине реки или вдоль своего берега. Мальчишки же, особо не задумываясь ни о чем, с интересом смотрели на необычную для них природу, на широкую реку, вырвавшуюся из забайкальских сопок на просторы Приамурья.

Долго тянулись эти несколько дней на пароходе. Глядя на медленно проплывающие берега, Марийка временами думала, что она никогда не доберется до своего Василя, так долог и утомителен был путь, и только предчувствие предстоящей встречи с мужем давало ей силы для каждого нового дня этого длительного путешествия.

Наконец-то пароход пришвартовался у Благовещенской пристани. Выгрузили первую партию переселенцев на берег. Оставив детей присматривать за узлами, Марийка с другими людьми пошла узнавать, куда и на чем же ей теперь добираться дальше. Оказалось, что осталось ей совсем немного пути, около ста верст до места, где жил ее Василь. Чиновник, занимающийся переселенцами, посмотрев ее бумаги, сказал, что ей надо со всеми переправиться на пароме на другой берег Зеи, а там ей укажут, как дальше добираться. Переночевали прямо на берегу, наутро следующего дня были поданы подводы. Переправившись на другой берег, переселенцы разделились на две партии. У одних было предписание расселяться по селам вдоль Амура, а у других – вдоль Зеи. Марийке сказали, что ей надо идти с зейскими переселенцами.

После полудня прибыли в волость, где половину переселенцев отделили, оставив для расселения в близлежащих селах, а остальных после ночевки наутро повезли дальше. Почти весь следующий день подводы медленно тянулись по пыльной дороге, укатанной тележными колесами.

– Добрых людей по Амуру селят, а нас еще гонят куда-то, – проворчал на привале высокий худой переселенец.

– Чудной ты, паря, – улыбнулся старик-возница. – Да на Зейской равнине самые богатые земли во всем Приамурье. Места хлебные, все сюда норовят попасть. И рожь, и картошка, даже арбузы растут. Через год-два хоромы себе поставишь.

– Твои бы речи да Богу встречи, – устало улыбнулся мужик. – Так-то оно ниче… привольно.

Марийке самой нравились эти места. Кругом луга, озера, березовые чистые рощи. Стоял август, уже желтели листья на березах, и сквозь них просвечивало голубое, по-осеннему высокое небо.

Когда же наконец подводы с переселенцами прибыли в какое-то большое село, конечный пункт прибытия, то Марийке сказали, что ей надо еще дальше, успокоив, что до Семиозерок осталось чуть больше десяти верст. Но добираться придется самой, подводы дальше не пойдут. Марийка растерялась, не зная, как ей быть, как преодолеть оставшиеся версты. Если бы не узлы с пожитками, то она бы пешком пошла, мальчишки уже не маленькие, но с вещами им не дойти. Переселенцы все разбрелись, разъехались, осталась она одна с детьми и узлами на дороге и уже совсем было опечалилась, как тут подъехала телега, и мужчина, сидевший на ней, окликнул ее:

– Эй, тётка! Что сидишь, пригорюнившись? Забыли про тебя, что ли? Куда направили-то?

Марийка подняла на него усталые глаза и чуть не плача проговорила:

– В Семиозерки мне надо, а как добраться – не знаю.

– В Семиозерки? – удивился мужчина. – Уж не ссыльного Василя Макиенка ты жена?

– Да! А вы знаете его? – Марийка радостно привстала с узлов.

– Ну, тебе повезло! Я как раз из Семиозерок. Давай грузи свой скарб. Парни-то твои, что ли? – Мужчина с интересом посмотрел на Никиту и Матвея. – Ну, давайте, ребятки, грузитесь, да поедем. Вот Василь-то обрадуется. Он уж вас так ждет не дождется.

Быстро погрузили узлы, расселись, и возница, взмахнув кнутом, тронул лошадей с места. Телега, скрипнув, покатила по дороге. Марийка сидела молча, все еще не веря, что им так повезло и сегодня она уже увидит своего Василя. После такой долгой и трудной дороги она все еще не могла поверить, что заканчиваются их скитания и они снова будут вместе.

– Долго добирались-то? – спросил возница.

– Ой, долго. – Марийка устало вздохнула. – С начала лета все едем-едем, то на поезде, то на пароходе. Страшно даже, так далеко заехали.

– А что тут страшного? Здесь тоже люди живут.

Уже смеркалось, когда подъехали к Семиозеркам.

– Вон ваш дом стоит. – Возница кнутовищем показал в сторону нового дома. – Сейчас я вас подвезу туда. Вот Василю радость-то будет.

А Василь, услышав, что подъехала телега, выскочил из дома и побежал навстречу. Упала Марийка на грудь Василю и замерла. А он целовал ее лицо, волосы, глаза мокрые от слез и тоже не мог и слова сказать от радости. Мальчишки, растерявшись, стояли и с удивлением смотрели на отца и мать. Наконец она подозвала их:

– Подойдите, это же ваш батько.

А Василь, обхватив их всех руками, застыл от нахлынувшего счастья.

7

Проснулась Марийка рано, перед самым рассветом. Проснулась от давно не слышанного ею пения петухов. Это мгновение было сказочным, как сладкий предутренний сон, и ей казалось, что вот сейчас она откроет глаза – и исчезнет все, что слышит, чувствует. Не было ни перестука вагонных колес, ни шума паровой машины на пароходе и плеска воды за бортом, а стояла полная тишина, среди которой вдруг где-то пропел свою предрассветную песню петух. Ему коротко ответил другой, потом третий, и опять все замолкло. Слышалось только дыхание спящего мужа да за перегородкой посапывали во сне дети.

Марийка открыла глаза и увидела, что еще полутемно, первые лучики рассвета только-только начали пробиваться через окна, слегка освещая маленькую комнатку, в которой они спали. Она лежала, глядя в потолок, и счастливо улыбалась, перебирая в памяти вчерашнюю встречу с мужем, опять почувствовав эту невыразимую радость, охватившую ее, когда в полуобморочном состоянии она припала к нему и долго не могла оторваться, боясь, что все это ей только кажется. Затем Василь ввел ее в большой и красивый дом, сказав, что теперь они будут здесь жить. Он усадил ее и все ходил вокруг, любовался ею, подавал то воды, то какой-то сок, от которого вдруг исчезла усталость и она почувствовала прилив сил.

Мальчишки тем временем занесли узлы в дом и, осматриваясь, ходили по комнатам, выглядывая в окна. А потом он повел их в баньку, стоящую тут же, во дворе, уже протопленную. Отмыв мальчишек от многодневной дорожной грязи, они, накормив их, уложили спать и только тогда сами пошли в баню. Марийка вспомнила, какое блаженство она почувствовала, окунувшись в горячий парной воздух, а особенно после того, как смыла с себя не только грязь, пыль, но и усталость. Сейчас, лежа рядом с Василем, она, вспомнив все ласки и поцелуи, которыми он осыпал ее ночью и от которых она отвыкла за эти годы, опять потянулась к нему, обняла в порыве нежности и… разбудила его. Василь осторожно обнял ее, она прижалась, и снова порыв буйной страсти охватил их. Опомнились они, когда первые лучи солнца, позолотив верхушки деревьев, ворвались в дом. За стеной завозились мальчишки.

– Ну что, хозяюшка моя, встаем? – спросил Василь.

Марийка еще сильней прижалась к нему, боясь, что если она сейчас встанет, то все исчезнет, но Василь первый осторожно оторвался от нее и встал с постели.

– Пойдем, покажу, где что лежит, ты теперь хозяйка в этом доме, а то сыны скоро встанут, кормить их надо, вон какие большие выросли. – Василю все еще не верилось, что вот эти два парня – его сыновья.

Марийка поднялась следом за мужем, оделась, подошла к рукомойнику, висевшему в горнице, ополоснула лицо и удивленно оглянулась. Вчера в порыве встречи она и дом-то толком не разглядела, поэтому сейчас, все еще в чем-то сомневаясь, осторожно спросила:

– Василь, а этот дом правда наш?

– Ну конечно. – Он рассмеялся. – А чей же еще, я ведь его сам и построил, вот этими руками. – Он протянул ей свои руки с натруженными мозолями.

Марийка, взяв его за руки, приложила их к своим щекам.

– Василь, ты у меня такой молодец. Все умеешь делать. А где ты научился дома-то из бревен строить?

– Да на каторге пришлось познавать эту науку. – Он горько усмехнулся, но тут же весело добавил: – И не жалею об этом. Я вон уже и амбар построил хозяину, у которого жил раньше. Пойдем во двор, я покажу тебе еще кое-что.

Они вышли на крыльцо, и Марийка подставила лицо под утренние лучи солнца и закрыла глаза. Ей все казалось, что длится какой-то сказочный сон. Василь тронул ее за руку.

– Пойдем. Баню ты уже видела, а вот здесь уже и кое-какое хозяйство у нас есть. – Он подвел ее к сараюшке, открыл дверку и показал: – Смотри, что здесь.

Она заглянула внутрь. Увидав ее, поросенок захрюкал, прося есть, а куры на шестке завозились, проснувшись от света, проникшего через раскрытую дверь. Марийка опять удивленно спросила:

– Василь, а это тоже наше?

– Ну конечно, моя хозяюшка. – Он счастливо прижал ее к себе, по-детски радуясь ее удивлению. – Маловато конечно, но со временем разживемся. Корову бы нам еще, чтобы молоко было свое. Ну, ничего, когда-нибудь обзаведемся и коровой, а потом, даст Бог, и лошадью. Без коня здесь тяжело. Вот сходим к старосте, представишься ему, тогда нам и надел на отруб выделят, земля своя будет. Ох и заживем мы с тобой! Будем работать на себя, на своей земле, а не на какого-то пана, – размечтался Василь. – Хозяевами будем!

Он повел ее на огород, водил меж грядками, показывая, где что растет, а она смотрела и все еще не могла поверить, что теперь больше не будет батрачить на кого-то и унижаться. А раз еще и землю дадут, значит, хлеб свой будет. Нет, ее сознание батрачки не могло в это поверить. Но раз Василь сказал, значит, так оно и будет. Может быть, закончились их мытарства и заживут они наконец-то счастливо и безбедно.