Сын Зари

Бабушка шмыгнула носом, взглянула на меня, и в ее глазах впервые за день блеснула слабая, но теплая надежда. Моя сострадательная душа ликовала — ради этого взгляда стоило терпеть любые нагрузки.

Полдня пролетело совершенно незаметно. Старший медбрат буквально выпроводил меня на обед, строго заметив, что голодная медсестра — угроза для отделения. Если бы не он, я бы так и не ушла. Мои ноги в резиновых сабо снова налились свинцовой усталостью и глухо гудели, а в голове, перебивая все мысли о назначениях, пульсировала одна-единственная: «Мне жизненно необходим горячий суп».

В нашем комплексе в каждом корпусе есть буфет с чаем и булочками, но нормальная столовая — только в главном здании. Обычно я перебиваюсь пирожками на ходу, но сегодня организму требовалось что-то жидкое и согревающее. Чтобы не выходить на улицу, где моросил унылый дождь, и не тратить время на переодевание, я спустилась на цокольный этаж в подвальный коридор — наш «тайный» переход для сотрудников.

Стоило тяжелой противопожарной двери захлопнуться за моей спиной, как мир живой и шумной кардиологии остался где-то далеко наверху. Этот переход всегда ощущался мной как путь через загадочное подземелье. Здесь было ощутимо прохладно, а воздух казался тяжелым, плотным и насквозь пропитанным густым шлейфом сырости, старых водопроводных труб и едкой больничной хлорки. На потолке тянулись бесконечные переплетения кабелей и толстых магистралей, укутанных в серую изоляцию. Под ними горели редкие, длинные люминесцентные лампы. Они монотонно, уныло и раздражающе гудели в глухой тишине подземелья, время от времени нервно подмигивая.

Мои шаги в медицинских сабо отскакивали от серых бетонных стен гулким, пугающим эхом, словно кто-то невидимый шел следом за мной шаг в шаг. Я шла совершенно одна по этому бесконечному, мрачному лабиринту. Несколько крутых поворотов, узкий коридор, скрипучий больничный лифт — и вот, наконец, подземный лабиринт выпустил меня наружу.

В столовой главного корпуса было шумно и людно. Пахло жареным луком, выпечкой и компотом. Взяв на поднос долгожданную тарелку дымящегося куриного супа и салат, я окинула усталым взглядом зал. Каждый столик был плотно занят, врачи и медсестры бурно что-то обсуждали, звенели столовые приборы. Я сделала шаг вперед, высматривая свободное место…

Мой взгляд зацепился за уединенный столик в самом углу зала, наполовину скрытый тенью от массивной раскидистой монстеры в громоздком горшке. Там сидел молодой мужчина в безупречно чистом белом халате нараспашку. Из-под него виднелась угольно-черная поплиновая рубашка с дорогой, матовой текстурой и небрежно расстегнутой верхней пуговицей.

Словно почувствовав мое замешательство, он медленно поднял голову. Мы встретились глазами, и он едва заметным, но повелительным движением подбородка пригласил меня присесть. Его взгляд буквально приковал меня к месту, заставив ноги сами пойти в угол зала.

— Добрый день. Вы не против? — спросила я, робко коснувшись края пластикового стула.

— Я ждал вас, присаживайтесь, — ответил он. Его голос, низкий, бархатный, с едва уловимой, гипнотической хрипотцой, казалось, вибрировал прямо у меня в груди.

— Ждали? — я удивленно моргнула, застыв с подносом в руках.

— То есть я всегда рад пообедать в компании столь прекрасной медсестры, Рината, — он тонко улыбнулся, и в уголках его губ промелькнула едва заметная, знакомая до дрожи ехидца.

Он непринужденно прочитал мое имя на ламинированном синем бейджике. Я тут же попыталась отыскать глазами ответную карточку на его халате, но лацканы были абсолютно чисты — никакого бейджика не было.

— А как зовут вас? — поинтересовалась я, пристраивая тарелку с супом.

— Лель, — коротко произнес он, слегка наклонив голову набок. — Хейлель — мое полное имя. Необычно для здешних мест, верно? Хейлель бен-Шахар, что в переводе означает «Сияющий, сын зари». Моя мать была полна поэтического романтизма. Имя древнееврейское.

— Вы родом из Израиля? — спросила я, завороженная певучестью этих звуков.

— Давай на «ты», — он подался чуть вперед, сокращая дистанцию, и от него повеяло странным, дорогим ароматом с нотами ладана, горького полынного меда и зимней прохлады. — Я родился на утренней звезде, — загадочно улыбаясь, прошептал он, и в его голосе проскользнула пугающая, древняя глубина.

Я совершенно не поняла, что именно он имел в виду — списала это на странный юмор или эксцентричность. Но переспрашивать не стала. Окончательно забыв о супе, к которому так и не притронулась, я жадно рассматривала его.

Мягкие золотистые локоны идеальными волнами ниспадали на лицо, а невероятные синие глаза глубиной с ночной океан буквально светились изнутри каким-то неземным, ослепляющим блеском. Я никогда в жизни не видела черт лица совершеннее: прямой точеный нос, идеальная линия челюсти и эта бледная, словно полупрозрачная кожа. И имя… странное, экзотическое, но удивительно гармоничное для его порочной, магнетической красоты. В голове со свистом пронеслась мысль о той самой карте из Таро, но я силой заставила себя отмахнуться от этого бреда. Это просто совпадение. Живой человек не может быть персонажем из колоды.

Отодвинув от себя свой обед, к которому он за все время так и не притронулся, мужчина плавно поднялся с места. Его движения были грациозными, бесшумными, как у хищника.

— Что ж, мне пора. Был искренне рад нашему знакомству, Рината.

Лель протянул мне свою фарфоровую, безупречно гладкую руку. Слегка растерявшись, я вложила свою ладонь в его пальцы и едва не вскрикнула от неожиданности: его кожа была невероятно, мертвенно холодной. Но этот холод не оттолкнул, а напротив — жидким током прошиб мое предплечье и приятно, остро обжег ладонь адреналиновым всплеском. Пальцы у него были тонкие, длинные, с идеальной формой ногтей, будто созданные для игры на фортепиано. Или для анатомического ножа.

— Я работаю в корпусе морга, — добавил он, не выпуская моей руки и глядя прямо мне в душу.

— Буду рада увидеть вас снова! — выпалила я на одном дыхании, прежде чем успела включить здравый смысл.

«Дура, что я несу! Нашла место для свиданий!» — панически пронеслось в голове, а щеки мгновенно обдало жаром.

— Непременно, Рината, непременно… Мы обязательно увидимся, — тихо, почти интимно пообещал он.

Лель повернулся и пошел к выходу. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри меня бешено колотится сердце. В меня словно вдохнули совершенно новую, бурлящую жизнь. Ноги больше не гудели, усталость от тяжелой смены растворилась без следа.

Я поймала свое отражение в темном стекле окна столовой: лихорадочный румянец и безумный блеск в глазах выдавали меня с потрохами. Кажется, я влюбилась.

Каждый божий день, едва дождавшись заветного часа обеда, я буквально летела по темному подвальному лабиринту в столовую главного корпуса, ведомая лишь одним желанием — снова увидеть его. И он всегда ждал меня за тем самым угловым столиком под сенью монстеры, неизменно безупречный, загадочный и притягательный.

За те короткие, украденные у больничной суеты минуты мы успевали поговорить, казалось, обо всем на свете. Лель с поразительной легкостью поддерживал самые глубокие, сложные темы, и в эти моменты меня пробирала дрожь — он рассуждал так, словно его мудрой душе были тысячи лет. Мы обсуждали медицину, экзистенциальную философию, классическую музыку, мировые религии…

Когда он говорил о Моцарте, его пальцы едва заметно перебирали воздух над столом, словно касались невидимых клавиш, а в голосе звучала такая личная, щемящая тоска, будто Амадей писал свой бессмертный «Реквием» прямо при нем, в полумраке душной венской комнаты. О Булгакове он рассуждал с легкой, понимающей полуулыбкой, с такими точными и тонкими нюансами, словно сам сидел на Патриарших прудах той роковой весной и лично нашептывал автору сюжетные линии для «Мастера и Маргариты». Я слушала его, открыв рот, напрочь забывая про остывающий обед.

— Рината, как ты относишься к древней мифологии? — игриво спросил он однажды, лениво вращая в тонких пальцах граненый стакан с водой, к которой, как обычно, даже не притронулся.

— Мне это очень интересно, — ответила я, подавшись вперед и заглядывая в его синие глаза-льдинки.

— В детстве зачитывалась легендами.

— Знаешь, не все то миф, что современные люди привыкли им считать, — он чуть сузил глаза, и в их глубине на секунду вспыхнул странный, обжигающий огонек.

— Скорее, многие вещи действительно происходили на этой Земле. Просто это было так невообразимо давно, что человечеству теперь слишком трудно в это поверить. Куда проще назвать это сказкой.

— Пожалуй, ты прав, — согласилась я, немного подумав.

— Из всего этого мне ближе всего библейская мифология. Я как-то читала, что до канонического Нового Завета существовали другие, более древние тексты…

— Книга Еноха, — перебил меня Лель, и его бархатный голос вдруг обрел странную, весомую жесткость.

— Загадочный, вычеркнутый церковью апокриф. Там очень подробно описано падение ангелов — Стражей, которые спустились на Землю, потому что пленились красотой человеческих дочерей и вступали с ними в греховную связь. Они принесли людям запретные знания: научили их магии, заклинаниям, астрологии, обработке металлов и искусству жестокой войны… Ты ведь что-нибудь знаешь о падших ангелах, Ри?

— Знаю только об одном — о Сатане.

В этот момент глаза Леля стали темными, словно океан накрыли грозовые тучи. Он посмотрел на меня в упор, и этот взгляд, казалось, проник под кожу, просвечивая мои мысли, как рентген.

— Что конкретно ты о нем знаешь? — тихо и осторожно спросил он.

— Ну… — я замялась, испугавшись такой резкой перемены в его настроении.

— Он был любимцем Бога и самым совершенным ангелом, но потом возгордился. Ослепленный собственным величием, он решил, что может быть равным Творцу и занять Его трон… И за это был навсегда низвергнут в бездну и наказан.

Лель молчал несколько секунд. Его идеальное фарфоровое лицо превратилось в застывшую, безжизненную маску, а губы вытянулись в прямую, тонкую линию.

— Интересная тема, Рината, — наконец неестественно холодно произнес он, и этот холод буквально физически оттолкнул меня обратно на спинку стула.

— Но тебе уже пора возвращаться к своим пациентам. Время вышло.

Глава 4. Стеклянный шар и старые тени

Сегодня тридцать первое декабря. За окнами кружились редкие крупные хлопья, город застыл в предпраздничных сумерках, а в воздухе витал густой шлейф из аромата мандаринов и хвои. Грядет Новый год — черта, за которой, как мне казалось, должно начаться что-то совершенно новое. На этот праздник я возлагала огромные, почти отчаянные надежды. Все мои мысли, все девичьи мечты теперь без остатка принадлежали только ему. Лелю.

Правда, наше общение словно застряло на одном мертвом этапе: дальше получасовых разговоров за угловым столиком больничной столовой дело упорно не заходило. У меня не было даже банального номера его телефона, не говоря уже о соцсетях. Сам он не проявлял абсолютно никакой инициативы, чтобы перешагнуть порог больницы и продолжить наше знакомство в реальном мире. Конечно же, как и любая влюбленная до беспамятства девушка, в один из вечеров я кинулась искать его в социальных сетях. Но под таким именем не было ни одного человека.

При одной лишь мысли о нем мое сердце болезненно сжималось в груди. В голове то и дело всплывал его гипнотический взгляд: глубокий, пронзающий насквозь, скрывающий в своей синеве какую-то древнюю, невероятную тайну. Перед каждой нашей встречей я как мантру повторяла себе: «Сегодня я пересилю свой страх. Обязательно спрошу его номер, поинтересуюсь планами на новогоднюю ночь». Но стоило мне сесть напротив и увидеть его совершенное фарфоровое лицо, как все слова испарялись. Меня словно окутывала нежная, сладкая и дурманящая дымка, которая напрочь лишала воли и мешала мыслить ясно. Я глупо улыбалась и забывала обо всем на свете, растворяясь в его бархатном голосе.

К счастью, тридцать первого числа мне выпал законный выходной. Весь день я провела за генеральной уборкой, пытаясь физическим трудом заглушить ноющую тоску. Бесконечные суматошные смены в кардиологии выжимали из меня все соки, и на домашний быт сил не оставалось месяцами. А еще в комоде лежал подарок, который я приготовила для Леля. Совсем небольшой, почти пустяковый, но такой уютный: стеклянный новогодний шар, внутри которого притаился заснеженный сказочный домик с теплым светом в крошечных окошках. Стоило его слегка потрясти, и пушистые белые хлопья поднимались со дна, имитируя настоящий снегопад.

Я так мечтала вручить его ему лично… Но Лель не приходил в столовую на обед уже три дня. Три бесконечных дня его столик пустовал. Может, он взял отпуск? Или заболел? Точного графика его работы в морге я не знала, хотя раньше мы каким-то загадочным, почти мистическим образом всегда совпадали по сменам.

Уборка продвигалась динамично под ритмичную музыку из колонок. Я свято верила в примету: в Новый год нужно входить с абсолютно чистыми мыслями и в идеально чистом пространстве. Наконец руки дошли до тумбы в коридоре, где годами копилось всякое барахло: старые брелоки, запасные ключи, губки для обуви, винтики, отвертки… Вывалив все это разношерстное содержимое полки на пол, я принялась за сортировку.

И вдруг среди груды мелочей мой взгляд наткнулся на картонную коробку. Та самая колода Таро. Колода, из-за которой у меня случилась сильнейшая, удушающая паническая атака.

Я до сих пор с трудом и неохотой вспоминала, что именно произошло в тот вечер. Лена потом со слезами на глазах рассказывала, что я внезапно побледнела и начала задыхаться, уставившись в пустоту. Она безумно испугалась, кое-как привела меня в чувства и уложила спать. Видимо, тогда же, решив немного разрядить обстановку и по-доброму подшутить надо мной, подруга подложила ту злополучную карту «Дьявол» мне под подушку, чтобы я нашла ее утром и поняла, что все это — лишь глупые картинки.

Я не стала ей ничего выговаривать. Наоборот, я была бесконечно благодарна за ее заботу. В конце концов, чего только не привидится уставшему больничному доку, когда сознание помутнено крепким красным вином на голодный желудок.

Сейчас, глядя на пеструю рубашку карт, я почувствовала лишь глухое раздражение. Хватит с меня мистики и глупых суеверий. Решительным, безжалостным движением я схватила колоду и швырнула ее на самое дно черного мусорного пакета, прямо поверх старых обувных щеток и сломанных ключей. В свой новый мир я возьму только чистоту и реальность. Завязав пакет на тугой узел, я выставила его к двери.

До боя курантов оставалось всего несколько часов.

Глава 5. Поцелуй Сына Зари

Дома у родителей было невероятно светло, шумно и по-настоящему уютно. Стоило мне переступить порог, как на меня обрушились родные запахи, знакомые с самого детства: аромат запеченной с чесноком курицы, мандариновой цедры и свежей хвои от пушистой ели в углу гостиной. На кухне вовсю суетилась мама, то и дело поправляя праздничный фартук. Специально к моему приходу она приготовила свою фирменную селедку под шубой — нежную, воздушную, уложенную идеальными слоями в старинный хрустальный салатник.

Папа, напевая под нос мотив из новогоднего телешоу, сосредоточенно мазал сливочным маслом багет и аккуратно выкладывал сверху блестящие горки красной икры — все строго по классике, как из года в год. В этой привычной, бесконечно теплой атмосфере все мои тревоги последних дней наконец окончательно растворились.

Мы сели за стол, когда стрелки часов уже приближались к заветной отметке. По телевизору транслировали праздничные поздравления, папа с тихим хлопком открыл бутылку шампанского, разливая пенящуюся жидкость по высоким бокалам.

И вот — бой курантов. Каждый удар отзывался в моей груди трепетным, сладким волнением. Звон тонкого хрусталя, радостные объятия родителей и оглушительные, искренние крики: «Ура! С Новым годом!». Поднимая свой бокал, я загадала только одно желание, и им был он. Лель. Вот он — долгожданный порог новой, чистой жизни. Я чувствовала, что полностью готова к живому, к настоящему, к реальному человеческому счастью.

Обменявшись с родителями подарками, я начала собираться. Время поджимало, пора было бежать к девчонкам. Лена собирала всю нашу старую компанию у себя дома. Благо она живет совсем поблизости, буквально в паре кварталов от родителей, так что до ее дома можно было быстро дойти пешком, не вызывая в праздничный ажиотаж такси.

Крепко обняв маму и папу на прощание, я натянула теплую куртку, замотала шею мягким шарфом и вышла на улицу. Город встретил меня оглушительными залпами праздничных салютов, расцветающих в темном небе яркими огнями, и бодрящим морозным воздухом, который мгновенно заставил меня улыбнуться. Я ускорила шаг, весело шагая по хрустящему новогоднему снегу навстречу продолжению праздника.

Я шла по заснеженному тротуару, вдыхая морозный воздух и глядя, как в темном небе с оглушительным грохотом рассыпаются искры праздничных фейерверков. Вокруг царило хмельное новогоднее веселье, люди смеялись и поздравляли друг друга.

И тут я услышала любимый бархатный голос. Он окликнул меня из полумрака аллеи, густо засаженной старыми тополями:

— Рината, с Новым годом!

Сердце ушло в пятки и, кажется, на секунду вообще перестало биться. Оборачиваюсь — Лель! Настоящий, живой, осязаемый, он стоял всего в паре шагов от меня.

Заметив мой ошарашенный, застывший взгляд, он тонко улыбнулся и опередил вопросы:

— Я узнал, где ты будешь в эту ночь.

— Как? — только и вымолвила я, чувствуя, как от удивления и внезапного счастья у меня перехватило дыхание.

— Пылающее сердце всегда укажет на виновника своего пожара, — тихо, бархатным голосом ответил он, и его синие глаза-льдинки блеснули под светом уличного фонаря.

Лель был в черном драповом пальто нараспашку. Из-под него виднелась идеально выглаженная черная рубашка, плотная ткань которой подчеркивала его широкие плечи. Было морозно, мокрые хлопья снега летели с нарастающей силой, но Лель, казалось, вообще не замечал холода. Крупные снежинки касались его плеч и тут же исчезали, сгорая, словно у костра.

— Ты не замерз? — спросила я, кутаясь в свой теплый шарф.

— Это ты замерзла. Я исправлю. Лель сделал уверенный шаг вперед, сокращая между нами расстояние, и мягко взял мои руки-ледышки в свои ладони. Но их лед буквально обжог меня. Какой-то дикий, первобытный, яростный жар мгновенно окатил все мое тело, заставив кровь со свистом побежать по венам. Пропала ломота в пальцах, исчез зимний холод — внутри меня бушевало настоящее пламя. Как завороженная, я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Длинные, густые ресницы обрамляли его взгляд с поволокой — гипнотический, властный, подчиняющий себе мою волю без остатка.

В одно мгновение все пространство вокруг нас сузилось до размеров этого крошечного заснеженного пятачка. Больше не существовало города, праздничных залпов, криков прохожих и далекого праздника у Лены — все это стерлось, превратившись в безжизненный шум. Существовали только мы двое во всей Вселенной.

Лель медленно, почти невесомо коснулся прохладной рукой моего лица, очертив пальцами линию щеки, и потянулся к моим губам.

Его губы, ледяные и манящие, коснулись моих. От этого прикосновения по спине пробежал электрический разряд, но страха больше не было. Это ощущалось удивительно правильным, так все и должно было быть с самого начала. Я закрыла глаза, окончательно отдавая себя в его власть.

Он был моим настоящим, моей истинной сутью. Тот самый код, который подошел к замку моей души. С ним я чувствовала себя не просто медсестрой Ринатой — я была в божественном саду. Он стал мостом между Небом и Землей, по которому я наконец решилась пойти. Горячий, тягучий источник его любви обещал не смерть, а перерождение.

Наш поцелуй прервал звонок телефона. Это была Лена.

— Алло… девочки, не ждите. Я не приду, — выдохнула я в трубку и сбросила вызов.

Это была особая ночь. Мы гуляли по городу, освещенному новогодними огнями, яркими гирляндами витрин и разноцветными вспышками праздничных огней, отражавшихся в хрустальном снегу. Шумные толпы людей, смех, музыка — все это казалось далеким, нереальным фоном, отделенным от нас невидимой стеной.

Мы просто держались за руки и читали мысли друг друга без слов. Мне не нужно было вслух признаваться, как сильно я скучала эти три дня, а ему — объяснять, почему он не приходил. В моей голове звучали его безмолвные, глубокие ответы. Мы шли в абсолютной гармонии, словно две детали одного сложного часового механизма.

— Рината, ты совсем замерзла, — сказал он наконец, когда мы свернули в тихий, скрытый от праздничной суеты переулок. Его бархатный голос выдернул меня из этого сладкого транса.

— Я провожу тебя до дома.

Я огляделась по сторонам, с удивлением узнавая знакомые очертания высоток. Время пролетело как одно мгновение, растворившись в его присутствии.

— Мы как раз подходим… — тихо произнесла я, чувствуя, как внутри снова поднимается волна предновогодней тревоги. Я понимала, что сказка вот-вот закончится.

— Послушай, а где живешь ты? Как мне найти тебя? Мы даже телефонами не обменялись.

Лель остановился у арки моего двора. В тусклом желтом свете старого фонаря его фарфоровое лицо казалось неземным, а синие глаза-льдинки смотрели на меня с мягкой грустью.

— Если я в тебе не ошибся, ты сама однажды найдешь меня, — загадочно ответил он, и в его голосе прозвучало не то пророчество, не то вызов.

Я не успела возразить, спросить, что это значит, или потребовать нормальный телефонный номер. Лель снова потянулся к моим губам. Я покорно закрыла глаза, предвкушая тот самый обжигающий жар, который окутал меня на аллее, готовая снова раствориться в его ледяном и манящем поцелуе, но… ничего не произошло.

Прикосновения не последовало. Тишина вокруг стала оглушительной, исчез даже гул ветра. Открыв глаза, я увидела лишь пустоту.

Я стояла совершенно одна посреди заснеженного тротуара. В темноте двора не было никого, ни единого следа на свежем, только что выпавшем пушистом снегу, кроме моих собственных. Лишь где-то далеко, за крышами домов, с глухим рокотом рассыпались искрами праздничные салюты, окрашивая пустое ночное небо в багровые и зеленые тона.

Утро первого января выдалось ранним, серым и оглушительно тихим. За окнами в блеклом рассветном свете замер затихший после праздничной ночи город. Я проспала от силы пару часов, но этот сон не принес долгожданного облегчения — он был рваным и тяжелым. Страх больше никогда не увидеть его сковал мое тело, превратившись в осязаемый физический холод где-то под ребрами. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и неотрывно смотрела в пустоту, прокручивая в голове его призрачное исчезновение в темноте двора.

Внезапно эту мертвую тишину разрезал резкий, дребезжащий звонок домофона. От неожиданности я вздрогнула всем телом.

— Кто? — хрипло спросила я в трубку, чувствуя, как внутри бешено заколотилось сердце.

— Курьер, вам доставка цветов, — раздался сонный голос по ту сторону динамика.

Я щелкнула замком. Через пару минут на пороге показался парень в фирменной куртке. Огромная охапка темно-бордовых, почти черных роз была настолько тяжелой и массивной, что курьер едва внес ее в квартиру, бережно опустив на пол в коридоре. От цветов веяло сокрушительным, приторно-сладким ароматом, который в секунду заполнил всю прихожую, вытесняя привычный запах дома. Эти розы казались неестественно идеальными, а их бутоны отливали благородным бархатом.

— От кого это? — растерянно спросила я, судорожно сжимая пальцами ворот пижамы.

— Там есть открытка. Всего доброго, — парень коротко кивнул и поспешил к лифту.

Я осталась один на один с этим роскошным букетом. На ватных ногах я опустилась перед цветами на колени. В самой середине благоухающего, колючего великолепия, среди плотных темно-зеленых листьев, я увидела строгий черный конверт из плотной бумаги. От него исходил едва уловимый, знакомый до боли шлейф ладана и горького полынного меда.

Трясущимися руками я вскрыла конверт и достала карточку. То, что я увидела, поразило меня, словно удар молнии в ясный день. Глаза застлал туман, а дыхание перехватило.

Это была не просто открытка. Это была карта Таро из той самой колоды, которую я вчера собственными руками завязала в пластиковый пакет и выбросила в мусоропровод. На матовом картоне, в окружении зловещих готических символов, я узнала его лицо. Безупречные черты, золотые локоны, синие глаза-льдинки и эта манящая улыбка.

Это была карта «Дьявол».

Глава 6. Имя из бездны

Я застыла посреди прихожей, сжимая в дрожащих пальцах роковой кусок картона. Мысли хаотично сменяли друг друга, превращаясь в сплошной ментальный шум. Я не хотела признавать это, не хотела верить. Как такое может быть? Я медик, я не верю в потустороннее. Шутка ли это? Но Ленка вряд ли могла бы так подшутить — такой букет стоит кругленькую сумму, она бы не стала так тратиться ради простого розыгрыша.