Странники поневоле

К концу лета девятьсот шестого года пришел новый указ о дополнительном строительстве острогов. По России прокатилась волна крупных восстаний, и теперь потоком пошли в Забайкалье эшелоны с осужденными на каторгу. Василя и других каторжан вновь направили в помощь к вольным плотникам. До зимы надо было срочно выстроить новый острог. Василь, довольный тем, что хоть на какое-то время будет избавлен от работы в сырых штольнях и может целые дни дышать свежим воздухом, старался постигать все тонкости плотницкого мастерства. Старший артели, помнивший Василя по прошлой стройке, видел, как тот хватается за любую работу и как ловко уже научился работать топором и другими инструментами.

– Эх, Василь, – говорил он, – был бы ты вольный, взял бы я тебя в свою артель.

Начальство торопило, форсируя стройку, и к заморозкам строительство острога было закончено. Опять сменил Василь топор на кайло и лопату, опять утомительно потянулись сырые, промозглые дни и ночи. Правда, иногда выпадали и светлые дни: острожному начальству требовалось что-то соорудить по плотницкому делу, и тогда Василя не водили в штольни, а под конвоем отправляли поработать на свежем воздухе. Он всегда в душе благодарил старшего артели плотников за то, что тот, уезжая, порекомендовал начальству Василя как хорошего мастерового по дереву. А Василь за время работы в артели научился не только венцы класть и дом резьбой украсить, но уже мог и мебель кое-какую соорудить.

3

Отшумели забайкальские ветры, унося пять лет каторжной жизни Василя. Много событий произошло в стране за это время. Закончилась Русско-японская война, временно прекратившая всяческое переселение на Дальний Восток. Прошла первая революция девятьсот пятого года, добавившая каторжан и заставившая правительство пересмотреть свою переселенческую политику. Теперь уже нельзя было не считаться с необходимостью заселения окраин России. Основную массу переселенцев на Дальний Восток в это время составляла обнищавшая крестьянская беднота из украинских губерний и центра России, а также ссыльнопоселенцы, отбывшие свой срок наказания в тюрьме или на каторге: через некоторое время они переводились в разряд вольных поселенцев и имели возможность приписываться к крестьянским общинам. Семейные получали право на земельный надел. Так и Василь был отправлен на поселение. А выслали его еще дальше от дома, к великой Амур-реке.

Поселившись в предписанном ему селе возле семи озер и получив разрешение на переписку, отправил Василь письмо жене и детям. Сперва написал о смерти тестя, потом подробно описал, где и как он устроился. Долго, целых пять лет он ждал, когда с него снимут кандалы и разрешат написать письмо жене, но еще дольше и нетерпимей оказалось ждать ответа. Хоть и ходили уже через всю Россию поезда, но все равно очень долго шло письмо на родную Украину.

Поставили его на постой к одному зажиточному крестьянину – Пантелею Баркову. Соскучившись на каторге по крестьянскому труду, знакомому ему с детства, Василь с утра до вечера помогал хозяину. Хватался за любую работу, ухаживал за скотиной, трудился в поле. Хоть и поднадзорным без права выезда из этой деревни, Василь все равно почувствовал себя почти свободным человеком.

Баркову нравился работящий, спокойный постоялец. Да и зельем хмельным не увлекался. Зато до работы жадный, видно, что истосковался по земле. А когда Барков взялся строить новый амбар, то удивился, как ловко Василь орудует топором, со знанием дела кладет венцы, рубит углы, подгоняя бревна один к одному без остатка и без щелей.

– Где это ты так навострился бревна класть? – подивился он.

– На каторге, в Забайкалье. Новый острог помогал строить. – Василь ненадолго задумался, вспомнив, как постигал плотницкую науку. – Вот уж не думал, что когда-нибудь пригодится.

Пантелей, наблюдая за своим постояльцем, постоянно думал, как этот серьезный, непьющий, работящий человек мог попасть на каторгу, да еще с таким большим сроком. Что же он мог такое совершить? И не вор ведь – Барков несколько раз проверял Василя, оставляя мелкие деньги то на столе, то еще где-нибудь. Неужели убил кого? Как-то, не выдержав, Пантелей все-таки спросил Василя, за что тот попал на каторгу:

– Убил кого грешным делом или как? За что такой большой срок получил? – Василь молча кивнул. – Что, и вправду убил кого? – уже с испугом спросил Барков.

– Да, пана убил со всем семейством. Сжег вместе с домом.

– Вон оно что! – протянул Пантелей и перекрестился. – За что же ты их порешил, всех-то?

– За что? – Василь задумался. Он вспомнил мать, рано умершую от непосильной работы, вспомнил, как они с отцом, трудясь от зари до зари, жили в нищете, вспомнил Марийку, над которой панский сынок совершил надругательство. Вспомнил и все это рассказал Баркову.

Пантелей слушал молча, дымил самосадом и, только когда Василь рассказал о жене, не выдержал и тихо выругался:

– Вот сволочь, да я за жену, наверное, сделал бы то же самое, – поддержал он Василя. Дослушав до конца его рассказ, спросил: – А детишки есть?

– Двое, мальчишки-погодки. Большие уже, по тринадцать-четырнадцать лет.

– Да-а, тяжко им одним-то. Долго еще ждать тебя.

Вздохнули мужики, свернули еще до одной цигарке, задымили. Неожиданно Пантелей предложил:

– Слухай, Василь, а ты бы вызвал их сюда. Ведь десять лет еще ждать-то, это немало. Детишки повырастут, может, и поженятся уже, пока ты вернешься. Весточку-то подал о себе?

– Да, отправил письмо сразу, как прибыл сюда. Ответа жду.

– А ты не жди, напиши еще одно. Позови их сюда. Только сходи к старосте и поговори с ним сначала. Может, бумагу какую надо для этого. А приедет жена с детишками, получишь землю, дом построишь, хозяйством обзаведешься. Я вижу, ты мужик работящий, не пропадете здесь. А там что тебя ждет? Опять работа на пана и вечная нищета. Я ведь тоже сюда когда-то приехал по найму, из-за бедности, а вот, видишь, и хозяин уже. Кое-что свое имею. Да в этих краях только ленивый или пьяница плохо жить будет, здесь же все есть, все растет. А леса какие! Чего в них только нет! Да что я тебе рассказываю, ты уже сам видел. Так что давай, не тяни время, иди к старосте и узнай, как это можно сделать. Он мужик хороший, с понятием, что-нибудь да посоветует и поможет, если надо будет. А как узнаешь все, садись и пиши новое письмо, вызывай их сюда, – убеждал Пантелей, видя, что Василь никак не может ответить ему, а только растерянно слушает.

А Василь и вправду растерялся. Если он вызовет сюда Марийку с детьми, то он ведь никогда не вернется на родину, а ему в последнее время так часто снится Украина, особенно поля золотистых подсолнухов и беленькие хатки. Хотя Барков прав. Что его там ждет? Опять бедность, нищета, а здесь он осуществит свою давнюю мечта – построит свой дом, тем более что он теперь сам может это сделать.

– Сейчас ведь как «железку» построили, очень просто приехать, не то что мы добирались на перекладных год-два, – уговаривал Пантелей. – Сейчас купил билет, садись в вагон и езжай, паровоз довезет, только харчом запасись побольше.

Задумался Василь. А что он теряет от того, что семья переедет к нему? Во-первых, не надо ждать оставшиеся целых десять лет. Марийка и дети будут все это время с ним. А там срок кончится – можно и уехать. А может быть, как Пантелей, остаться здесь навсегда. Жить здесь можно. Земля хорошая, плодородная. Приамурские степи чем-то похожи на украинские, что у них на Херсонщине. Зато леса какие дремучие! Когда Василя везли сюда, он прямо залюбовался тайгой. Он с Пантелеем уже ходил и за грибами, и за ягодами. А зверья здесь сколько! Со временем можно будет и ружье купить, охотой заняться. «А как дом построю, – размечтался Василь, – скотину свою заведу, пастбища вон какие, травы по пояс». Нет, все-таки Пантелей прав, здесь он со временем станет хозяином, а там он так и останется батраком до самой смерти.

Убедив самого себя, Василь, чтобы не терять даром времени, решил в тот же вечер сходить к старосте Прову Емельяновичу Дорохову и поговорить с ним об этом. Пров Емельянович жил в большом рубленом доме под высокой крышей с резными карнизами, причелинами и большими окнами с наличниками и ставнями, также украшенными ажурной резьбой. Василь, проходя мимо, всегда заглядывался на дом старосты и мечтал, что когда-нибудь и он построит себе дом и украсит его так, что любо-дорого взглянуть…

Подойдя к дому, Василь постучал в ворота. Вышел Дорохов. Василь, сняв шапку, поздоровался со старостой.

– Ну, здорово. – Он оглядел Василя, потом пропустил его во двор. – Проходи, коль пришел. И что же ты хотел?

– Решил я, Пров Емельянович, обосноваться здесь навсегда.

– Ну, об этом тебе еще рано думать. У тебя десять лет впереди, раздумаешь еще за это время, – усмехнулся Дорохов.

– Да нет, Пров Емельянович, не раздумаю. Решил я с семьей здесь жить. – Неужто жениться надумал? – удивился староста.

– Почему жениться? У меня есть жена, перед Богом венчанная, детишек двое. Хочу вызвать их сюда. Что мне одному здесь куковать.

– Думаешь, приедут?

Василь пожал плечами.

– Думаю, что да. Хочу написать, чтобы все продавали и ехали сюда. По «железке» доберутся как-нибудь. Вот только где-то жить надо. Если бы свой дом построить да надел земельный получить, я бы хозяйство завел.

– Да, Василий, хорошее дело ты задумал, но ведь тебе ссуду вряд ли дадут, ты же ссыльный, а не переселенец.

– Вот я и пришел к вам, Пров Емельянович, по этому делу. Прошу вас, будьте моим поручителем.

Дорохов задумался. Сложного в этом, конечно, ничего нет – поручиться за кого-то в выдаче ссуды на обустройство, но ведь Василь-то ссыльный. Во-первых, могут просто не выдать ссуду, а во-вторых, и самому-то страшновато, а вдруг сбежит куда? Хотя мужик он серьезный, не должен подвести, рассуждал Пров Емельянович, все не решаясь ответить Василю на его просьбу. А тот, видя нерешительность старосты, постарался развеять его сомнения.

– Пров Емельянович, вы не сомневайтесь… – Василь поглядел ему прямо в глаза. – Я не подведу вас. Никуда я отсюда не денусь, ведь у меня же теперь здесь будут жена с детишками да теща старая, наверное. Не бросит же она там мать одну.

– Ну, хорошо, – решил Пров Емельянович. – Как только приедет твоя жена с детьми, приходи. Буду твоим поручителем и доверенным лицом. Тебе ведь на руки такие деньги не дадут, потому что ты ссыльный.

Придя домой, Василь рассказал Баркову о своем разговоре со старостой и спросил:

– Ну что, Пантелей Кузьмич, пустишь к себе мое семейство, как приедут? На время, конечно, пока дом не выстрою?

– Пущу. Только ты не жди, пока приедут. Это ведь долго протянется, пока она там выправит документы, необходимые для переезда, много времени пройдет. Так что начинай строиться сейчас.

Василь недоуменно посмотрел на него.

– Так ведь пока семьи нет, никто мне и земли не выделит, и ссуды не даст на постройку.

– А зачем тебе ждать какой-то ссуды? Тем более что тебе ее могут вообще не дать как ссыльному. Вон у меня бревна на дворе видел? Мне они пока не нужны, возьми их. На небольшую хату хватит пока. Дома рубить ты научился, вот и стройся, а я подсоблю, когда надо будет. А где дом ставить будешь, мы это с Дороховым решим. Ну а надел получишь, когда семья будет. Пока будешь с моего огорода брать сколько надо. Что ж, ты у меня не за бесплатно работаешь. За постой ты мне казенными деньгами расплачиваешься. Я не мироед, чтобы за один харч ты у меня работал. А станешь хозяином, друзьями останемся.

Задумался Василь: а ведь прав Барков. Что время зря терять? Пока Марийка с детьми приедут, он и дом поставит к этому времени. Не зря же он прошел плотницкую науку на каторге.

– Ну, спасибо, Пантелей Кузьмич. – Василь низко поклонился ему. – Хороший ты человек, спасибо. А я отработаю тебе за все, ты не сомневайся.

– Да ладно, чего там. Надо помогать друг другу. Ты же у меня сейчас вон какой помощник в хозяйстве. Это тебе спасибо, вон какой амбар мне срубил, на загляденье.

В тот же вечер Василь написал еще одно письмо Марийке. Он написал ей про то, какие здесь плодородные земли, про то, что здесь можно будет получить надел на всю семью, про то, что на днях начинает строить дом для них. «Уговори мать, и продавайте все хозяйство вместе с хатой, – писал Василь. – Приезжайте сюда, не пожалеете. Здесь очень много людей с Украины и, кто работает, те живут неплохо».

4

Трудно пережила Марийка эти пять лет. После ареста Василя и отца приехал новый владелец имения – брат старого пана. Марийку сразу отправили на скотный двор. Теперь она от зари до зари гнула спину, ухаживая за панской скотиной, орудуя вилами и лопатой, вычищала навоз в хлеву, чистила, скребла и к вечеру так уставала, что еле держалась на ногах. Первые дни такая работа была для нее спасением от тяжких дум, в ней она заглушала свое горе. Домой приходила вся разбитая, измученная непосильным трудом, а надо было поддерживать и свое хозяйство. Мать теперь постоянно болела, и лишь одна радость была у Марийки – Никитка и Матюша. Дети росли, на удивление, крепкими, здоровыми и работящими. Видя, что Марийка сильно устает, они старались помогать матери и бабушке во всех домашних делах и по хозяйству. А по вечерам, перед сном, укрывшись до подбородка одеялом, всегда просили мать:

– Мамо, расскажи про татко.

Марийка, поглядывая в полутьме на сыновей, тихо рассказывала им о Василе, какой он у них сильный и смелый, как все умеет делать, за что ни возьмется.

– Мамо, а когда татко вернется?

– Ой, не скоро, деточки мои, Ой, как долго еще ждать! – Марийка сама боялась даже думать о том, сколько же это лет пройдет, пока Василь вернется.

– Мам, а что бабка Гарбузиха называла нас сиротками?

– Глупая она, не слушайте ее, деточки. Жив ваш батько, только трудно ему там. – Марийка уже не первый раз слышит, что ее детей называют сиротами. Она в душе возмутилась даже, но виду не подала, а на завтра решила поговорить с этой Гарбузихой, чтобы та не сплетничала, особенно при детях.

– Мамо, а за что татку угнали на каторгу? – спросил Никитка.

– За что? – задумалась Марийка, как это объяснить детям. – Паныч обидел меня сильно, ну, а ваш батько и дед заступились, вот их и осудили.

– Мам, а ты не бойся, если кто обидит тебя, ты нам говори, мы с Никиткой ему так дадим! – Глаза Матюши заблестели в темноте решимостью заступиться за мать.

– Ну, конечно, скажу. А кто же еще за меня заступится, пока отца нет. Защитники вы мои, давайте спать.

Но как ни старались Марийка с матерью, а без мужиков в доме хозяйство постепенно разваливалось, приходило в упадок. Если раньше Кавуны держали двух коров, выращивали телка, несколько свиней да птицы разной, то теперь осталась одна корова, да и ту прокормить зимой было тяжело. Нелегко было Марийке накосить одной сена на зиму, а тут еще и управляющий нового пана озлобился на нее и выделил ей покос там, где никто никогда не косил, потому и травы-то хорошей там не было. Она молча переносила все невзгоды, терпела укоры и издевательства, сыпавшиеся на нее от дворни нового пана. Плакала по ночам, чтобы дети не видели, и верила, что придет то время, когда Василь вернется и заживут они опять весело и безбедно. Успокаивала себя тем, что как бы ей трудно ни было, но она-то дома, а вот Василь с батькой где-то на чужбине, на каторге, им-то каково?

Но время шло, а от Василя ни весточки. Что с ним и отцом, живы ли? Неизвестность угнетала ее больше, чем все напасти жизни. А как прошли не дни, а годы неизвестности, то стали злые языки говорить, что сгинули Василь с Кавуном на каторге, нет их в живых, зря она ждет их. Уже за спиной и вдовой стали ее называть. Марийка старалась не обращать на это внимания, но, приходя домой, падала навзничь и плакала в подушку. Успокоившись, занималась по хозяйству, погруженная в свои думы.

Так прошло пять лет. И вот наступил тот день, когда принесли ей первое письмо от Василя. Радость неописуемая, но и горе тяжкое. Особенно для старой Кавунихи – узнав о смерти мужа, она совсем занемогла и уже почти не вставала с постели. Зато мальчишки ходили по селу и всем говорили, что батько прислал письмо, что жив он и здоров, но приехать пока не может. Марийка повеселела, приободрилась, узнав, что Василь уже не на каторге, а на поселении. Снова, как когда-то, весело суетилась по дому, возилась по хозяйству, что-то тихо напевая, и улыбалась своим мыслям. Она, конечно, не могла и представить себе, как далеко он от нее: кроме как в город, Марийка никуда и никогда не выезжала.

Но ненадолго поселилась радость в их доме. Кавуниха, оставшись одна, потеряла всякий интерес к жизни. Она уже почти не выходила во двор, а все лежала в хате, уставившись немигающими глазами в потолок. Так тихо, молча и померла.

Совсем растерялась Марийка, оставшись одна с детьми. Хоть и подросли дети, во всем помогали ей, но все равно она чувствовала себя одиноко. Отец Василя умер год назад, так и не дождавшись известий о сыне, сестра его Ганка жила с мужем и детьми в своих заботах и хлопотах. Загоревала опять Марийка, а тут к зиме второе письмо получила от мужа. Как прочитала, обмерла от неожиданности, а дети все теребят ее:

– Мамо, что батько пишет? Как он там?

– Что пишет? – Марийка задумчиво улыбнулась. – К себе зовет нас, сам-то он не может приехать, так хочет, чтобы мы к нему приехали.

Мальчишки запрыгали от радости.

– Мамо, так собираемся и едем к батьке!

– Да как же это, сынки? Вот так все бросить и ехать куда-то в Сибирь? Там дюже холодно. Померзнем мы там…

– Но батько-то не замерз, – перебил ее Никитка. – Значит, и мы не замерзнем. Мы под кожушок кацавейку наденем, и тепло будет.

– Ой, страшно, деточки вы мои! Там и люди-то другие. Правда, батько пишет, что хорошие люди там живут, да и с Украины много переселилось уже. Все равно страшно, как бросить все: дом, хозяйство? Батько пишет, чтобы продавали все – и будут деньги на дорогу, а там он нам уже новую хату строит, большую, светлую.

Заметалась Марийка, совсем голова кругом пошла. Что делать-то? Боязно бросать все нажитое еще ее родителями, страшно где-то на чужбине начинать все сначала, страшно с двумя детьми ехать в такую даль, но гораздо страшней и невыносимей ждать еще целых десять лет, пока муж вернется, мыкаться одной с детьми. Прочитала Марийка несколько раз детям письмо Василя, сама вникла в то, что написал муж, и поняла, что надо ехать.

Долго она не решалась пойти к управляющему имением, чтобы получить разрешение от пана на отъезд к мужу. Управляющий, помня, чья она жена, называл ее «каторжанкой» и, посылая всегда на самые тяжелые работы, приговаривал при этом: «Твое место на каторге, рядом с мужем, а раз ты не с ним, то я здесь тебе устрою каторгу».

Когда же Марийка все-таки пришла к нему с просьбой отпустить ее, он даже слушать не стал. «Что, каторжная твоя душа, к муженьку захотелось? Конечно, там твое место! Но не дождешься этого. Ты у меня здесь подохнешь, раньше, чем твой муж там, на каторге». С того дня для Марийки наступили самые тяжкие дни. Теперь ее ставили на такие работы, где и здоровому мужику не управиться. Домой она приходила вся разбитая от усталости и падала без сил. Мальчишки, видя, как мать выматывается на панских работах, сами управлялись с хозяйством. Сперва она молча терпела все это, но потом, чувствуя, что силы покидают ее, стала при каждой встрече с управляющим падать на колени перед ним и со слезами просить, чтобы отпустил ее. Но он только смеялся, издеваясь над ней, и говорил, что она еще должна у пана отработать за мужа, пока тот на каторге.

Так прошла еще одна зима. К весне мальчишек забрали пасти панскую скотину, в помощь пастуху. Марийка, измученная тяжелым трудом, горькими думами, жила только одной мыслью – как получить разрешение от пана. Но теперь дворня и близко не подпускала ее к панской усадьбе, как какую-то прокаженную. Однажды ранней весной, когда Марийка работала на скотном дворе, мимо проезжал пан в коляске, запряженной парой гнедых. Остановился, осматривая свои владения. Увидев его, Марийка, бросив вилы, которыми она перекидывала навоз, выскочила за ворота и подбежала к панской коляске. Упала на колени в придорожную пыль и стала кланяться пану, умоляя его:

– Смилуйтесь, пан, смилуйтесь над несчастной женщиной!

Управляющий, сопровождавший пана, подскочил к Марийке, схватил за шиворот и хотел оттолкнуть ее в сторону, но пан остановил его:

– Подожди. Кто такая?

Марийка, вырвавшись из рук управляющего, опять упала в ноги пану и стала просить отпустить ее к мужу. Пан удивленно снова посмотрел на управляющего: «Это кто такая?»

– Да убивца этого жена. Который вашего брата с семейством сжег в доме.

– А, этого каторжанина. – Пан с интересом посмотрел на Марийку. – Ну и что ж мой покойный племянник нашел в этой бабе? Это из-за нее-то и загубил злодей всех? – Он брезгливо поджал губы, глядя на женщину, валяющуюся у него в ногах. – Дай ей отпускную. Пусть катит к своему каторжанину. Там ее место. – И добавил с усмешкой: – Тоже мне, декабристка нашлась.

Получив бумагу, что она не имеет долгов перед паном, поехала Марийка к волостному старшине, чтобы взять свидетельство на переселение. «Только приготовь денег на взятку, так не дадут тебе разрешения», – предупредил ее сосед, дядько Панас.

На ее счастье, волостной помнил Ярко Кавуна как отчаянного казака, еще с турецкой кампании. Выслушал он Марийку, посочувствовал ей, пообещал, что поможет.

– А не пожалеешь, что уезжаешь с Украины? – спросил он, пытливо глядя ей в глаза. – Марийка, подумав, что он не хочет выдавать ей свидетельство, стала доставать из узелка деньги, заранее приготовленные и завернутые в тряпицу. – Не надо. – Волостной отодвинул ее руку с деньгами. – Конечно, я не должен выдавать тебе свидетельства на переселение одной без мужа, но раз он у тебя уже там, то дам. А деньги спрячь, они тебе еще пригодятся. Жаль Ярко, сгинул на каторге, а добрый рубака был. Погоняли мы с ним турок в свое время. Жаль его. – Он призадумался ненадолго, видно, вспомнил молодые годы, потом, тряхнув головой, как бы отгоняя нахлынувшие воспоминания, снова обратился к Марийке: – Подожди, я скажу писарю, чтобы выписал тебе бумаги, а то он сдерет с тебя три шкуры за них, знаю я его.

Дождавшись, пока писарь выписал ей документы, Марийка все равно сунула ему ассигнацию, которую он молча положил в карман. Вернувшись в село, она быстро продала дом, хозяйство, небольшой участок земли, доставшийся ей от родителей. Поклонилась родным могилам, попрощалась с соседями и, взяв с собой только одежду да еду на дорогу, как написал ей Василь, Марийка с детьми отправилась в город на попутной подводе. Когда подвода поднялась на пригорок, Марийка обернулась: где-то далеко, среди бескрайной цветущей степи последний раз мелькнуло перед ней родное село, знакомые белые хаты, высокая колокольня и густые сады… а потом все задрожало, затуманилось от нахлынувших слез.

Чтобы попасть на поезд, шедший на Дальний Восток, ей пришлось обратиться в городе в переселенческий отдел. Шло массовое переселение обнищавших крестьян из украинских губерний на Дальний Восток. Большинство из них ехали куда глаза глядят: им нечего было терять у себя дома, а там они надеялись хоть как-то выжить. Чтобы получить разрешение и билет на отъезд, Марийка давала взятки всем подряд, ничего не жалела, лишь бы только скорее сесть на поезд и уехать.

Хоть и было переселенческое движение организовано государством, но власти, занимающиеся этим, не смогли наладить более или менее сносное обслуживание переселенцев. Перевозились семьи в вагонах-теплушках, переделанных из товарных и неприспособленных для людей. В вагонах не было ни вентиляции, ни отопления в зимнее время, кроме небольших печурок. Не было и никаких норм размещения людей в этих вагонах, а железнодорожное начальство в целях выгоды своего ведомства старалось как можно больше вместить в теплушки переселенцев.

Кое-как протиснувшись в вагон, заполненный людьми и нехитрым скарбом, Марийка нашла свободный угол, где и разместилась с детьми. Расстелив ряднину и положив на нее узлы с вещами, побежала с ведром набрать воды в дорогу. Вернувшись, накормила сыновей и уложила их на расстеленные овчинные кожухи, взятые с собой в ожидании сибирской зимы. Спать мальчишки не хотели, а осмотревшись, уже не сидели нахохлившись, как воробьи, а разыгрались с другими детьми, которых в вагоне оказалось множество. К вечеру поезд тронулся. Все перекрестились: «С Богом!» На некоторое время переселенцы примолкли, задумались, что их ждет там, вдали от «ридной Украины».

Медленно, почти месяц, шли по России поезда с переселенцами. Долгой и утомительной была дорога из родных мест в далекие, незнакомые края. Пыхтя и отдуваясь густыми шлейфами дыма, кряхтел небольшой паровозик, таща два пассажирских вагона с состоятельными людьми, ехавшими в основном по казенной надобности, и несколько теплушек с переселенцами.