Отель Гильберт. Книга вторая: Колледж бесконечности

Вторая странность касалась профессора Уинтерботтом. Она вела теорию игр - предмет, который был обязательным для всех первокурсников. Её лекции проходили по средам и пятницам в аудитории номер три, и на них всегда было тихо. Уинтерботтом была единственной женщиной-профессором в колледже, и ходили слухи, что она получила эту должность не без борьбы. Она была строга, холодна, требовательна. Но Том заметил, что иногда она смотрит на него дольше, чем на других. На секунду-другую дольше. Как будто хочет что-то сказать - но не говорит.

Однажды, после лекции, Том задержался у доски, переписывая формулы. Аудитория уже опустела, и он думал, что он один. Но Уинтерботтом всё ещё была там - она собирала бумаги за своим столом. Она не смотрела на него. Но, проходя мимо, она сказала - тихо, почти шёпотом:

- Вы задавали профессору Лэнгу вопрос о парадоксе Гильберта. Интересно, почему?

Том не знал, что ответить.

- Просто любопытно, - сказал он.

- Любопытство - это хорошо. - Она поправила очки. - Но в некоторых случаях оно может быть опасным.

И вышла, не дожидаясь ответа.

Том остался стоять у доски. Он думал о том, что профессор знает. Что она имела в виду. И почему она сказала это именно ему.

Лекция по теории игр в среду была посвящена дилемме заключённого. Том готовился к ней заранее - прочитал главу в учебнике, сделал заметки, - но то, что говорила Уинтерботтом, выходило далеко за пределы учебника.

- Представьте, - начала она, расхаживая перед доской, - что вы и ваш сообщник арестованы. Полиция не может доказать вашу вину, но может доказать меньшее преступление. Вас допрашивают в разных комнатах. Каждому предлагают сделку.

Она нарисовала на доске таблицу - четыре клетки, четыре исхода.

- Если вы оба молчите - вас сажают на год за мелкое нарушение. Если вы оба предаёте друг друга - на пять лет. Если один предаёт, а другой молчит - предатель выходит на свободу, а молчащий получает десять лет.

Она положила мел и повернулась к аудитории.

- Что бы вы сделали?

Студенты зашевелились. Себастьян, сидевший рядом с Томом, поднял руку.

- Я бы молчал, - сказал он. - Потому что если мы оба будем молчать, мы получим всего год.

- Это благородно, - ответила Уинтерботтом. - Но не рационально. Подумайте: если ваш сообщник предаст вас, вы получите десять лет. А он выйдет на свободу. Готовы ли вы рискнуть десятью годами ради благородства?

- Нет, - признался Себастьян.

- Вот именно. Рациональный выбор - предательство. С точки зрения математики, предательство всегда выгоднее. Если ваш сообщник молчит - вы выходите на свободу. Если он предаёт - вы получаете пять лет вместо десяти. Предательство - доминирующая стратегия.

Она сделала паузу.

- Но вот парадокс. Если оба игрока действуют рационально, оба предают друг друга. И оба получают по пять лет. А могли бы получить по году. Рациональность приводит к худшему результату. Вот в чём суть дилеммы.

Она прошлась по аудитории, и её каблуки стучали по деревянному полу - мерно, ритмично, как метроном.

- Теперь представьте, что вы играете в эту игру не один раз, а много. Вы знаете, что завтра снова встретитесь с этим человеком. Послезавтра - тоже. Ваш выбор сегодня влияет на его выбор завтра. Это уже не одиночная игра. Это повторяющаяся игра. И в ней оптимальная стратегия - не предательство.

- А какая? - спросила Маргарет Холл.

- Сотрудничество. - Уинтерботтом остановилась. - В повторяющейся игре выгоднее сотрудничать, пока другая сторона сотрудничает. И наказывать, если она предаёт. Это называется «око за око». Простая стратегия. Но она работает.

Она посмотрела на аудиторию.

- Мы все играем в эту игру. Каждый день. С друзьями, с коллегами, с незнакомцами. Доверять или предать? Ответ зависит от того, что вы знаете о другом игроке. И от того, сколько раз вы с ним ещё встретитесь.

Том записывал каждое слово. Но в середине лекции он отвлёкся - и заметил кое-что странное. На стене, рядом с портретом Давида Гильберта, висели ещё два портрета. Один - Ньютон с яблоком, это он уже видел. Второй - человек, которого Том не узнал. Молодой, с острыми чертами лица, в профессорской мантии. Под портретом была табличка: «Сэр Генри Уинтроп. Основатель колледжа. 1820–1898».

Том смотрел на портрет и не мог отделаться от мысли, что он где-то видел это лицо. Не здесь. Где-то ещё.

После лекции он подошёл к портрету ближе. Что-то было в нём знакомое - в изгибе бровей, в форме подбородка. Он вспомнил фотографию, которую видел в газетах: Давид Гильберт со своими учениками. Среди них был человек, чьё лицо было зачёркнуто. И ещё один - молодой, с острыми чертами. Генри Уинтроп.

- Что ты там рассматриваешь? - спросил Себастьян, подходя сзади.

- Портрет основателя. Ты знал, что он учился у Давида Гильберта?

- Конечно. Это все знают. - Себастьян пожал плечами. - Он был одним из его лучших учеников. Но потом они поссорились. Из-за чего - никто не знает. Говорят, что Уинтроп украл у Гильберта какую-то идею. Или наоборот. Темная история.

В пятницу вечером Том сидел в гостиной и читал «Алису в Стране чудес» - книгу, которую дала ему Маргарет. Она сказала, что это не просто сказка, а математическая сатира, и Том теперь видел это на каждой странице. Чеширский Кот, который исчезает, оставляя только улыбку, - это же парадокс! «Как можно видеть улыбку без кота?» - спрашивала Алиса. И правда - как? В реальности такое невозможно. Но в математике - возможно. В математике часть может существовать без целого.

Он дочитал до сцены с Безумным чаепитием - ещё одна математическая шутка, завязанная на теории множеств, - когда заметил, что шахматный столик в углу изменился.

Том закрыл книгу и подошёл ближе. Он начал следить за партией несколько дней назад, но всё ещё не понимал её до конца. Артур показал ему основы: как ходят фигуры, что такое дебют, что такое миттельшпиль. Но партия, которая разворачивалась на этой доске, была сложнее всего, что Том видел. Это была не учебная игра. Это было сражение.

Сегодня был сделан новый ход. Белые сдвинули ферзя на h5. Агрессивный ход. Угроза мата. Чёрные ещё не ответили - была их очередь.

Том сел на стул напротив доски и попытался представить, что будет дальше. Он думал о дилемме заключённого, о которой говорила Уинтерботтом. О сотрудничестве и предательстве. О том, что каждый ход имеет последствия.

- Кто же ты? - прошептал он, глядя на чёрные фигуры.

Ответа не было.

В тот вечер он ушёл из гостиной последним. И когда он закрывал за собой дверь, ему показалось, что в темноте, за шахматным столиком, кто-то сидит. Неподвижно. Молча. Как тень.

В субботу утром Том спустился в гостиную раньше обычного. Ему нужно было проверить доску.

Партия продолжалась уже неделю. Каждую ночь кто-то приходил и делал ход. Белые и чёрные двигались по очереди, и Том записывал позиции в блокнот, пытаясь понять, кто выигрывает. Сегодня была очередь чёрных - они должны были ответить на агрессивный выпад белого ферзя.

Но когда Том подошёл к столику, он замер.

Чёрного коня не было.

Он исчез. Не был сбит - на доске не было белой фигуры на его месте. Не был сдвинут в сторону - на столике вокруг доски было пусто. Он просто исчез. Как будто его никогда не существовало.

Том огляделся. В гостиной было пусто. Камин потух. Утренний свет падал на доску, и пустое место, где должен был стоять чёрный конь, зияло, как выбитый зуб.

Он проверил под столом. Проверил под креслами. Проверил за каминной решёткой. Ничего.

Конь исчез.

Том сел на стул напротив доски и долго смотрел на пустое место. Он думал о том, что сказал Артур: «Конь - самая странная фигура. Он не ходит по прямой. Он всегда делает неожиданный ход». И о том, что говорил Айзен: «Ход конём - это ход, который ломает все стратегии».

Кто-то взял коня. Кто-то, кто хотел что-то сказать.

Но что?

Он просидел так до тех пор, пока в гостиную не начали спускаться другие студенты. Себастьян, увидев его лицо, спросил:

- Что случилось?

- Конь, - сказал Том. - Чёрный конь пропал.

Себастьян посмотрел на доску. Потом на Тома. Потом снова на доску.

- Странно, - сказал он. - Очень странно.

Глава 4. Ход конём

Поезд прибыл на вокзал Кингс-Кросс в четверть пятого пополудни. Томас Грейвз вышел на платформу, держа в одной руке чемодан, а в другой - потрёпанный томик Данте, который он теперь повсюду носил с собой, как талисман. Лондон встретил его дождём - мелким, октябрьским, тем самым, что моросит без конца, превращая улицы в серые зеркала, а прохожих - в тени под зонтами. Пахло угольным дымом, мокрым асфальтом и жареными каштанами - этот запах Том помнил с детства, когда отец водил их с братьями на рождественскую ярмарку на Лестер-сквер.

Но в этот раз он не замечал ни дождя, ни запахов. Он шёл сквозь толпу, не видя лиц, не слыша голосов. В его голове билась одна мысль - короткая, как телеграмма, которую он получил три дня назад: «Элинор Айзен мертва. Приезжай».

Он узнал об этом от брата. Генри позвонил ему в колледж вечером пятнадцатого октября - голос его был странным, слишком ровным, как у человека, который пытается сдержать эмоции. «Томми, - сказал он, - ты лучше сядь». Том сел. Выслушал. Положил трубку. И всю ночь просидел без сна, глядя в потолок.

На следующий день он попытался уехать, но поезда не ходили - какой-то сбой на линии, технические работы. Он ждал сутки, двое, трое - и наконец, утром восемнадцатого, сел на первый же поезд до Лондона.

Теперь он стоял на платформе Кингс-Кросс, сжимая в руке чемодан, и не знал, куда идти. К Айзену? В Хэмпстед? В Скотленд-Ярд? Он не знал, где сейчас учитель. Он не знал, что делать.

Он взял такси до Грейт-Ормонд-стрит. Если Айзен где-то и был, то, скорее всего, там. В своей квартире. В своём убежище. Со своей трубкой и своей тишиной.

Улица встретила его привычной серостью. Дом номер семнадцать - тот же, что и всегда: облупившаяся краска на двери, герань на подоконнике второго этажа, мусорный бак у крыльца. Том поднялся по лестнице, стараясь не наступать на третью ступеньку - она скрипела, - и постучал в дверь.

Никто не ответил.

Он постучал снова - громче.

Тишина.

Он уже собирался развернуться и уйти, когда дверь открылась. На пороге стоял Мартин Айзен. Том едва узнал его.

На учителе была та же рубашка, что и три дня назад, - мятая, с расстёгнутым воротником. Волосы, обычно зачёсанные назад, свисали неопрятными прядями. Глаза - красные, воспалённые - смотрели куда-то мимо Тома, в пустоту коридора. Он был без трубки. Это было самое страшное. Айзен без трубки - как часы без маятника.

- Мистер Грейвз, - сказал он. Голос был хриплым, как будто он не говорил несколько дней. - Вы должны быть в Оксфорде.

- Я был в Оксфорде, сэр. Теперь я здесь.

- Зачем?

- Потому что вы не должны быть один.

Айзен посмотрел на него долгим взглядом. Затем отступил в сторону.

- Заходите. И закройте дверь.

Том вошёл. Квартира была такой же, как всегда, - и одновременно другой. Книги на полках, герань на подоконнике, фотография Элинор на каминной полке - старая, со дня помолвки, где она улыбалась, а Айзен смотрел куда-то в сторону. Но теперь всё было покрыто тонким слоем пыли. Чашка с недопитым чаем стояла на столе - чай давно остыл, и на поверхности плавала чаинка. Трубка лежала на каминной полке, рядом с фотографией, - холодная, незажжённая. Окно было закрыто, и в комнате стоял тяжёлый, спёртый воздух, как в помещении, которое не проветривали несколько дней.

На столе, рядом с чашкой, лежала шахматная фигура. Чёрный конь. Маленький, деревянный, с облупившейся краской.

Том замер. Он узнал эту фигуру. Не мог не узнать.

- Откуда он у вас? - спросил он.

Айзен подошёл к столу, взял коня и повертел в пальцах.

- Из Хэмпстеда. Из нашего дома. Он лежал на рояле. На клавише «до». - Он помолчал. - Кто-то оставил его там. Рядом с ней.

- Это конь из моего колледжа, - сказал Том.

Айзен поднял глаза.

- Что?

- Из колледжа Бесконечности. Там, в гостиной, стоит шахматная доска. Кто-то играет на ней по ночам. А неделю назад чёрный конь исчез. Я искал его - под столами, под креслами, везде. Его не было. А теперь он здесь.

Айзен долго смотрел на фигуру. Затем поставил её на стол - медленно, осторожно, как будто она была сделана из стекла.

- Расскажите мне, - сказал он. - Всё. С самого начала.

Том рассказывал долго. Он начал с того дня, когда приехал в Оксфорд, - с фонтана в виде ленты Мёбиуса, с вывески «Collegium Infinitatis», с первой встречи с Себастьяном, который стоял во дворе с трубкой и томиком Витгенштейна. Он рассказал о своей комнате в восточном крыле, о спиральном газоне, о каменных скамьях с высеченными формулами, о часовне с витражом, на котором вместо распятия было уравнение Эйлера. Он рассказал о лекциях - о профессоре Лэнге, который говорил о парадоксе Гильберта и испугался, когда Том спросил, можно ли применить этот парадокс на практике. О профессоре Уинтерботтом, которая вела теорию игр и говорила о дилемме заключённого с такой страстью, словно сама была одним из узников. О декане, который почти не появлялся, но чьё присутствие ощущалось повсюду - в переставленных лампах, в исчезнувших книгах, в шёпоте студентов.

И о шахматной доске. О том, как фигуры двигались каждую ночь. О партии, которая разворачивалась медленно, как вскрытие. О чёрном коне, который однажды утром просто исчез.

Айзен слушал молча. Он не перебивал, не задавал вопросов. Он просто сидел в своём кресле, положив руки на подлокотники, и смотрел на коня, стоявшего на столе между ними. Когда Том закончил, Айзен долго молчал. Затем взял трубку - машинально, по привычке, - но не закурил.

- Колледж Бесконечности, - произнёс он наконец. - Она помогала вам туда поступить. Элинор. Она написала рекомендательное письмо.

- Да, сэр. Я знаю. Я думал, что это просто жест. Она была добра ко мне.

- Она была математиком, - сказал Айзен. - До того как мы поженились. Она училась в Гёттингене. У Давида Гильберта. - Он помолчал. - Я знал это. Она рассказывала мне, когда мы только познакомились. Она говорила о бесконечности, о парадоксах, о множествах, которые содержат сами себя. Я слушал, но не слышал. Я был молодым констеблем, меня интересовали отпечатки пальцев и следы обуви, а не теория множеств. - Он горько усмехнулся. - Она пыталась говорить со мной о своей работе. А я отвечал: «Да, дорогая, конечно», - и возвращался к своим делам. Я думал, что математика - это её хобби. Как рояль. Как садоводство.

Он встал и подошёл к окну. За стеклом моросил дождь. Серый, бесконечный.

- Она была членом Общества, - продолжил он. - Того самого, о котором писал Майкл Торн в своём дневнике. Того, которое построило отель «Гильберт» в Йоркшире. Леди Эвелин была одной из них. И Элинор - тоже. - Он повернулся к Тому. - Я узнал это только сейчас. Из её бумаг. Она хранила их в шкатулке, которую я никогда не открывал. Там были письма, записи, формулы. И список. Список людей, которые состояли в Обществе. Там было тринадцать имён. Тринадцать.

- Кто они? - спросил Том.

- Некоторых я не знаю. Но одно имя вам знакомо. - Айзен взял со стола лист бумаги и протянул Тому. - Смотрите.

Том взял лист. Это была копия - Айзен, видимо, переписал его от руки. Список из тринадцати фамилий, написанных аккуратным, каллиграфическим почерком. Некоторые были зачёркнуты - видимо, умерли или вышли из игры. Другие были обведены кружком - видимо, действующие члены.

И среди них - фамилия, которую Том видел каждый день на табличке у входа в аудиторию.

«Уинтроп. Маркус. Колледж Бесконечности, Оксфорд».

- Декан, - прошептал Том. - Декан колледжа - член Общества?

- Да. И не просто член. - Айзен указал на другую фамилию, обведённую дважды. - Смотрите. «Уинтроп. Элинор». Она была одной из них. Она сменила фамилию, когда вышла за меня, но в Обществе её знали под девичьей.

Том почувствовал, как кровь отливает от лица. Элинор Айзен - член тайного Общества, которое строило отели-ловушки. Женщина, которая приглашала его на чай и говорила о книгах. Которая улыбалась ему и советовала не дать Айзену испортить его.

- Значит, она знала, - сказал он. - Она знала об отеле «Гильберт». О леди Эвелин. Обо всём.

- Знала. - Айзен вернулся в кресло. - И, возможно, знала убийцу.

Они просидели до полуночи. Айзен рассказывал - медленно, с паузами, как человек, который собирает разбитую вазу и боится порезаться об осколки. Он рассказывал о том, как нашёл шкатулку в спальне Элинор - на следующий день после её смерти. О том, как открыл её (ключ лежал в шкатулке для рукоделия, о существовании которой он даже не подозревал). О том, как читал её записи всю ночь, и каждая страница была ударом.

Элинор была не просто членом Общества. Она была одним из его основателей. Она, Генри Уинтроп и ещё один человек - имя было зачёркнуто так густо, что невозможно разобрать, - создали его в Гёттингене, в 1905 году. Они верили, что реальность можно изменить математически. Что людей можно вычитать и прибавлять. Что мир - это уравнение, которое можно переписать.

- Но она отошла от дел, - сказал Айзен. - Когда вышла за меня. Она думала, что сможет оставить это в прошлом. Но прошлое не отпускает. Оно никогда не отпускает.

- Почему её убили? - спросил Том. - Если она отошла от дел?

- Я не знаю. Но я знаю, что этот конь, - он указал на фигуру, - оставлен не случайно. Кто-то хотел, чтобы я увидел его. Кто-то хотел, чтобы я узнал о колледже. Кто-то хотел, чтобы я начал расследование.

- Но зачем? Зачем убийце привлекать внимание?

- Это хороший вопрос. - Айзен наконец закурил трубку. Табак был сухим, но он всё равно затянулся. - Возможно, убийца хочет, чтобы я нашёл его. Возможно, это часть игры.

- Игры?

- Да. Теория игр, мистер Грейвз. Дилемма заключённого. Минимакс. Блеф. Кто-то играет со мной. Кто-то, кто знает, что я буду делать каждый следующий ход. - Он выпустил облако дыма. - И этот кто-то находится в вашем колледже.

Том вспомнил слова профессора Уинтерботтом: «Игра, в которую вас пригласили, - не на жизнь, а на смерть». Тогда он не понял их до конца. Теперь - понял.

- Что мы будем делать? - спросил он.

- Мы поедем в Оксфорд. - Айзен встал. - Вы, я и Бейкер. Завтра утром. Мы должны допросить декана. Должны узнать, кто ещё из профессоров состоит в Обществе. Должны понять, почему убили Элинор. - Он посмотрел на Тома. - Вы готовы?

- Да, сэр.

- Тогда идите спать. Завтра будет долгий день.

Том встал, но у двери задержался.

- Сэр, - сказал он, - я должен вам кое-что сказать. Там, в колледже, есть ещё кое-что странное. Шахматная партия. Она продолжается. Кто-то играет каждую ночь. И я не знаю, кто.

Айзен затянулся трубкой.

- Значит, завтра мы это узнаем.

Утро началось с дождя. Он барабанил по подоконнику с монотонной настойчивостью, и в этом звуке было что-то гипнотическое, усыпляющее. Том проснулся на диване в гостиной Айзена - учитель настоял, чтобы он остался на ночь, - и несколько минут лежал, глядя в потолок и слушая дождь. По потолку, от угла к центру, тянулась тонкая трещина - он заметил её ещё в первый свой визит, но сейчас она показалась ему похожей на шахматную диагональ. Он отвёл взгляд и сел, спустив ноги на пол.

В квартире было холодно. Камин погас ещё ночью, и никто не позаботился разжечь его снова. Том накинул пиджак и вышел в гостиную. Айзен сидел в своём кресле у камина - в том же положении, в каком Том оставил его вчера. Колени сведены, руки на подлокотниках, взгляд устремлён в пустоту. Трубка в правой руке давно погасла, но он всё ещё сжимал её, как сжимают руку умершего друга - не в силах отпустить. Том не мог сказать, спал ли учитель этой ночью. Скорее всего - нет. Скорее всего, он просидел так все три дня с тех пор, как вернулся из Хэмпстеда.

- Доброе утро, сэр, - сказал Том негромко.

Айзен не ответил. Прошло несколько секунд, затем он медленно, словно преодолевая сопротивление воды, перевёл взгляд на Тома. Глаза его были красными, воспалёнными - то ли от дыма, то ли от слёз, то ли от бессонницы. Он посмотрел на Тома так, будто видел его впервые.

- Доброе, - произнёс он наконец. Голос был сухим, как прошлогодняя листва. - Бейкер будет здесь через час. Он поведёт автомобиль.

- В Оксфорд?

- Да. В ваш колледж. - Он помолчал. - Я должен увидеть его. Увидеть место, откуда взялся этот конь.

Том кивнул. Он прошёл на кухню, поставил чайник. Заварил чай - две чашки, хотя знал, что Айзен не притронется к своей. Но ритуал был важен. Ритуал давал иллюзию нормальности. Когда чай был готов, он поставил чашку на столик у кресла Айзена. Тот не посмотрел на неё.

Бейкер прибыл ровно через час, как и обещал. Он вошёл, стряхивая дождь с плаща, и с порога оглядел комнату - профессиональным взглядом полицейского, который привык замечать детали. Том видел, как он отметил и пыль на книгах, и холодную трубку, и нетронутую чашку чая. Бейкер ничего не сказал, только едва заметно покачал головой - жест, предназначенный скорее себе, чем окружающим.

- Автомобиль у подъезда, - сказал он.

Айзен встал. Движения его были медленными, но точными - как у человека, который заставляет себя двигаться, потому что знает: если остановиться, уже не начнёшь снова. Он взял пальто - то самое, тёмное, которое всегда носил расстёгнутым, - накинул на плечи. Взял с каминной полки трубку, табак. И взял шахматного коня, завёрнутого в носовой платок. Конь исчез в кармане пальто.

- Идём, - сказал он.

Дорога до Оксфорда заняла три часа. Бейкер сидел за рулём полицейского «Даймлера», Айзен - на пассажирском сиденье, Том - сзади. Всю дорогу молчали. Дождь то усиливался, то ослабевал, и дворники мерно скользили по стеклу, размазывая капли в полупрозрачные веера.

Том смотрел в окно и думал. Они ехали через Лондон - мимо вокзала Паддингтон, мимо Кенсингтонских садов, где мокрые листья устилали аллеи золотым ковром, мимо Хаммерсмита с его кирпичными домами и дымящими трубами. Потом начались пригороды - сначала плотные, с бесконечными рядами одинаковых домов, затем всё более разреженные, с пустырями и фермами. Дождь размывал очертания, и мир за окном казался акварелью, которую кто-то неосторожно залил водой.

Том думал о том, как странно всё сложилось. Он ехал в Оксфорд не как студент, возвращающийся после каникул, а как участник расследования. Рядом с ним сидели два детектива - один в отставке, другой действующий, - и они ехали раскрывать убийство. Убийство женщины, которая когда-то приглашала Тома на чай и говорила, что Айзен разучился быть счастливым.

Он вспомнил тот день в мельчайших подробностях. Март 1925 года. Айзен уехал по делу в Бирмингем - какое-то запутанное мошенничество с векселями, - и Том зашёл на Грейт-Ормонд-стрит, чтобы забрать «Анатомию меланхолии», которую учитель обещал ему дать. Дверь открыла Элинор. Она была в простом сером платье, с ниткой жемчуга на шее - той самой, что была на ней в день смерти. Она выглядела усталой, но улыбалась.

- Инспектора нет, - сказала она. - Но книга у меня. Заходите, я как раз собиралась пить чай.

Квартира тогда была другой - светлой, прибранной. Пахло лавандой и выпечкой. Элинор усадила Тома за стол, налила чаю - настоящего, с молоком и сахаром, - и они проговорили час. Она расспрашивала его об учёбе, о планах, о том, не трудно ли ему с Айзеном.

- Он хороший человек, - сказала она тогда, помешивая чай серебряной ложечкой. - Просто он разучился быть счастливым. Он думает, что счастье - это уравнение, которое можно решить. А это не так. Счастье - это не решение. Это процесс. - Она помолчала. - Может быть, вы его научите.

- Я не знаю, как учить счастью, - ответил Том.

- Никто не знает. Но иногда достаточно просто быть рядом.

- О чём вы думаете? - спросил Айзен, не оборачиваясь.

Том вздрогнул. Учитель редко спрашивал о таких вещах - он вообще редко спрашивал о чём-то личном.