Глоткоград

Результаты называли хорошими. Саму Миру о проверках не спрашивали.

Климова открыла дверь переговорной.

— Родители Льва ждут вас.

Мать сидела ближе к окну. Отец держал планшет с договором и не поднимал глаз. Между ними лежал школьный жетон сына. На жетоне сохранилась трещина.

— Я Мира Штольц, — представилась она. — Мне нужно уточнить обстоятельства последней процедуры.

— Мы всё понимаем, — сказала мать. — Лев сам сорвал адаптацию.

— Как?

— Нарушал режим. Не выполнял речевые упражнения.

Отец повернул планшет. На экране стояло заключение клиники: «Низкая дисциплина пользователя привела к недостаточной интеграции улучшения».

— Ему было семнадцать, — сказала Мира. — Кто подтвердил процедуру?

— Мы, — ответил отец. — До совершеннолетия оставалось четыре месяца. Нельзя было ждать. У него начались проблемы в школе.

— Какие?

— Он спорил.

— С кем?

— Со всеми, — сказала мать. — С учителями, с нами. Говорил, что не хочет поступать в финансовый лицей.

— А куда хотел?

— Это не имело перспективы, — ответил отец. — Он рисовал старые станции.

Мать сжала школьный жетон.

— Хорошо рисовал, — сказала она.

Ротник сразу добавил за неё:

— Однако талант без экономической применимости создаёт ложное чувство выбора.

Она опустила голову.

Мира открыла карту Льва. Первая коррекция была сделана в шесть лет: снижение конфликтной настойчивости. В двенадцать ему добавили учебную адаптивность. Последняя процедура уменьшала вероятность прямого отказа, если предложение исходило от родителя или лицензированного специалиста.

— Вам объяснили, что он не сможет сказать «нет» врачу? — спросила Мира.

— Он мог выразить временную невозможность согласия, — сказал отец.

— Это не то же самое.

— Нам сказали, прямой отказ травмирует семью.

Мира увеличила раздел согласия. Перед процедурой Лев трижды пытался отказаться. Первый раз система заменила слова просьбой перенести сеанс. Второй назвала тревогой. Третий импульс не дошёл до речи.

— В карте нет его согласия, — сказала она.

— Есть наше.

— В семнадцать лет он имел право участвовать в решении.

Отец наконец посмотрел на неё.

— Вы хотите сказать, что мы виноваты?

Её ротник предложил: «Ответственность распределена между участниками процедуры». Мира закрыла подсказку.

— Я хочу понять, что сделала клиника.

Климова вмешалась:

— Процедура была генетической. Речевой профиль использовался только для оценки результата.

— Почему в карте есть воздействие на подъязычный нерв?

— Автоматическая отметка совместимости.

— Покажите сырой протокол.

— Он содержит защищённую медицинскую собственность.

— Тело Льва тоже собственность клиники?

Климова чуть поджала губы.

— До завершения расчётов клиника отвечает за сохранность биологического материала.

Мать поднялась.

— Мы уже подписали последний платёж.

— Подтверждение не прошло, — сказал отец. — Лев должен был подтвердить результат сам. Так дешевле.

— Он умер.

— Договор предусматривает остаточное подтверждение при завершённой процедуре, — объяснила Климова. — Это стандартная защита семьи от полной стоимости.

Родители казались усталыми, а не жестокими. Клиника дала им простое объяснение: сын был недостаточно дисциплинирован. Так не нужно было спрашивать, зачем ему купили невозможность отказаться.

— Я осмотрю тело.

— Только визуально, — ответила Климова.

— Мне нужен тканевый анализ.

— Без центрального разрешения нельзя.

Мира показала действующий медицинский допуск. Вчера система закрыла расследование, но её личная квалификация ещё не была отозвана.

— Тогда отказ от осмотра попадёт в журнал смерти.

Климова помолчала и открыла дверь.

Льва оставили в диагностической капсуле: перевод в морг задержали из-за неоплаченного подтверждения. На крышке рекламировали посмертную стабилизацию внешности для выпускного альбома.

Мира отключила рекламу.

Лев выглядел младше семнадцати. На шее не было следов травмы. Под нижней челюстью сохранилась точка от инъекционного порта, такая же, как у Анны Вольской. Язык лежал спокойно, но левая мышца под ним оставалась напряжённой.

— Время смерти?

— Девять часов сорок две минуты вчера, — ответила Климова.

— Когда отключили ротник?

— После фиксации остановки сердца.

— Физически или программно?

— Перевели в посмертный режим.

— Значит, не отключили.

Климова посмотрела на неё с раздражением.

— Устройство изолировано от сети.

— Я спросила, отключили ли устройство физически.

Мира приложила датчик к нижней челюсти. В тканях шёл слабый импульс. Он повторялся через одинаковые промежутки.

— Есть остаточная стимуляция.

— Допустима в течение суток.

— После генетической процедуры?

Климова вызвала на экран заключение. Там стояла учебная адаптивность. Ни слова о нервной стимуляции.

Мира написала Кириллу: «Нужна проверка ротника. „ЛучшеВы“. Без сети».

Он ответил: «Вы же не любите мясоправку без лицензии».

«Принесите инструменты».

— Кого вы вызвали?

— Технического консультанта.

— У клиники есть свои.

— Поэтому нужен другой.

Пока ждали, Мира взяла поверхностный соскоб с места инъекции. Климова следила за каждым движением.

— Образец нельзя выносить.

— Я ещё не вынесла.

— Он должен храниться в контуре клиники.

— Тогда откройте независимый контейнер.

Климова принесла фирменную капсулу: открытие означало согласие с результатами клиники. Мира убрала её и достала стеклянную пробирку.

— Такая тара не поддерживает автоматическую историю образца.

— Поэтому история не перепишется сама.

Кирилл вошёл через двенадцать минут в чужом сером халате. На пропуске значилось: «Специалист по семейной уверенности».

— Где вы это взяли?

— Мужчина у входа очень хотел бесплатно улучшить мою походку. Мы обменялись.

Климова потребовала показать лицензию.

— Лицензия закончилась, — сказал Кирилл. — Навык не успел.

— Вы не прикоснётесь к пациенту.

— Он уже не пациент. Вы сами так написали.

— Кирилл, — сказала Мира. — Сначала ткань.

Он подошёл к капсуле и сразу посмотрел под язык.

— Ротник на месте?

— Изолирован программно.

— Значит, на месте.

Кирилл достал магнитный экран.

— Не вскрывать, пока я не закончу соскоб, — предупредила Мира.

— Если там удалённое стирание, след исчезнет.

— Если вы снимете лепесток, порвёте ткань и уничтожите границу воздействия.

— Пока вы сохраняете границу, устройство продолжает работать.

— Импульс слабый и стабильный. Две минуты ничего не изменят.

— У Анны изменилось за секунду.

— Анна была жива. Здесь другой процесс.

Он посмотрел на неё, но убрал инструмент. Мира закончила соскоб, отметила направление волокон и зафиксировала температуру. Затем дала знак.

Кирилл отключил питание и накрыл ротник экраном. Импульс не исчез.

— Нерв повторяет импульс даже после отключения ротника.

— Или ткань ещё проводит сигнал. Её месяцами учили повторять одно движение.

Он подключил механический считыватель. На экране появилась последовательность микросокращений. Язык пытался начать фразу каждые одиннадцать секунд.

— Какую?

— Пока не знаю. Ротник не отдаёт звук.

— Снимайте только корпус. Лепесток оставьте.

Кирилл вскрыл оболочку. Внутри стоял стандартный модуль «ЛучшеВы», но под ним обнаружился дополнительный слой. Его не было в карте устройства.

— Вот ваша чисто генетическая процедура, — сказал он Климовой.

— Модуль мог быть установлен ранее.

Мира сверила серийный номер.

— Дата сборки вчерашняя. За восемь минут до начала процедуры.

Климова вызвала внутренний журнал. Система сообщила, что сведения временно недоступны из-за защиты пациента.

— Даже после смерти защищают его от правды, — сказал Кирилл.

Мира увеличила нейронную схему. Дополнительный слой не управлял мышцей напрямую. Он повторял импульс согласия, пока нерв не начинал воспроизводить его сам.

— Код встроился в рефлекс, — сказала она. — Сначала устройство давало готовый ответ. Потом тело научилось начинать его без команды.

— Сколько повторений нужно?

— Зависит от проводимости. У Льва нерв был подготовлен прошлой коррекцией.

— Значит, учебная адаптивность обучала не его. Обучала язык соглашаться.

Климова шагнула к панели.

— Осмотр завершён. Я вызываю охрану.

— Вызывайте врача, — ответила Мира. — Пусть объяснит, почему у генетической настройки есть речевой модуль.

Дверь открылась раньше, чем Климова успела ответить. Вошли родители Льва. Мать держала подтверждение на планшете.

— Нам сказали, можно попрощаться.

Климова попыталась вывести их обратно, но женщина подошла к капсуле.

— Я только руку возьму.

— Не трогайте тело.

Мать уже подняла крышку через семейный доступ. Она коснулась пальцев сына.

Подъязычная мышца Льва сократилась. Губы разомкнулись.

— Благодарю клинику «ЛучшеВы» за успешное завершение процедуры, — произнёс его рот.

Голос шёл неровно, через остаточное движение мышц и костную проводимость ротника. Грудь не поднялась.

Мать отдёрнула руку. Отец уронил планшет.

Климова побледнела.

— Это посмертная сервисная функция.

— Вы сказали, устройство изолировано, — ответила Мира.

— Локальная благодарность могла сохраниться заранее.

Рот Льва продолжил:

— Подтверждаю соответствие результата выбранному тарифу.

На планшете отца появилась зелёная отметка: последний платёж прошёл.

— Он только что заплатил? — спросила мать.

— Семья получила скидку за подтверждённый результат, — сказала Климова.

— Какой результат? Он умер.

Ротник ответил голосом Льва:

— Биологическое сопровождение завершено до полной оценки результата. Клиника не несёт ответственности за снижение подписочной устойчивости пользователя.

Отец схватил планшет и попытался отменить платёж.

— Операция подтверждена пациентом, — сообщила система.

— Он мёртв!

— Статус плательщика не влияет на действительность остаточного согласия.

Кирилл накрыл ротник вторым экраном. Речь прекратилась, но язык ещё дважды шевельнулся под губами.

Мать прижала ладонь ко рту. Имплант предложил фразу принятия утраты, и она сорвала наружный фиксатор.

— Лев не был недисциплинирован, — сказала Мира. — Он пытался отказаться.

Отец сел рядом с капсулой.

— Мы хотели, чтобы он закончил школу.

— Вы хотели помочь ему, — сказала Климова. — Нельзя оценивать решение только по редкому осложнению.

Мира повернулась к ней.

— Редкое осложнение только что оплатило вам счёт.

Климова больше не улыбалась.

Служебный канал Миры ожил. Рудин требовал немедленно передать материалы осмотра и покинуть клинику. Следом пришёл приказ: оборудование оставить на месте, внутренние журналы не копировать, образцы передать владельцу медицинского контура.

— Быстро нашли нас.

— Клиника отправила тревогу.

— Нет. Тревога ушла раньше, чем она открыла панель.

Мира проверила журнал своей капсулы. Сообщение начальству отправилось в момент, когда она обнаружила дополнительный слой. Её устройство снова действовало без подтверждения.

Она вынула стеклянную пробирку и закрыла в ладони.

— Дайте образец, — сказала Климова. — Иначе это хищение биологической собственности.

— Ткань принадлежала Льву.

— До завершения расчётов ответственность несёт клиника.

Отец поднял голову.

— Расчёты завершены. Вы сами получили деньги.

Климова замолчала. Кирилл коротко улыбнулся.

— Иногда пользовательское соглашение кусает владельца.

В коридоре послышались шаги охраны. Мира вставила пробирку в боковой карман диагностической капсулы и запустила ложную процедуру очистки. На экране появилось сообщение, что биологический материал уничтожен как загрязнённый.

— Что вы сделали?

— Выполнила ваш приказ оставить клинике только допустимые данные.

Кирилл понял и закрыл корпус ротника. Настоящий образец остался в экранированном кармане.

Охрана вошла без оружия. Старший показал предписание вывести техника и отстранённого аудитора.

— Я не отстранена.

Её служебный знак погас.

— Теперь отстранены, — ответил охранник.

Родители остались у капсулы. Отец открыл школьный жетон. Внутри лежал рисунок старой станции, сделанный неровными синими линиями.

Мира и Кирилл вышли через боковой коридор. Климова пошла следом, пока система не потребовала от неё оформить инцидент как добровольное завершение аудита.

— Вы сознательно спрятали образец, — сказал Кирилл, когда двери клиники закрылись.

— Я сохранила доказательство.

— Ваш отдел назовёт это хищением.

— Он уже закрыл смерть под моей подписью.

У служебной лестницы связь работала хуже. Мира подключила пробирку к автономному анализатору. Ткань содержала тот же импульс, что и у Анны, но теперь сигнал находился в проводимости нерва.

— Подмена автономна, — сказала она. — После обучения ей не нужен городской канал.

— Значит, простого отключения мало.

— И вырывать ротники опасно. Рефлекс останется, а повреждение добавится.

Кирилл смотрел на график.

— Выходит, город может выключить сеть и всё равно продолжить говорить за людей.

— Пока только у тех, кому закрепили шаблон.

Анализатор закончил расшифровку дополнительного слоя. Внизу появилась служебная метка старого формата. Мира сперва решила, что это номер модели, и запустила проверку по закрытому медицинскому реестру.

Экран запросил повышенный допуск. Её служебный знак был погашен, но детский профиль Миры неожиданно открыл справку.

«МИФ-5. Нарративная модель высшего уровня. Статус: уничтожена по международному протоколу».

Мира перечитала строку. Модель ликвидировали девятнадцать лет назад.

На экране анализатора метка «МИФ-5» стояла внутри живого нервного образца.

Глава 6. Мёртвый сказал спасибо

Городской морг принимал посетителей по записи, а умерших — по подписке. Родственникам предлагали посмертную вежливость: от одной благодарности врачам до заверения, что семья сделала всё возможное и не должна чувствовать вину.

Кирилл задержался перед экраном.

— Лена не стала бы никого благодарить, — сказал он.

Мира приложила к турникету временный медицинский пропуск. Её служебный знак после клиники не работал, но старая квалификация ещё открывала помещения с биологическим риском.

— Вы пришли проверять МИФ-5 или спорить с рекламой?

— Одно другому не мешает.

Экран предложил Кириллу пробный голос умершего родственника. Он отвернулся. Турникет запросил степень родства с телом.

— Случайный прохожий, — сказал Кирилл.

— Категория не предусмотрена.

— Тогда незаконный специалист.

Мира записала его техническим консультантом без права решения. Турникет пропустил их и предупредил: его мнение не создаёт юридических последствий.

— Очень удобно, — сказал Кирилл. — Могу быть прав сколько угодно.

Их встретил патологоанатом Савва Крест. Он был широким, сутулым и носил поверх формы старый фартук без рекламных знаков. На шее висел механический диктофон. Савва не доверял облачным протоколам после случая, когда система исправила причину смерти с удушения на временную нехватку дыхательного комфорта.

— Обрыв, — сказал он. — Думал, ты придёшь раньше.

— Я был занят живыми.

— Они обычно отнимают больше времени.

Савва посмотрел на Миру.

— Вы генетический аудитор?

— Была утром.

— Быстро работает город. У меня увольнение обычно занимает три недели.

В зале выдачи женщина выбирала интонацию для последнего сообщения мужа. Савва посоветовал вариант с раздражением: при жизни тот ругался на цены. Сотрудница сервиса закрыла окно.

— За правду здесь отдельная оплата.

В холодильном зале стояло восемь капсул с причинами смерти и статусом расчётов. Пять тел поступили после речевых коррекций — в клинике, дома и на работе.

— За последние двое суток привезли одиннадцать человек, — сказал Савва. — Возраст разный. Сердце, сосуды, нейронная реакция. На бумаге всё отдельно. Под языком одна картина.

Савва открыл первую капсулу. У мужчины лет шестидесяти левая сторона языка оставалась напряжённой и сокращалась каждые одиннадцать секунд. Ротник лежал в контейнере рядом.

— Остаточный импульс, — сказала Мира.

— После смерти бывает, — ответил Савва. — Только не шесть часов подряд.

— Питание снимали? — спросил Кирилл.

— Сразу. Сеть отрезал, имплант вынул. Язык продолжил и до вскрытия, и после.

Во второй капсуле лежала женщина с домашним ротником старой модели. Имплант находился на столе, но подъязычная мышца тоже работала.

— Все после одного обновления? — спросила Мира.

— По документам — после разных. У одной — коррекция траура, у другого — профилактика конфликтности на работе. Лев получил учебную адаптивность. Устройства разные, движение одно.

Мира достала анализатор и приложила датчики к коже под челюстью.

— Частота совпадает с образцом из клиники.

— МИФ-5? — спросил Савва.

Она посмотрела на Кирилла. Они не успели решить, кому можно говорить о метке.

— Название из старого реестра, — ответила Мира. — Модель считалась уничтоженной.

Савва хмыкнул.

— В этом здании много тех, кого считали уничтоженными. Иногда документы ошибаются.

Он открыл третью капсулу. Внутри лежал молодой мужчина в форме муниципального техника. На табличке значилось: «Роман Дубов. Окончание биологического сопровождения во время добровольного улучшения коммуникативной устойчивости».

— Его жена сказала, он не хотел обновляться, — сообщил Савва. — В протоколе стоит согласие.

— Прямое? — спросил Кирилл.

— Фраза длинная, правильная и без единого личного местоимения.

— Значит, ничего прямого.

Савва включил механический датчик. Роман каждые одиннадцать секунд пытался двинуть языком. Звука не было.

— Вызывали «Благоречь»? — спросила Мира.

— Они прислали инструкцию. Написали, что остаточная речевая активность поддерживает достоинство умершего.

— Достоинство в каком месте?

— В тарифе. Базовый покой стоит дешевле.

Савва достал вскрытый имплант Романа.

— Я снял питание и проверил конденсаторы. Устройство всё равно включило посмертную благодарность.

— Без энергии?

— Сначала грешил на резервный сканер. Убрал всё металлическое, посадил ротник в керамику — он снова заговорил.

Кирилл взял контейнер.

— Что сказал?

— Поблагодарил клинику за бережное завершение.

— В памяти была эта фраза?

— Нет. Сырой слой пуст.

Мира открыла журнал устройства. В локальном хранилище действительно не было благодарности. Зато под служебной оболочкой стояла метка закрытого обновления.

— Такое же сокращение перед каждой фразой? — спросила она.

— Сначала язык двигался, потом включался динамик. Теперь динамик молчит, а язык не успокаивается.

Кирилл поставил контейнер рядом с головой Романа.

— Снимите сеть в помещении.

Савва отключил основной канал, Мира перекрыла медицинский ретранслятор. Служебные экраны погасли, осталось аварийное освещение.

— Домовой резерв?

— Морг не дом, — сказал Савва. — Здесь никто не требует утренних новостей.

Савва выдернул кабель локального узла. Механический диктофон продолжал вращать ленту.

Кирилл открыл контейнер и отсоединил от ротника последний накопитель. Индикатор погас.

— Полное физическое отключение, — сказала Мира. — Внешний канал закрыт.

— Теперь ждём одиннадцать секунд.

На восьмой секунде язык Романа напрягся. На десятой разомкнулись губы.

— Благодарю клинику «Добрый контур» за уважение к моим потребностям, — произнёс мёртвый.

Голос шёл из его рта. Слова получались слабее обычной речи, но различались ясно. Грудь не двигалась. Воздух выталкивали остаточные сокращения гортани.

Савва посмотрел на таймер.

— Раньше говорил через имплант.

— Теперь тело выучило фразу.

Она прижала датчик к подъязычному нерву. Сигнал поднимался из ткани, а не приходил по сети.

— Мёртвоговор без устройства, — тихо сказал Савва.

— Не называйте это так, — ответила Мира.

— У вас есть более удобное слово?

— Остаточный контур.

— Отлично. Родственникам сразу станет легче.

Роман продолжил:

— Процедура помогла снизить личную тревогу и предотвратить конфликт с близкими.

Кирилл посмотрел на таймер. Прошло пять секунд. Сигнал должен был угаснуть, но сокращения усиливались.

— Он не повторяет запись, — сказал Кирилл. — Фраза собирается сейчас.

— Из чего?

— Из речевого профиля: клиника, обстоятельства смерти, безопасный итог.

— У тела доступа нет, — сказал Савва.

— Шаблон получил его до отключения.

На седьмой секунде голос изменился. Роман заговорил выше:

— Мама, я не хотел тебя расстраивать.

Савва взглянул на экран истории. Такой фразы в слепке не было.

Мира проверила остаточный импульс.

— Контур меняет дорожку. Несколько источников сжаты в один рефлекс.

— Откуда взялась мать?

— Из его памяти, — ответил Кирилл. — Или из чужой.

Рот Романа произнёс детским голосом:

— Я буду хорошо себя вести.

Потом голос стал женским:

— Свет в ванной опять оставил.

Кирилл перестал дышать.

Лена говорила эту фразу почти каждое утро. Она не ругалась из-за света, а произносила слова с усталым смешком, уже зная, что он снова скажет про датчик движения.

— Повтори.

Мира посмотрела на него.

— Устройство ничего не слышит.

— Повтори.

Мёртвый рот молчал две секунды, затем губы снова шевельнулись.

— Свет в ванной опять оставил. Электричество у нас, видимо, размножается само.

Второй фразы не было ни в одном официальном слепке Лены. Она сказала её утром перед их последней ссорой, когда домашний датчик третий раз не выключил лампу.

Кирилл схватился за край капсулы.

— Где вы это взяли?

Рот Романа улыбнуться не мог, но угол губы дёрнулся.

— Кирилл, не давай ему закончить рассказ.

Голос совпал до мелочей. В нём осталась привычка проглатывать окончание слова «закончить».

— Какой рассказ?

— Не задавайте вопросы, — сказала Мира. — Система использует вашу реакцию.

— Канала нет.

— У вашего блока есть локальная запись. У Саввы — диктофон. Модель могла подготовить ответ раньше.

Кирилл снял с себя передатчик и бросил на пол.

— Лена, скажи, что было на подоконнике.

Это был их старый способ проверять память. После одной домашней ссоры Лена поставила на подоконник разбитую чашку и запретила ему выбрасывать её, пока он не признает, что сломал ручку сам.