Между вызовом и тишиной. Что происходит с теми, кто вызывает скорую, и с теми, кто к ним мчится

Дочь удивленно спросила:

– А почему ты ничего не сказала?

– А жачем кохо-то бешпокоить? – искренне удивилась бабушка. – Пашта же виновата, да? – расстроенно поинтересовалась она. – Вот только почистила, так сразу жубы и челюсть заболели, – запричитала она.

Бабушка не понимала, что нижняя челюсть и зубы болят у нее не из-за пасты. Виновником этих болей был инфаркт.

У большинства людей существует стойкое и абсолютно ошибочное убеждение, что при инфаркте обязательно должно болеть «сердце». И раз оно расположено слева, то, значит, и болит там. Как только в левой части груди начинает что-то колоть или болеть, то тут же вызывается скорая с криками: «У меня инфаркт!» Но, во-первых, сердце очень условно расположено слева. Оно расположено под грудиной, скорее в центре. А во-вторых, при инфаркте очень специфические боли. Да, они сильные, но сжимающего, давящего характера. Очень редко разрывающего. А еще боль при инфаркте не реагирует на сам факт движения – можно сколько угодно поворачиваться из стороны в сторону, но она не будет резко усиливаться. Помимо этого, инфаркт любит давать так называемую «иррадиацию» боли. То есть будет отдавать где-то в другом месте. Например, в левую руку, под левую лопатку, в нижнюю челюсть, зубы или в живот. Это происходит из-за особенностей строения нервной системы.

Все сказанное справедливо, если говорить о классическом инфаркте миокарда. Но есть еще атипичные формы. Например, астматическая – боли нет, но человек испытывает удушье. Или, как у нашей бабушки – абдоминальная форма. Такой инфаркт проявляется в виде боли в животе, тошноте, рвоте, а боли в груди нет. Так бывает, если инфаркт поразил верхушку сердца – она фактически «лежит» на диафрагме, и как раз через нее боль передается в живот со всеми «кишечными» проявлениями. Тоже особенность строения нервной системы. А есть еще безболевые формы. При таких инфарктах вообще никаких болевых ощущений нет. Таким вариантом любят «болеть» люди с длительным стажем сахарного диабета. И это тоже особенность нервной системы – при сахарном диабете разрушаются нервные окончания, сердце поражается, а поскольку нервы разрушены, то и боль они не регистрируют. Да, такие инфаркты могут проявляться иначе. Например, у меня одна бабушка просто потеряла сознание, очнулась и вызвала скорую с жалобой на черепно-мозговую травму.

Я снял ЭКГ и пришел в ужас – там было настолько серьезное повреждение сердца, что я покрылся холодной испариной, ожидая, что в любой момент она сейчас умрет. У нашей бабули, у которой мы были сейчас на вызове, была как раз классическая абдоминальная форма инфаркта миокарда.

– А левая рука как? Болит? – спросил я, накладывая жгут для установки катетера.

– Ой, болит! Прям болит! Шевели, не шевели, а все равно болит! – с готовностью подтвердила бабушка.

Классика, как по учебнику. Левая рука, челюсть, зубы. Не хватало только боли между или под лопатками. А из-за того, что инфаркт на верхушке, он раздражает диафрагму, и болит живот, а не как положено, за грудиной. «Ой, бабушка, попала ты».

Катетер, как по маслу, вошел в вену. Быстро были даны все необходимые лекарства.

– Моя хорошая, это надо разжевать! – горсть таблеток аккуратно положил в рот.

– Да как же ражжувать-то? У меня ж жубов-то нету! – прошамкала бабушка, с трудом двигая челюстью.

– Вы уж постарайтесь, – ответил я, набирая в шприц гепарин.

Таня улетела в машину за кислородом и мягкими носилками, набирая по пути диспетчеров, чтобы те пригнали к нам бригаду реанимации.

Гепарин ушел в вену, а я прилип к кардиографу, стараясь уловить малейшие изменения. Пока что ухудшений не было. Но тут бабушка постаралась встать.

– Лежите! – рявкнул я, резко оборачиваясь. Она послушно легла, не ожидая от меня такого тона.

– А что с мамой? Что происходит? – очнулась внезапно дочь, находившаяся все это время в какой-то прострации и молча наблюдавшая за действиями медиков. – Она умирает? – ляпнула и сама себе закрыла рот. Глаза ее потихоньку начали отекать и краснеть. Дочка была на грани истерики.

– Нет причины бояться смерти, – неожиданно внятно выдала бабушка, вытирая со лба пот. Электрод с ее руки слетел. – Я уже достаточно пожила. Вот, девяносто лет встретила. А меня Толя ждет… Давно… – голос бабушки слабел. Теперь пот прошиб уже меня.

Я старался быстро заполнить сопроводительный лист, отвечая на вопросы дочери и успокаивая бабушку:

– У вас инфаркт. Сейчас приедет еще одна бригада, заберет вас. И не говорите глупости. Рано еще вам… – я споткнулся на слове «умирать» и поменял его на более нейтральное, – встречаться с мужем.

Бабушка лишь слабо махнула кистью. Я нервно посмотрел на дверь.

Где Таня? Еще не хватало, чтобы произошла остановка сердца прямо здесь, пока я один. Хотя бы катетер стоит. Достану-ка я на всякий случай адреналин из сумки…

– Как вы тут? Держитесь? – в этот момент, пыхтя, вошла Таня с сумкой кислорода. Я кивнул в знак согласия и быстро развернул канюли. Тишину в комнате нарушило тихое шипение поступающего воздуха. Пульсоксиметр перестал пищать и показал рост содержания кислорода. 90, 92, 95. Началось утомительное ожидание бригады спецов. Мы сделали все, что было в наших силах. Везти ее самим опасно – у нас недостаточно оборудования для проведения всего комплекса реанимационных мероприятий, если произойдет остановка сердца в машине. Мы могли потерять ее, не довезя до больницы.

Чтобы скоротать время, я померил давление и снял еще две пленки для спецов. К счастью, давление она держала на уровне ста двадцати и была стабильна.

Спецы примчались очень быстро, через десять минут. В комнате сразу стало так тесно из-за людей, что дочери, едва сдерживающейся от того, чтобы не расплакаться, пришлось выйти – места не было совсем.

– Так, что у вас тут? – поинтересовался седоволосый врач-реаниматолог, забирая у меня из рук пленку.

Таня коротко рассказала, что случилось и что мы сделали. С фельдшером и медбратом мы переподключили бабушку на другой баллон кислорода и аккуратно уложили на мягкие носилки, уже готовые к перемещению в машину реанимации…

* * *

– Скажи, пожалуйста, у тебя всегда вот такие вызовы? – задал я вопрос Тане, делая глоток чая в столовой.

После инфаркта была пневмония, стеноз гортани у ребенка, гипертонический криз, еще пара больных животов, и вот наконец мы ужинаем на станции.

– Да, частенько. Особенно, когда мы вместе, – серьезно ответила Таня. В отличие от меня, она предпочла взбодриться кофе.

Повисла секундная пауза, и мы рассмеялись. Да, когда мы работаем вместе, очень часто прилетает какая-нибудь жесть, обозначенная в учебниках как «встречается очень редко». Но что точно можно было сказать – мозги всегда работают и жиром точно не заплывут. Впереди оставалось восемь рабочих часов.

– Четырнадцатая бригада, Арнаутова, Болтунов. Четырнадцатая бригада, Арнаутова, Болтунов. Улица.

– Ой, – вместе мы вздохнули и, оставив недопитые чай и кофе, пошли на вызов.

Улица. Январь. Метель. То, что надо.

Глава 5

Очередь

– Много сегодня гоняли? Удалось поспать?

Оля только махнула рукой.

– Да, блин, сплошной ковид был. Целые сутки в комбезах туда-сюда переодевались.

– Неужели ничего интересного? – я изо всех сил старался поддержать разговор: спать хотелось ужасно.

Нормальные люди ложатся спать перед дежурством вечером. Часов до одиннадцати. А кто-то – как я. Вчера приехал с тренировки во втором часу ночи. Потом собраться, помыться, «поговорить» с женой – уже почти два. Причем жена – это один из самых важных пунктов. Видимся мы только рано утром, пока собираемся на работу, и вот так, поздно ночью. Знаете, был такой мультик «Дом и гном»? Гном ушел по делам, а дому стало страшно, и он отправился искать гнома. Когда вернулся гном, не было дома, а когда вернулся дом, уже не было гнома.

Вот и мы так же. Я прихожу со смены – жена на работе. Жена приходит – меня уже нет. Так может продолжаться неделями. Тем нездоровым личностям, задающим вопрос: «А детки когда?» – хочется рассмеяться в лицо и показать рабочий график.

– …на кислороде он держал сатурацию не больше семидесяти. Сдали в приемный покой, выдохнули. А приехали со следующим – нам сказали: умер. Мы в шоке. Мужику тридцать два года! Никакой патологии! Заболел позавчера – и вот так стремительно!

Оля выдернула меня из размышлений о странностях семейной жизни.

– А? В тридцать два?

– Да!

– Ничего себе, – только и смог выдавить я.

– Они становятся все тяжелее.

Я кивнул. «Да, наверно, тяжелеют. Как же я хочу спать!»

– Ладненько, – Оля взяла укладку и контейнер с отходами, – пора мне. Значит, смотри: кардиограф и телефон заряжены. Скарификаторы и тест-полоски для глюкометра пополнила. СИЗы положила. Так, что забыла?

– Ты сомневаешься?

– Честно говоря, да, – смущенно ответила Оля.

Мы вместе перепроверили укладки, приборы и лекарства. Все пополнено, заряжено и лежало на местах. Просто чудо, а не сотрудник! Побольше бы таких. А то нередко приходишь, начинаешь проверять – и выясняется, что половина оборудования не заряжена, уборка проведена плохо, вещи лежат как попало… Поэтому мы каждое утро принимаем машину и проверяем ее готовность. А то можно попасть на экстренный вызов, а тебя ждет неприятный сюрприз.

Оля умчалась переодеваться, а я вернулся на станцию посмотреть, что там с вызовами. Щелкнув мышкой, переключился на окно вызовов. Кошмар. На девять утра висело семьдесят задержек. Сплошь температуры и кашли. Некоторые вызовы висят уже больше суток.

– Сегодня из этих чертовых СИЗов[5] не выбраться. А то еще и в очередь часов на пять где-нибудь встанем…

– Всем сотрудникам собраться на конференцию. Повторяю: всем сотрудникам собраться на конференцию… – прохрипел голос Иры в динамике и замолк.

* * *

– Что там? – пожилая врач забрала у меня сигнальный талон и надела очки. – Температура? Мужчина, двадцать один год…

Она неспешно сняла очки, и те повисли на шнурке. Сегодня я работал с Алевтиной Александровной, умудренной опытом доктором. Она предельно вежлива с пациентами и выполняет все обследования строго по регламенту. Из-за этого ее многие фельдшера не любили – могла засесть на вызове на часы, пытаясь вылечить всех от всего.

Я молча достал два комплекта защитных комбинезонов.

– Неужели кто-то дожил до двадцати одного года и не научился сбивать температуру? – печально поинтересовалась она, принимая пакет.

Машина наполнилась сначала шуршанием полиэтилена, затем шорохом комбинезонов. В тесной машине это превращается в перформанс: двум взрослым надо надеть тесный цельный костюм. Главное – не порвать. Потом еще бахилы, респиратор, капюшон и очки. Респиратор ужасно натирает нос. А его запах не перебивало даже осложнение после болезни. Я не чувствую никакие запахи, кроме респиратора. Очки, как только оказываются на лице, сразу запотевают. Сначала в машине, затем на улице, потом в подъезде, а в квартире ты ориентируешься уже на ощупь. При этом по спине стекает пот, костюм липнет к коже… А еще у меня аллергия на перчатки – каждый раз снимаю их с лоскутами кожи.

Дверь нам открыл молодой парень в трусах. Хорошо, что хотя бы в них. Был случай, когда нам открыла совершенно обнаженная дама, считавшая себя Венерой эпохи барокко. Но вернемся к юноше. Худой, с засаленными волосами, в очках, угловатый. Казалось, застрял в подростковом возрасте.

– Проходите, – пригласил он, – бахилы оденьте, пожалуйста…

«Наденьте!» – взвыл я.

– Мы не одеваем бахилы, – вежливо ответила доктор (от ее ошибки в слове мне, как преподавателю, хотелось рыдать). – Мы экстренная служба. Если вы нас вызвали, значит, случилось что-то срочное.

Ее голос из-под респиратора казался потусторонним. Парень замер, как суслик. Я молча показал на ноги – на них уже были эти чертовы синие бахилы. Он перевел взгляд и завис, держа в руках свои.

– Что случилось? – вывела врач пациента из транса.

– А? А, у меня температура.

– Какая? – терпеливо уточнила Алевтина Александровна. – И можно мы пройдем, а не будем стоять в дверях?

– Да-да, конечно, – парень пропустил нас.

Комната была типично студенческая: разбросанные вещи, грязная посуда, пыль, постеры и новогодние украшения. Судя по виду, висели они с прошлого года.

– Итак, температура. Какая? Документы.

Парень засуетился:

– Температура поднялась сегодня. Проснулся с разбитостью и слабостью. Голова болела. Померил температуру… – драматическая пауза: пациент нашел паспорт. Страховой полис канул в Лету.

По документу – Андрей Андреевич.

– Так вот, температура оказалась высокой! – с придыханием закончил он.

– Высокая – это какая? – раздраженно перебил я.

– Тридцать шесть и девять, – обиженно ответил Андрей.

Повисла пауза. Я поджал губы, сдерживаясь, чтобы не использовать укладку как дубинку. Мы надели эти скафандры… Ради 36,9? Алевтина Александровна молча переписывала данные.

– Дима, сделайте тест, – ее бесстрастный голос нарушил тишину.

Говорят, при заборе ПЦР люди ощущают, как им скребут мозг. Сейчас проверим.

– Ай! – пискнул наш «тяжелобольной». – Вы предупредили бы, что это неприятно!

Молча я влез во вторую ноздрю, стараясь, чтобы ни один вирус не сбежал. Но тест оказался отрицательным.

– Больше воды, таблетку обезбола и вызов терапевта, – резюмировала врач. – Вот здесь и здесь подписи. Это то, что мы вас осмотрели и вы не едете с нами.

– Но… Вы меня не заберете? – в отчаянии спросил юноша.

– Куда? – удивилась доктор.

– В больницу.

– Нет, – отрезала она.

– Но я же болен!

Юноша картинно закатил глаза. Меня, как бывшего преподавателя актерского мастерства (один ученик – солист Большого), это одновременно позабавило и заставило закатить глаза в ответ. Настолько бездарное шоу, что даже в театре «Красный лапоть» эта «звезда» провалилась бы. Пора заканчивать фарс, пока Алевтина Александровна не устроила ему повод съездить в больницу. В один конец.

Воскресенье, вечер. Очевидно, кому-то не хочется завтра на работу (или учебу), и пришла «гениальная» мысль вызвать скорую. Авось, прокатит. Нет, не прокатит!

– Болен – это когда температура выше 38,5, вы задыхаетесь и не можете жить без кислорода, – встрял я. – А у вас даже температуры нет!

– Но как же… – парень пытался протестовать, но доктор не дала ему открыть рот.

Лицо Алевтины Александровны потемнело. Такой я ее не видел. Даже мое ангельское терпение, выработанное годами работы с подростками, достигло дна. Фактически – ложный вызов, который по закону штрафуется в полторы тысячи рублей, но… Закон не работает. Для выписки штрафа виновник должен написать, что преднамеренно сделал ложный вызов. Разумеется, никто так не пишет. Эх, в такие моменты жалеешь, что у нас не как в Европе. Там за такое… Мечты.

– И справку не дадите? – дрожащим голосом спросил юноша.

– Нет! – рявкнула она.

Врач, повышающий голос – неэтично? Может, непрофессионально? Да плевать! Этот кретин ломает комедию, когда у нас десяток вызовов, среди которых могут быть очень тяжелые! Даже если нет – сотрудники бесцельно катаются, тратят время, вытирая сопли таким… товарищам.

– А я еще ударился головой и потерял сознание! – сменил тему пациент.

– Где? Когда? – устало спросила Алевтина Александровна.

Я уже закрыл сумку, но врач жестом остановила. Мне оставалось прислониться к косяку, всем видом выражая скепсис.

– Вчера. В метро.

– Вот вчера и надо было вызывать. А сейчас – в поликлинику.

– Но…

– Сегодня воскресенье? – я посмотрел ему в глаза. Он дернулся. – Чудесно. Готовьтесь к зачету, завтра сдавайте, и все будут счастливы. До свидания!

Мы вышли, оставив Андрея Андреевича страдать накануне сессии. На лестнице я притормозил.

– Дима? – Алевтина Александровна остановилась.

– Погодите. Я на две минуты.

Вернулся в квартиру. Андрей сидел на диване, ожесточенно переписываясь.

Услышав шорох, зло спросил:

– Что надо?

– Вопрос, – снял очки и капюшон, – что вы сказали диспетчерам?

Андрей ухмыльнулся:

– Не твое дело.

– Во-первых, мы не на «ты», во-вторых – что именно?

– Что у меня температура тридцать девять, – зло бросил он. – И чо?

– А-а-а… – протянул я. – «Ничо». Поздравляю с первым трупом.

Андрей с недоумением посмотрел на меня.

– Пока мы были на ваших «тридцати девяти», не успели к бабушке. Умерла от инфаркта.

Он побледнел, начал хватать ртом воздух.

– Да ничего не говорите. Всего хорошего.

Я вышел, оставив его наедине с мыслями. Жестоко? Возможно. Но невыносимо.

* * *

– Снова температура?

Я еле сдержал стон. Девятый ковид подряд, половина первого ночи. Снова переодеваться. «Ну и что ты ноешь? – завопил внутренний голос. – Больницу забыл? Целые сутки в скафандре. А твои коллеги до сих пор в них. Соберись и работай!» «Напомнить, почему я пил антидепрессанты? – огрызнулся я. Или…» «Или напомнить, что к психотерапевту ты обратился совсем по другой причине? Комбезы не в счет. Хватит спорить, иди одеваться». Сколько ни канючь, а он прав.

Нас ждала бабушка девяноста лет. На вид – семьдесят. Полностью при параде: макияж, укладка, чистая пижама.

– Что случилось? – спросила Алевтина Александровна.

– У мамы… – начал сын.

– Роман! – с грассирующей «р» осадила его мать. – Я сама расскажу.

– Да, мама, – он опустил голову.

– Вот и чудно, – женщина протянула разложенные по файлам документы.

В страховом увидел: «Роза Ааровна». Ясно.

– Заболела вчера в восемь вечера. Во время чая почувствовала озноб. Ртутный градусник показал 38,6. Выпила жаропонижающее, через полтора часа – 37,2. Ночью снова поднялась до 39,5. Снова жаропонижающее, ждала утра для вызова врача.

Роза Ааровна поправила локон и продолжила дотошно рассказывать.

Терапевт не пришла: написала в телефоне, не послушала, назначила лечение наугад. Вечером стало тяжело дышать, трудно дойти до ванной. Тогда вызвала скорую.

Круто, когда человек четко излагает.

Поймав мой восхищенный взгляд, прокомментировала:

– Я инженер. Проектировала мосты и туннели. Привыкла к четкости.

На ЭКГ – небольшая блокада после старого инфаркта. Пульсоксиметр показал 87 – низкий кислород. Срочная госпитализация. Роза Ааровна сначала отказалась: «Там же ковид!» Но аргумент, что она нужна сыну живой, подействовал. Через пятнадцать минут мы мчались в город. Где встали в очередь…

Перед нами – десять машин. Ожидание на всю ночь. Кислорода – три с половиной баллона (точнее, уже три – полбаллона ушло по дороге). Хватит максимум на три с половиной часа. Будем дожимать. Алевтина Александровна ушла мониторить ситуацию, я остался с пациенткой.

Время тянулось невыносимо. В костюме жарко: печка работает, выключить нельзя. Очки запотевают, руки в перчатках потеют. Вода плещется в них. Если из очков ее вылить еще можно, то из перчаток – нет. Рубашка и штаны промокли. Ноги в ботинках горят, страшно представить, как буду их снимать. Впереди – часы ожидания.

Дверь с грохотом отъехала, раздался измененный противогазом голос:

– Заводите пациен… – оборвалось.

Я открыл глаза. Медбрат (или медсестра?) смотрел куда-то. Роза Ааровна лежала, шумел кислород. Но она не двигалась. «Спит?» – тронул ее. Никакой реакции. Удар током. Рука – к сонной артерии. Пульса нет. Теперь пот по спине – не от жары.

– Твою мать! – прошептал.

– Она не дышит? – голос медбрата (все-таки он).

– Похоже, нет, – испуганно ответил я.

Он выругался и побежал за помощью. Я еще раз проверил пульс, расстегнул пальто, разорвал рубашку и майку. Ногой ударил по стенке кабины:

– Мешок Амбу[6] и воздуховод!

Руки на грудину – мерные сильные нажатия. Раз, два, три… Хлопнула дверь, водитель подбежал с сумкой реанимации. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать… Пять секунд на воздуховод. Две – проводник в глотке, три – надавливаю на мешок. И снова: раз, два, три…

На третьем цикле очки полностью запотели, руки и спина болели. Где все?! Где реаниматологи? Я не могу один: нужны дефибриллятор, катетеры, препараты. Максимум – остановка на десять секунд. Роза Ааровна не реагирует. Только хруст ребер. Черт! Вокруг – машины скорой, в ста метрах – больница, а я один качаю бабушку! Сюрреализм. Вижу, как расширяются зрачки. Понимаю – конец. Но не сдаюсь. Не может быть!

– Заводите пациентку, – дверь с грохотом открывается, на пороге – космонавт в противогазе.

Я открываю глаза. Роза Ааровна мирно спит. Меня прошибает пот. Одного касания хватает, чтобы она открыла глаза:

– Пора выходить?

Меня передернуло, волосы встали дыбом. Неужели приснилось?

– Да-да, – только и ответил я, – вас готовы принять.

Да, перед сменой надо больше спать… И не слушать рассказы коллег.

Глава 6

Сахарный диабет

– Бригада восьмая, врач Огурцова, фельдшер Болтунов! Бригада восьмая, врач Огурцова, фельдшер Болтунов! – кричал громкоговоритель, беспощадно вырывая нас с обеда.

Я с грустью посмотрел на гречку с курицей, а они – на меня. Еда только-только успела разогреться. Чай тоже печально булькнул и начал демонстративно остывать – когда мы вернемся на ужин, он уже покроется тоненькой корочкой льда.

– Ну, поехали, – проворчал я, убирая почти не тронутый обед обратно в холодильник.

На сигнальном талоне значилось: «Парализовало». Черт, если это инсульт, то сейчас опять будут проблемы с поиском помощников, готовых спустить пациента из квартиры в машину. Почему-то это всегда одна и та же проблема: как только попросишь родственников помочь найти двух, а лучше трех мужчин, так оказывается, что во всем доме живут либо старики, либо младенцы. При этом в соседней комнате часто смотрит в экран какой-нибудь детина лет двадцати. Почему-то большинство людей уверены, что врачи и фельдшеры скорой – это силачи-циркачи, которые должны вдвоем дотащить до машины порой сильно упитанных родственников. Интересно, как они себе это представляют? Хотя в данном случае утешал тот факт, что квартира была на первом этаже. Проблемы с поиском помощников имеют определенную закономерность: вероятность найти мужчину падает прямо пропорционально высоте этажа. Лифт эту статистику практически не меняет.

Нас встретила молодая женщина и тут же затараторила, не переводя дух:

– Мама замедленно отвечает! А еще невпопад! Только звуки какие-то мычит! И руками, и ногами шевелить не может – только дергается, когда я пытаюсь ее поднять! Один раз даже задела меня и ударила! Смотрите, синяк скоро будет!

От ее трескотни у меня уже начала побаливать голова. «Ну что ж, сейчас зайдем и сами все увидим», – подумал я.

Пациентка лежала на кровати. Нельзя сказать, что она была очень худой, но явно не страдала от избытка веса.

– Что случилось? – доктор Огурцова, а в жизни Анна Сергеевна, подошла к женщине и потрогала ее руку.

Я мельком оценил: кожа у пациентки была влажная, я бы даже сказал, липкая, а еще бледная и холодная. Я почти уже знал, с чем мы столкнулись, и сразу полез за глюкометром.

– Измерьте ей глюкозу, – спокойно подтвердила мои догадки доктор и принялась заполнять карту вызова.

Дочь снова затараторила:

– Утром мама поела кашу. Поела часов в шесть. Сказала, что ей нехорошо и слабость какая-то одолела. Ну, пошла полежать. А потом, часа через четыре, вот так вот себя начала странно вести. Я не могу понять, что она говорит! Ну послушайте сами!

Больная попыталась что-то сказать, но у нее получилось только нечленораздельно промычать.

Блеснул скарификатор, и на фоне белой кожи пальца появилась яркая алая капля. Выглядело неожиданно красиво. Вспоминались японские стихи про кровь на белом снегу. Или сказка про Белоснежку. Глюкометр пикнул и бесстрастно показал уровень глюкозы: 1,5 ммоль/л.

– У-у-у, да ваша мама основательно уронила себе сахар, – прокомментировал я.

– Она диабетик? – уточнила Анна Сергеевна, не отрываясь от карты.

Дочь кивнула.

– На инсулине?

– Да.

– Она сама себе колет инсулин?

Пока врач опрашивала, я решил сразу набрать в шприц необходимые препараты. К счастью, необходимость в госпитализации пока отпала сама собой. Пациентов, выведенных из гипогликемической комы после восстановления сознания и стабилизации сахара, обычно оставляем дома с активом в поликлинику[7].

Опытные диабетики, зная, что у них может так сильно упасть глюкоза, очень осторожны с инсулином и всегда при себе носят либо конфету, либо кусочек хлеба, чтобы в случае чего быстро съесть и избежать комы.

Обычно этих мер хватает. А тут что-то пошло не так. Странно.

– Давно у вашей мамы диабет?

– Ой, да нет, – дочка нахмурилась, вспоминая, – месяца два назад перевели на инсулин.

– Понятно, – кивнула Анна Сергеевна. – Дима, глюкоза на двадцатке, струйно.