Отель Гильберт. Книга вторая: Колледж бесконечности

- Кто это? - спросил Том шёпотом.

- Профессор Уинтерботтом, - ответил Себастьян. - Маргарет Уинтерботтом. Она преподаёт теорию игр. Говорят, она - гений. И говорят, что её лучше не злить.

Уинтерботтом. Том почувствовал, как сердце снова пропустило удар. Эта фамилия была ему знакома. Леди Эвелин из Йоркшира носила фамилию Уинтерботтом - это была её девичья фамилия. Совпадение? Или нет?

Он решил пока не думать об этом. Слишком много совпадений для одного дня.

В центре профессорского стола сидел человек, которого Том сначала не заметил, - высокий, сутулый, с копной седых волос и лицом, которое казалось одновременно молодым и старым. Ему могло быть пятьдесят, а могло и семьдесят - трудно было сказать. Глаза его были светло-голубыми, почти прозрачными, и смотрели они не на студентов, а куда-то поверх их голов, как будто он видел что-то, чего не видели другие. Он не разговаривал с коллегами, не ел, не пил - просто сидел, положив руки на стол, и смотрел в пространство.

- Декан, - прошептал Себастьян. - Доктор Маркус Уинтроп. Тот самый, о котором ходят легенды.

- Какие легенды?

- Говорят, он учился у Давида Гильберта в Гёттингене. Говорят, он написал диссертацию, которую никто не смог понять. Говорят, он не спит по ночам, а решает уравнения. Говорят, он ищет формулу бесконечности. - Себастьян усмехнулся. - Но это, конечно, слухи. Студенческие байки.

Том смотрел на декана и чувствовал странное беспокойство. В этом человеке было что-то неуловимое - какая-то отстранённость, которая могла быть как признаком гениальности, так и признаком безумия. Он напоминал Айзену - не внешне, а по сути. Та же погружённость в себя. Та же неспособность к простым человеческим радостям. Та же тень в глазах.

Декан медленно перевёл взгляд на стол первокурсников. На мгновение их глаза встретились. Том почувствовал, как по спине пробежал холодок. Затем декан отвёл взгляд - так же медленно, равнодушно, - и снова уставился в пространство.

- Жуткий тип, - сказал Себастьян. - Но гениальный. Говорят, он знает о бесконечности больше, чем кто-либо из живущих.

- Бесконечность - это опасно, - тихо сказал Том, вспоминая отель в Йоркшире.

- Что?

- Ничего. Давай есть рыбу.

Ужин прошёл в разговорах. Себастьян рассказывал о своём отце, о текстильных фабриках, о том, как он сбежал из дома в шестнадцать лет, чтобы поступить в школу с математическим уклоном, и как отец не разговаривал с ним год. Артур изредка вставлял замечания - точные, как уколы иглой, - и снова погружался в чтение. Том рассказывал о Лондоне, о библиотеке Британского музея, но старательно избегал упоминаний об Айзене и о деле в Йоркшире. Ему не хотелось, чтобы его считали героем. Или, что хуже, сумасшедшим.

Он заметил, что за соседним столом сидит девушка. Рыжеволосая, с веснушками на носу, она читала книгу и одновременно ела суп, умудряясь не пролить ни капли. На ней была чёрная мантия, как у всех студентов, но из-под мантии выглядывал яркий шотландский шарф в красную клетку. Она была единственной девушкой среди первокурсников-математиков - колледж Бесконечности начал принимать женщин всего несколько лет назад, и их всё ещё было мало.

- Кто это? - спросил Том.

- Маргарет Холл, - ответил Себастьян, понизив голос. - Из Эдинбурга. Говорят, она решила задачу Ферма.

- Задачу Ферма никто не решил.

- Значит, не решила. Но пыталась. И это уже впечатляет. - Себастьян подмигнул. - Она специализируется на топологии. Лента Мёбиуса, бутылка Клейна и всё такое. Если хочешь произвести на неё впечатление, спроси о неориентируемых поверхностях.

- Я не хочу производить впечатление.

- Конечно, не хочешь. - Себастьян усмехнулся. - Именно поэтому ты поправил галстук, когда она вошла.

Том покраснел и ничего не ответил.

После ужина они пошли в общую гостиную - небольшую комнату с камином и креслами, где студенты собирались по вечерам. Том сел в углу с томиком Данте - на этот раз не для вида, а потому что действительно хотел перечитать «Ад». Себастьян играл в шахматы с Артуром и проигрывал - Артур ставил мат на двенадцатом ходу с методичностью машины. Маргарет сидела у камина и читала «Алису в Стране чудес». Льюис Кэрролл был математиком, и его сказка была полна логических парадоксов. «Алиса» была идеальной книгой для студента колледжа Бесконечности.

Том читал Данте и краем глаза наблюдал за студентами. Близнецы Уилкинсоны - Джон и Джеймс, - которые были похожи как две капли воды, играли в карты и, кажется, жульничали. Фредерик Лоусон, староста курса, сидел с расписанием и что-то высчитывал - возможно, составлял график дежурств. Ещё несколько студентов, имён которых Том не знал, обсуждали что-то вполголоса.

Он чувствовал себя почти счастливым. Почти - потому что где-то глубоко внутри, под слоем новых впечатлений, таилась тревога. Дверь без номера. «Отель Гильберт». Уинтерботтом. Всё это не могло быть случайностью.

Глава 2. Тени на стенах

Первая неделя в колледже Бесконечности прошла как один долгий, наполненный светом день. Том вставал рано - привычка, выработанная Айзеном за месяцы ученичества, - и до завтрака успевал прочитать главу из учебника или переписать несколько страниц из Данте левой рукой. Он делал это не для ритуала, как учитель, а для тренировки: Айзен сказал ему однажды, что левая рука «думает иначе», и Том хотел понять, что это значит. Пока что левая рука просто писала коряво и медленно, оставляя на бумаге буквы, похожие на следы пьяного муравья, но он не сдавался. Он вообще редко сдавался - черта, которую он приобрёл не от природы, а от учителя.

Завтрак в столовой был скромным, почти аскетичным: овсянка, тосты, чай. Никакого серебра, никаких скатертей - просто дубовые столы, выскобленные до блеска, и тяжёлые керамические тарелки. Том садился на одно и то же место - в углу, у окна, откуда был виден спиральный газон и фонтан. Это место никто не занимал - то ли из уважения к его привычке, то ли потому что оно было неудобным (от окна дуло), - но Тому было всё равно. Ему нравилось смотреть, как вода течёт по ленте Мёбиуса, бесконечно переворачиваясь и возвращаясь к началу. Это напоминало ему о том, что истина - это не точка, а процесс.

Себастьян обычно присоединялся к нему, принося с собой трубку (которую он так и не научился раскуривать), газету (которую он никогда не читал, а держал для вида) и шутки (которые были смешными через раз, но он всё равно смеялся над ними сам). Артур сидел напротив и читал - он мог читать за завтраком, за обедом, за ужином и даже на ходу, ни разу не споткнувшись и не налетев на стену. У него была фотографическая память на числа, но, как он сам признался однажды, он не мог запомнить лицо собственной матери. «Числа не предают», - сказал он тогда, и в его голосе прозвучала такая печаль, что Том не стал переспрашивать.

На четвёртый день Себастьян отложил трубку и посмотрел на Тома с выражением человека, который собирается поделиться важным открытием.

- Знаешь, что я понял? - спросил он.

- Что трубка не раскуривается без табака?

- Нет, не это. Хотя да, это тоже. - Себастьян достал из кармана кисет и начал набивать трубку. - Я понял, почему колледж называют «Отелем Гильберта». Дело не только в том, что здесь всегда есть место для нового студента. Хотя это тоже правда - в прошлом году, говорят, было на пять человек больше, чем комнат, и все разместились. Но главное в другом. Здесь никто не исчезает. Ты заметил? Никто не бросает учёбу. Никто не переводится в другой колледж. Никто не умирает. Студенты, которые поступают сюда, остаются здесь до выпуска. Все до единого. Процент отсева - ноль. Такого нет ни в одном другом колледже Оксфорда. Я узнавал.

Том отложил ложку.

- Ноль? Ты уверен?

- Абсолютно. - Себастьян наконец раскурил трубку и выпустил облако вишнёвого дыма. - Я провёл в библиотеке три часа. Поднял архивы за последние десять лет. Ни одного отчисления. Ни одного перевода. Ни одной смерти. Все, кто поступил, - закончили. Как будто колледж не отпускает своих студентов.

- Или как будто кто-то следит за тем, чтобы они оставались, - тихо сказал Том.

- Именно. - Себастьян прищурился. - Ты веришь в совпадения?

- Нет.

- Я тоже. - Он затянулся трубкой. - Есть ещё кое-что. Я поговорил с одним старшекурсником - он изучает архитектуру колледжа. Говорит, что план здания не совпадает с реальностью. Есть комнаты, которых нет на чертежах. И есть коридоры, которые на чертежах есть, а в реальности - тупик. Как будто кто-то намеренно запутал планировку.

Том вспомнил Йоркшир. Дверь без номера. Потайной ход. Комнату, которой не было в плане.

- Ты сказал - «Отель Гильберта». Откуда ты узнал это название?

- Местная легенда. Говорят, что основатель колледжа учился у самого Давида Гильберта. И что он построил колледж как дань уважения учителю. Но есть и другая версия - что он построил его как эксперимент. Что-то связанное с бесконечностью. С парадоксами. С исчезновениями. - Себастьян пожал плечами. - Студенческие байки, наверное. Но всё равно интересно.

Том записал это в блокнот: «Нулевой отсев. План не совпадает с реальностью. Основатель учился у Гильберта». Три факта. Три ниточки, которые требовали объяснения.

Лекции начались на следующий день после приезда. Их было много - больше, чем Том ожидал. Математический анализ, теория чисел, основания геометрии, философия логики, история математики. Преподаватели были разными - одни говорили монотонно, усыпляя аудиторию, другие расхаживали по кафедре и жестикулировали так, словно находились на театральной сцене. Но всех их объединяло одно: они говорили о математике не как о науке, а как о философии. Как о способе понять реальность. Как о языке, на котором говорит Вселенная.

Профессор Лэнг, читавший философию математики, был лучшим из них. Он говорил тихо, почти шёпотом, и в аудитории, вмещавшей пятьдесят студентов, стояла такая тишина, что было слышно, как скрипят перья. Лэнг никогда не повышал голоса, никогда не повторял сказанного дважды и никогда не отвечал на вопросы, которые считал глупыми. Он был похож на Айзена - не внешне, а по сути. Та же отстранённость, та же погружённость в себя, та же способность видеть структуру там, где другие видели хаос. Но было в нём и что-то другое - какая-то тень, какая-то недосказанность, которая заставляла Тома нервничать.

- Реальность, - говорил Лэнг, расхаживая перед доской, - это не то, что мы видим. Реальность - это то, что мы можем описать. А описать мы можем далеко не всё. Между нашим описанием и миром всегда есть зазор. И в этом зазоре прячется истина.

Он остановился и посмотрел на студентов.

- Представьте себе отель. В нём бесконечное число номеров, и все они заняты. Приходит новый гость и просит комнату. Администратор говорит: «Конечно, сэр. Подождите минуту». Он переселяет гостя из первого номера во второй, из второго - в третий, из третьего - в четвёртый, и так до бесконечности. Первый номер освобождается. Новый гость заселяется. Все довольны.

Лэнг обвёл аудиторию взглядом.

- Это - парадокс Гранд-отеля Гильберта. Математическая шутка. Но, как и любая хорошая шутка, она содержит в себе зерно истины. Истина же состоит в том, что бесконечность ведёт себя не так, как конечные числа. В бесконечности часть может быть равна целому. В бесконечности добавление не увеличивает, а вычитание не уменьшает. В бесконечности один плюс один не равно двум.

Он помолчал, давая студентам время записать.

- А теперь представьте, что наша реальность - это бесконечный отель. Что мы все - гости в нём. Что кто-то может добавить нового человека - и никто не заметит. Или убрать существующего - и никто не вспомнит. Как в математике. Как в уравнении.

Том перестал писать. Он смотрел на Лэнга и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Профессор только что описал - почти дословно - то, что произошло в Йоркшире. Люди исчезали. Реальность перестраивалась. И никто не замечал.

Откуда Лэнг знал? Или это было просто совпадением? Или - и эта мысль была самой тревожной - Лэнг был одним из тех, кто знал об этом намеренно?

- Вопросы? - спросил Лэнг.

Том поднял руку, не успев подумать. Рука взлетела сама - инстинктивно, как у солдата, который отдаёт честь.

- Мистер Грейвз.

- Профессор, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, - а что, если кто-то применит этот парадокс на практике? Не в математике - в реальности. Что, если кто-то попытается добавить или убрать человека из нашего мира? Теоретически, конечно.

В аудитории стало тихо. Настолько тихо, что Том услышал, как Себастьян, сидевший рядом, задержал дыхание. Артур оторвался от книги и впервые за всё время посмотрел на Тома с интересом.

Лэнг долго молчал. Его лицо, обычно бесстрастное, изменилось - на нём промелькнуло что-то, что Том не смог расшифровать. Удивление? Настороженность? Страх? Затем он снял очки и начал протирать их платком - медленно, методично, как человек, который пытается выиграть время.

- Это очень… необычный вопрос, мистер Грейвз. - Он надел очки и посмотрел на Тома пристально, оценивающе. - Что именно вы имеете в виду?

- Ничего конкретного. Просто теоретический вопрос.

- Теоретический. - Лэнг повторил это слово так, словно пробовал его на вкус. - Что ж, в теории возможно всё. Но на практике - реальность не подчиняется математическим законам. Реальность - это не уравнение. Реальность - это то, что сопротивляется описанию. Именно поэтому математика - это только язык, а не сама реальность. - Он помолчал. - Есть ли у вас другие вопросы?

Том покачал головой. Лэнг кивнул и продолжил лекцию, но что-то в его поведении изменилось. Он больше не смотрел в сторону Тома. Он избегал его взгляда.

Когда лекция закончилась, Том собрал свои записи и направился к выходу. Но у двери его остановил голос Лэнга:

- Мистер Грейвз, задержитесь на минуту.

Себастьян бросил на Тома вопросительный взгляд. Том кивнул: «Иди, я догоню». Себастьян вышел, и Том остался в пустой аудитории наедине с профессором.

Лэнг стоял у доски, стирая формулы. Он не оборачивался, когда говорил:

- Ваш вопрос, мистер Грейвз, был не случаен. Вы говорили так, словно имели в виду что-то конкретное. Что-то, что вы видели или слышали.

- Это был просто вопрос, профессор.

- Нет. - Лэнг повернулся. - Это не был «просто вопрос». Я преподаю уже двадцать лет, и за это время никто - никто - не задавал мне такого вопроса. А вы задали. На первой же неделе. - Он подошёл ближе. - Кто вы, мистер Грейвз?

Том почувствовал, как кровь прилила к щекам.

- Я студент. Первокурсник.

- Вы - не просто студент. - Лэнг смотрел на него в упор, и в его глазах читалось не любопытство, а тревога. - Я не знаю, что вы знаете и откуда вы это знаете. Но я дам вам совет: будьте осторожны. В этом колледже есть люди, которые не любят, когда задают такие вопросы.

- Какие люди?

- Я сказал достаточно. - Лэнг отвернулся. - Идите, мистер Грейвз. И постарайтесь больше не привлекать к себе внимания.

Том вышел из аудитории с колотящимся сердцем. Он получил не ответ, а предупреждение. И это было хуже.

Вечером того же дня Том сидел в общей гостиной и делал вид, что читает Данте. На самом деле он не мог сосредоточиться. Слова Лэнга крутились в голове, как заезженная пластинка: «В этом колледже есть люди, которые не любят, когда задают такие вопросы». Какие люди? Что они могут сделать? И почему Лэнг, который явно знал больше, чем говорил, отказался отвечать?

- Ты сегодня сам не свой, - заметил Себастьян, подсаживаясь к нему. - Что сказал Лэнг после лекции?

- Ничего особенного. Спросил, откуда у меня такой интерес к парадоксу.

- И что ты ответил?

- Сказал, что просто любопытно.

- И он поверил?

- Нет. - Том закрыл книгу. - Он не поверил.

Себастьян задумался.

- Знаешь, я тоже заметил кое-что странное. После твоего вопроса Лэнг изменился. Он стал нервничать. Ты заметил, как он тёр очки? Это признак волнения. Мой отец говорит, что люди, которые много трут очки, обычно что-то скрывают.

- Твой отец - текстильный магнат, а не психолог.

- Одно другому не мешает. - Себастьян затянулся трубкой. - В любом случае, ты наступил на какую-то мозоль. И теперь Лэнг будет за тобой следить.

- Думаешь?

- Уверен. Я бы на его месте следил.

Том обвёл взглядом гостиную. У камина Маргарет Холл читала «Алису в Стране чудес» - книгу, которая с каждым днём казалась Тому всё более уместной в этом месте. Близнецы Уилкинсоны играли в шахматы - или, точнее, Джон играл, а Джеймс давал советы, которые Джон игнорировал. Фредерик Лоусон, староста, сидел в углу с кипой бумаг. Артур, как всегда, читал.

Никто не смотрел на Тома. Но ему казалось, что все смотрят. Что все знают. Что все ждут.

- Пойду пройдусь, - сказал он.

- В такой холод? На улице дождь.

- Я ненадолго.

Он вышел из гостиной, спустился по лестнице, пересёк внутренний двор. Дождь был мелким, почти невидимым, но холодным - октябрь в Оксфорде был неласков. Фонтан журчал в темноте. Лента Мёбиуса блестела в свете фонарей.

Том подошёл к фонтану и остановился. Он думал о том, что колледж, который должен был стать его убежищем, превращался в загадку. Что люди здесь были не теми, кем казались. Что вопросы, которые он задавал, могли быть опасными.

И он думал об Айзене. О том, что учитель, наверное, сейчас сидит в своей квартире на Грейт-Ормонд-стрит, курит трубку и переписывает левой рукой страницу из «Анатомии меланхолии». И не знает, что его ученик вляпался во что-то.

Том достал из кармана засушенный вереск - талисман из Йоркшира - и повертел в пальцах. Затем положил обратно и пошёл в свою комнату.

В ту ночь ему приснилась леди Эвелин. Она сидела в зимнем саду отеля «Гильберт» и улыбалась. «Вы думали, что всё закончилось, мистер Грейвз? - говорила она. - Но отель - это не здание. Отель - это идея. А идеи не умирают».

Он проснулся в холодном поту и долго лежал, глядя в потолок. За окном шёл дождь.

Следующая неделя прошла без происшествий. Том старательно избегал Лэнга - не потому что боялся, а потому что не хотел новых вопросов. Он сидел на лекциях, делал домашние задания, гулял по городу. Он подружился с Маргарет Холл - настолько, насколько можно подружиться с человеком, который предпочитает книги людям. Она дала ему почитать «Алису в Стране чудес» с математическими комментариями, и Том провёл несколько вечеров, расшифровывая логические парадоксы, которые Льюис Кэрролл спрятал в своей сказке.

- Кэрролл был математиком, - объясняла Маргарет. - Он писал «Алису» как сатиру на современную ему математику. Чеширский Кот - это парадокс. Он исчезает, оставляя только улыбку. Это невозможно в реальном мире, но возможно в логике. Как парадокс Гранд-отеля Гильберта.

- Ты знаешь о парадоксе Гильберта?

- Конечно. Его все здесь знают. - Она посмотрела на Тома. - Говорят, ты задал Лэнгу вопрос, который его напугал. Это правда?

- Я просто спросил, можно ли применить парадокс на практике.

- И он испугался?

- Не знаю. Но он разозлился.

Маргарет задумалась.

- Лэнг - странный человек. Он знает больше, чем говорит. Но он не единственный. Здесь все профессора - странные. Декан - самый странный из них. Ты видел его когда-нибудь?

- Только на церемонии.

- Он почти не выходит из кабинета. Говорят, он работает над какой-то книгой. Что-то о природе чисел. Что-то, что может изменить всё. - Она понизила голос. - А ещё говорят, что он знал твоего учителя.

Том замер.

- Моего учителя?

- Ну да. Мартина Айзена. Ты же его ученик, верно? - Она улыбнулась. - Об этом все знают. Твоё вступительное эссе - о парадоксе Гильберта, с практическими примерами. Ты думал, что никто не догадается?

Том почувствовал, как краснеет.

- Я не хотел, чтобы об этом знали.

- Слишком поздно. - Маргарет пожала плечами. - В этом колледже секретов нет. Вернее, есть - но они становятся известны всем очень быстро.

Том вышел из гостиной с тяжёлым чувством. Его секрет был раскрыт. Все знали, что он - ученик Айзена. Все знали, что он был в Йоркшире. И все - включая Лэнга, включая декана - теперь смотрели на него иначе.

Он написал Айзену письмо в тот же вечер. Он не упомянул о Лэнге, о декане, о странностях колледжа. Он просто написал, что скучает и что учёба идёт хорошо. Но между строк, как он надеялся, Айзен прочитает: «Мне нужна помощь. Я не знаю, что делать».

Ответ пришёл через три дня. Айзен писал: «Мистер Грейвз, рад, что вы не забываете о занятиях. Помните: истина - это не то, что вам говорят. Истина - это то, что вы находите сами. Не позволяйте никому запугать вас. Ваш М. А.»

Глава 3. Белые и чёрные

Октябрь в Оксфорде был месяцем туманов. Они приходили с реки по утрам - густые, белёсые, почти осязаемые, - и окутывали город так плотно, что шпили колледжей исчезали, а звуки становились приглушёнными, как сквозь вату. Том полюбил эти утра. Он выходил из колледжа в шесть, когда солнце ещё не встало, и шёл вдоль реки Червелл, мимо спящих плоскодонок, привязанных к причалам, мимо каштанов, ронявших последние листья в тёмную воду, мимо старой каменной церкви Святого Креста, которая, по легенде, была построена на месте языческого капища, где друиды приносили жертвы своим богам. В такие часы город принадлежал только ему - и ещё нескольким чудакам, которые, как и он, предпочитали одиночество суете.

Он проходил по мосту Магдалины, где в это время обычно стоял один и тот же рыбак - старик в потрёпанной твидовой шляпе, который никогда ничего не ловил, но всегда был там. «Клюёт?» - спрашивал Том. «Всегда клюёт, - отвечал старик, не оборачиваясь. - Просто не всегда ловится». Это было похоже на притчу, и Том запомнил её. Потом он сворачивал на Хай-стрит, где уже открывались первые лавки, и булочник выставлял на витрину свежие булочки с корицей. Запах корицы смешивался с запахом тумана и речной воды, и этот аромат Том навсегда связал с Оксфордом.

Но та прогулка, о которой пойдёт речь, была другой.

Том вышел из восточного крыла в четверть седьмого, как обычно. Двор был пуст - только фонтан журчал в центре, и вода текла по ленте Мёбиуса, бесконечно переворачиваясь и возвращаясь к началу. Туман был особенно густым, и Том почти не видел противоположной стороны двора. Он прошёл мимо фонтана, мимо каменных скамей с высеченными формулами - теорема Пифагора, уравнение Эйлера, тождество Гаусса, - и вдруг заметил что-то краем глаза.

У восточной стены, в тени старого дуба, кто-то стоял. Человек в длинном тёмном пальто. Он стоял неподвижно, глядя на фонтан. Том не видел его лица - только силуэт, размытый туманом.

- Доброе утро, - сказал Том.

Человек повернул голову - медленно, словно нехотя. На мгновение Тому показалось, что он узнаёт эти черты: высокий лоб, седые виски, очки в золотой оправе. Декан? Но декан никогда не выходил во двор в такую рань. По крайней мере, так говорили студенты.

Человек ничего не ответил. Он отступил на шаг - в тень дуба, - и туман сомкнулся за ним. Когда Том подошёл ближе, у стены уже никого не было.

Том постоял минуту, вглядываясь в туман. Затем пожал плечами и пошёл к воротам. «Может быть, показалось», - подумал он. Но вечером, вернувшись в комнату, он записал в блокнот: «Человек у восточной стены. Рано утром. Тёмное пальто. Возможно, декан. Ушёл, когда я приблизился».

К концу третьей недели Том начал замечать странности. Не такие, как в Йоркшире - там всё кричало об опасности с первого дня. Здесь было иначе. Здесь странности были тихими, почти незаметными. Как тени, которые движутся краем глаза. Как звуки, которые исчезают, стоит прислушаться.

Первая странность касалась профессора Лэнга. Он читал философию математики - предмет, который Том любил больше всего. Лэнг говорил тихо, почти шёпотом, но каждое его слово падало в тишину аудитории, как камень в воду, и расходилось кругами смысла. Он рассказывал о парадоксах, о бесконечности, о пределах познания. Том слушал, затаив дыхание. Но однажды он заметил, что Лэнг избегает его взгляда. На лекциях профессор смотрел на кого угодно - на доску, на потолок, на свои руки, - но не на Тома.