Джин. Любое желание — твое

Лисавета Челищева

Джин. Любое желание — твое

Дисклеймер

Данная книга содержит откровенные сцены сексуального характера, включая описания различных кинков (специфических предпочтений) и практик. Предназначено исключительно для лиц старше 18 лет. Некоторые сцены могут включать элементы доминирования и подчинения, силовой игры, а также другие сцены откровенного содержания, которые могут подойти не всем читателям.

Настоятельно рекомендуется соблюдать осторожность. Продолжая чтение, вы подтверждаете, что достигли совершеннолетия и даете согласие на ознакомление с данным контентом.

ОТРЫВОК:

— Даже сейчас — Вы купили меня, как вещь! Я не просила... я не просила Вас вмешиваться. Я сама сделала свой выбор.

Его взгляд потемнел, стал почти непроглядным.

— То есть для тебя... продавать своё тело первому встречному — это лучше, чем попросить о помощи?

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не разреветься.

— То, что я продаю, принадлежит только мне. Моё тело — это моё дело. Вас это не касается.

Его губы искривились в усмешке. Нехорошей, опасной.

— Что ж, — протянул он. — Раз так... раз я для тебя просто первый встречный, купивший тебя за деньги... — Он сделал паузу, и в этой паузе повисла угроза. — Тогда я должен получить хорошую отдачу за свои три миллиона, не думаешь?

Глава 1

Два года. Два года, как я в этом городе. Два года чудовищных смен в больнице имени Семашко, бесконечных переработок, ночей, проведённых скрючившись на продавленном диване в ординаторской. А долг, который привезла с собой из Сибири, казалось, и не думал таять — только рос, обрастая процентами, как плесень на стенах моей коммуналки.

Моей зарплаты — двадцать пять тысяч, смех, да и только — едва хватало на комнату, гречку и проездной. Накопления? Их не существовало в природе. Каждая копейка уходила на кредит за медицинский колледж и выживание в большом городе, который не спит. Хотя в Питере он скорее хмуро дремлет, кутаясь в сырость и плача мелким дождём.

Я потянулась за кофе, когда на телефоне выскочило уведомление. «Оплатите электроэнергию до завтрашнего дня: 7 832 ».

Я заблокировала телефон, засунула его в карман халата. Тупая боль пульсировала за глазами. На карте оставалось шесть тысяч двести. Опять не хватает. Опять. Этот город пожирал меня, пережёвывал и выплёвывал, как дешёвую жвачку.

— Яблонева! — резкий голос старшей медсестры Галины Ивановны вонзился в мысли, как скальпель. — Хватит в телефоне тут сидеть, бегом в реанимацию! Валентин Викторович уже минут десять ждёт!

Желудок сжался. Валентин Викторович Резерфорд. Заведующий отделением, лучший хирург больницы, человек, одним взглядом способный отправить интерна в нокаут. Высокий, черноволосый, с такими тёмно-карими глазами, что они казались почти чёрными. Он жил в элитном поселке под городом, носил часы, на которые я год копила бы, и пахло от него не больничной хлоркой, а дорогим парфюмом. Я всегда старалась держаться от него подальше. От него исходила опасность. Не та, криминальная, а другая — опасность возжелать то, что тебе не по карману.

Я затянула резинку на хвосте, расправила плечи и быстро зашагала по коридору. Мимо пикающих кардиомониторов, мимо застарелого запаха хлорки, который, кажется, въелся в стены ещё со времён блокады. Очередная смена. Очередная бессонная ночь.

И всё равно. Сколько не впахивай — денег нет.

Но я всегда хотела быть медсестрой. С детства, когда читала книги о милосердии в библиотеке крошечного сибирского городка, представляла себя в накрахмаленной шапочке, с тёплой улыбкой помогающей людям. Я сильно боролась за эту мечту: вкалывала как проклятая с четырнадцати лет. Ночами зубрила анатомию при свете настольной лампы, расставляла товары в «Пятёрочке», мыла полы в придорожном кафе, толкалась в очередях в учебной части — только чтобы вырваться из той дыры, где отец давно спился, а мама сватала меня за престарелого соседа-извращенца.

Но это... То что у меня было сейчас — это была не та жизнь, о которой я так мечтала.

Питер, культурная столица, город белых ночей и разводных мостов. Для туристов — романтическая сказка. Для таких, как я — коммуналка на Василеостровской, где стены в жутких подтёках, батареи чуть тёплые, а сосед, алкаш дядя Толик, каждую ночь слушает шансон и материт правительство.

Я снимала комнату — восемнадцать квадратов с тараканами. Это была и моя спальня, и кухня, и всё сразу. В углу газовая плита с ржавыми конфорками, рядом продавленный диван, на котором я спала, ела и плакала.

Десять тысяч — комната. Пять — коммуналка и интернет. Пять — еда. Гречка, макароны, курица по акции. Пять — прочее: таблетки от головы, прокладки, порошок. И в конце месяца — ноль. Иногда занимала у Галины Ивановны до зарплаты, просто чтобы дотянуть.

С Галиной Ивановной мы сдружились на почве вечного безденежья и нелюбви к заведующему. Она хотя бы снимала студию в Купчино, а не угол в коммуналке. В этом я ей немного завидовала.

И ради чего всё это? Ради четырнадцатичасовых смен, которые высасывали все соки? Ради того, чтобы носиться по больнице, выслушивать претензии от врачей и менять утки лежачим старикам? Ради того, чтобы есть всухомятку в подсобке и плакать в кабинке туалета, когда накрывало окончательно?

Я просто хотела помогать людям. Я не подписывалась на то, чтобы страдать и выживать из-за того.

— Яблонева.

Я подняла голову. Валентин Викторович стоял у моего поста, протягивая историю болезни пациента. Даже не взглянул на меня, изучая анализы. Дорогой пиджак сидел на нём безупречно, выгодно подчёркивая широкие плечи, тёмные волосы с лёгкой проседью на висках были аккуратно уложены. От него точно пахло свежестью и деньгами.

— Зайдите в двести третью, снимите ЭКГ и проверьте сатурацию. У больного ночью падало давление.

Я взяла карту, кивнула. Пальцы на секунду коснулись его — случайно, когда забирала бумаги.

— Хорошо, Валентин Викторович.

Он ничего не ответил. Развернулся и ушёл в ординаторскую. Для него я была просто приложением к капельнице. Функцией. Медсестра Яблонева из двадцать второй палаты. Ни имени, ни лица.

Я вздохнула, размяла затекшую шею и поплелась работать.

Смена кончилась далеко за полночь. Тело ломило так, будто по мне проехались трамваем, голова гудела от недосыпа, и есть хотелось зверски. Больничная столовая закрылась ещё в восемь, да я бы там всё равно ничего не взяла — цены бешеные.

В кошельке жалобно звенело пятьсот семьдесят рублей. Хватит на шаверму в ларьке у метро и, может, на самый маленький стакан капучино из автомата.

Я накинула пуховик прямо поверх формы — в Питере в марте промозгло, сырость пробирает сильно, а ветер с Невы продувает насквозь. Я вышла на улицу и зашагала к метро.

У ларька с шавермой, несмотря на ночь, толпился народ: дальнобойщики, уставшие курьеры, пара поддатых парней в спортивках. Вкусно пахло жареным мясом, луком и сыростью реки.

— Пожалуйста, две шавермы, одну без лука, и лепешку, — кивнула я узбеку в фартуке.

Забрала еду, отошла к столбу, врытому в асфальт. Достала телефон.

СМС от Галины Ивановны: «Сонь, ты как? Я на смену завтра, может, пересечёмся? Кофе беру с собой, угощаю».

Уведомление из приложения банка: «Поступление зарплаты: 22 000 ».

Я усмехнулась. Ай, молодцы, обсчитали на три тысячи, как обычно. В бухгалтерии уже привыкли — напишешь заявление, они через месяц доплатят, будто одолжение сделают.

Я затушила экран, медленно выдохнула, чувствуя, как вес этого дня давит на плечи сильнее обычного. Просто под конец месяца, наверное, всегда тяжелее.

И тут я услышала чьи-то голоса.

Два мужика стояли чуть поодаль, курили «Парламент» и разговаривали вполголоса, но ветер доносил обрывки до меня.

— ...Слушай, вчера одна вообще космос была, — говорил один, лысоватый, в черном пуховике с меховым воротником, выпуская дым. — Молодая, свежая, губы такие... ну ты понял. Грудь — закачаешься. Не то что наши обрюзгшие бизнес-вумен с их вечными проблемами.

Второй мужик, с аккуратной бородкой, хмыкнул, поправляя шарф цвета бордо.

— И почём нынче такое удовольствие?

— Пятьдесят косарей. Но оно того стоит, — лысоватый довольно затянулся. — Ты бы видел, как она двигалась... Мы с ней в машине. Она знала, как завести мужчину с полуслова. Как брать инициативу в свои руки. От неё шёл жар, она не стеснялась своей страсти, позволяла делать с собой всё, что хочется, и при этом сама с ума сходила от возбуждения. Кричала так, что стекла запотели — и это не было игрой. С ней хотелось забыть обо всём. Такая тёплая, податливая, ласковая ещё после

Я застыла с открытым ртом, с шавермой в руке. Пятьдесят тысяч? За интимную встречу?

Я сразу почему-то представила, сколько смен в реанимации мне нужно отработать, чтобы получить эти деньги. Два месяца.

— Да ладно, пятьдесят кусков за час? — присвистнул бородатый, и в его голосе послышалась зависть. — Какая-то завышенная цена.

— Цена оправдывает себя, поверь. Это тебе не шалава с вокзала. Элитка. Бар «Джин», слышал, может? На Фонтанке, почти у самого Летнего сада. Там только по записи и для своих. Девочки — модели, студентки, даже замужние есть, которым скучно. Чисто, красиво, конфиденциально. Никакой пошлости, всё чинно-благородно. Прекрасный сервис.

— И часто ты туда?

— Раз в неделю точно. Жена ничего не знает, а мне разнообразие нужно. Эти девушки знают, чего хотят мужчины, и не строят из себя недотрог. Они приходят за тем же, за чем и мы — за удовольствием и деньгами. Честный обмен.

Мужчины затушили сигареты о железную урну и пошли к тёмному джипу с тонированными стёклами, припаркованному у обочины. Номера красивые, с тремя девятками. А я стояла в оцепенении, сжимая картонный стаканчик с остывшим чаем так, что он затрещал. В ушах пульсировало: «Пятьдесят тысяч... пятьдесят тысяч...».

Бар «Джин» Место, о котором не говорят вслух. Место, где девушки зарабатывают пятьдесят тысяч рублей за ночь. Может, и больше. За час. За два.

Я проглотила кусок шавермы, почти не жуя. Мясо показалось безвкусным картоном. Перед глазами стояла та сцена, которую описывал мужик: девушка сверху, её грудь, её стоны, машина с запотевшими стёклами, запах секса и пота. Я представила себя на её месте. Богатый мужчина, его руки на моём теле, запах дорогого парфюма, а потом — пачка красных купюр в сумочке. Хрустящие купюры.

Неожиданно для самой себя я почувствовала, как между ног стало влажно. Чёрт. Прямо здесь, у ларька с шавермой, среди пьяных парней и дальнобойщиков? Нет, нет Стоп.

Я отогнала картинку, но тело уже отреагировало. Соски под форменной рубашкой и пуховиком затвердели так, что стало больно, и я машинально скрестила руки на груди, пытаясь унять дрожь.

Доела машинально, мысли путались. Мужики уехали, но слова их застряли в голове занозой и пустили корни глубоко в подкорку.

Вернувшись в свою промозглую комнату на Василеостровской, я долго сидела на диване, глядя в запотевшее окно. Сосед за стеной храпел так, что дребезжали стёкла в старых рамах.

Я разделась, натянула старую футболку и легла.

Но сон не шёл.

Я снова и снова прокручивала в голове услышанное. Рука сама скользнула под одеяло, под резинку шорт. Пальцы коснулись клитора — он был уже набухшим, чувствительным, горячим. Я закрыла глаза и позволила фантазии развернуться во всей красе.

Представила, что я в том самом баре. На мне короткое чёрное платье, которое я видела в витрине на Невском, но не могла купить — двадцать тысяч, почти вся моя зарплата. Представляю на себе ещё высокие каблуки, чулки с поясом, бельё кружевное. Подхожу к стойке, заказываю мартини. Рядом садится он — тот лысоватый из разговора. Или нет. Лучше другой. Молодой, красивый, в дорогом костюме. С волевым подбородком, тёмными глазами, как у Валентина Викторовича, только без этой ледяной отстранённости.

Он смотрит на меня с откровенным желанием, раздевает глазами. Его рука ложится мне на колено, ползёт выше по бедру, задирая подол.

— Поехали ко мне, — шепчет он хрипло.

Мы в его машине. Кожаный салон пахнет дорого. Он целует меня жадно, влажно, кусает губы до крови. Я чувствую его нетерпение через плотную ткань брюк — жар, тяжесть, силу. Спускаюсь ниже, расстёгиваю ширинку. Он стонет, запуская пальцы в мои волосы, и я позволяю ему вести, чувствуя, как в горле становится тесно от напряжения, а на глазах выступают слёзы, но мне нравится эта его дрожь, его сорванное дыхание, моя власть над ним.

— Чёрт, какая же ты... — выдыхает он, откидывая голову на подголовник.

Потом он перекидывает меня через сиденье, и я чувствую, как холодный воздух касается разгорячённой кожи, как его дыхание обжигает спину. А когда он входит — резко, до конца, — мир схлопывается до одной точки: острого, почти болезненного чувства наполненности. Он двигается во мне, жёстко и ритмично, одной рукой сжимая меня до дрожи, другой придерживая за бёдра, заставляя выгибаться навстречу каждому толчку.

Мои пальцы тем временем жадно скользят по телу, надавливая в ритме с его воображаемыми движениями, входя внутрь, — я чувствую, как мышцы сжимаются вокруг них в такт пульсу, как низ живота наливается тяжестью, предвещая разрядку. Я представляю его финал, его горячее дыхание у моего уха, его хриплый стон.

— Да, ещё, ещё, — мычу я, уткнувшись лицом в кожаное сиденье, подаваясь назад навстречу, ловя каждый толчок.

Пока я красочно фантазировала об этом, мои пальцы тем временем уже вовсю работали. Я кусала подушку, чтобы не застонать в голос — стены тонкие, все услышат. В голове мелькали обрывки: купюры, его руки на моей талии, мои соки, текущие по бёдрам. Я представила, как он кончает в меня, как горячая волна разливается внутри толчками, вытекает, капает на сиденье. А потом он достаёт пачку купюр и небрежно бросает её на сиденье рядом с моим лицом.

Волна накрыла меня с головой, выгнула дугой. Я зажмурилась, прижимая ладонь к промежности, чувствуя, как мышцы сокращаются в сладких судорогах, как сладкая дрожь пульсирует внизу живота. Несколько секунд лежала так, тяжело дыша, приходя в себя.

Потом я открыла глаза. Темнота, запах сырости, храп соседа, мышиный шорох за плинтусом.

Я не такая.

Но рука всё ещё была влажной от моего собственного возбуждения из-за этих мыслей.

Я встала, вытерла пальцы о футболку, на ватных ногах еле дошла до стола, взяла телефон. Пальцы слегка дрожали, когда я забила в поиск: «Бар Джин СПб».

Сначала ничего. Потом — единственная ссылка. Сайт-одностраничник. Минималистичный, на тёмном фоне — изображение бутылки джина, переливающейся неоном. Никаких фотографий девушек. Никаких пошлых обещаний. Только адрес в центре города — набережная Фонтанки, почти у Летнего сада, в тихом переулке — и надпись витиеватым шрифтом:

«Джин исполняет все твои желания».

Я сглотнула. Закрыла сайт. Выключила телефон.

Нет, я не такая. Я медсестра. Я приличная девушка из неблагополучной семьи, которая вырвалась, выучилась и работает.

Но пятьдесят тысяч...

Пятьдесят тысяч — это пять месяцев аренды. Это новые зимние сапоги, наконец, вместо этих вечно мокрых промокашек, в которых ноги мерзнут. Это возможность поесть нормально, купить разные фрукты и овощи, а не гречку на месяц вперёд.

Я закрыла глаза. В голове было пусто. И пустота эта пугала.

Но мысль о баре «Джин» уже пустила свои корни. И между ног, несмотря на только что пережитый оргазм, снова приятно заныло.

Глава 2

Я поплотнее запахнула пуховик, выходя на промозглую улицу. Март здесь — это даже не весна, а затяжная агония зимы: мокрый снег пополам с дождём.

Город гудел где-то на периферии сознания — далекие гудки машин, обрывки пьяного смеха, лязг трамвая на повороте. Но сейчас, когда я стояла перед адресом, который вызубрила наизусть с того самого сайта, всё остальное просто перестало существовать.

Над входом мерцала неоновая бабочка, отбрасывая лиловый свет на мокрый асфальт. Бар «Джин» прятался в тихом переулке на Фонтанке, почти растворяясь между двумя доходными домами дореволюционной постройки. Вход обозначала лишь гладкая чёрная дверь без единого окна, обитая дорогой кожей. Ни намёка на музыку, ни голосов — только аура закрытости и богатства, от которой у меня скрутило живот.

Пальцы дрогнули, когда я потянулась к массивной латунной ручке.

Это ошибка.

Просто обязана быть ошибкой.

И всё равно я стояла здесь.

В кармане завибрировал телефон.

СМС от Галины Ивановны: «Сонька, ты где? Резерфорд опять обход устраивает. Чтоб ему пусто было».

Я выключила звук, даже не ответив. Сейчас были проблемы поважнее.

Я закрыла глаза, резко вдохнула сырой воздух — и шагнула внутрь.

Дверь за спиной мягко щёлкнула, отсекая внешний мир.

Воздух внутри оказался плотным, тёплым, пропитанным жасмином и чем-то пряным, запретным. Дорогие духи, хороший табак, выдержанный алкоголь. Приглушённый свет заливал пространство тёплым янтарём, играл тенями на бархатных стенах цвета бордо. Где-то на фоне едва слышно играла музыка — медленная, тягучая, чувственная, но в зале царила тишина.

Я ожидала увидеть столики, публику, дым коромыслом. Вместо этого попала в приёмную какого-то богатого особняка.

В дальнем конце комнаты за гладкой стойкой ресепшен сидела девушка. Алое сатиновое платье облегало её тело, глубокий вырез открывал ровно столько, чтобы приковать взгляд, но не выглядеть вульгарно. Светлые волосы тяжелой волной струились по плечу, а губы — того же оттенка, что и платье — тронула медленная, понимающая улыбка.

Я сглотнула, внезапно остро осознав, насколько чужеродно здесь смотрюсь в своей вязаной кофте и стоптанных ботинках, которые промокли ещё на подходе.

— Заблудилась, милая? — голос девушки был бархатным, уверенным.

Я вжала голову в плечи. Последний шанс развернуться, уйти, сделать вид, что меня здесь никогда не было. Вернуться в свою коммуналку с тараканами и храпящим соседом, к гречке и бесконечным сменам.

Но потом я вспомнила пустой кошелёк. Неоплаченные квитки. Долг, который рос как снежный ком. Бесконечные смены, выматывающие до остатка, оставляющие лишь жалкое существование на грани выживания.

Я подняла подбородок, заставив себя встретить её взгляд.

— Я по поводу работы.

Девушка изогнула идеальную бровь, губы дрогнули в заинтригованной улыбке. Она не заговорила сразу — просто позволила взгляду задержаться, медленному, обдуманному, вбирающему каждую деталь. Мои широкие, испуганные глаза. То, как я судорожно сжимала лямку потрёпанной сумки.

Потом ленивым, грациозным движением пальца она поманила:

— Подойди ближе.

Дыхание перехватило.

Секунду я колебалась. Но потом заставила ноги двигаться, сокращая расстояние, пока не оказалась в шаге от стойки.

Девушка чуть подалась вперёд. Её духи пьянили — сладкие, чувственные, с опасной ноткой мускуса. Взгляд остановился на моих губах, потом скользнул ниже, ощупывая, оценивая, будто я была товаром на витрине.

— Повернись, — промурлыкала она. — Дай посмотреть на тебя.

Я напряглась, инстинктивно сжавшись:

— Зачем?

Она тихо рассмеялась, словно ей нравилось моё сопротивление.

— Затем, что я должна понять, твоё ли это место.

Я замялась. Потом медленно повернулась вокруг своей оси, чувствуя себя манекеном в магазине. Жар стыда пополз по шее под её изучающим взглядом. Я чувствовала себя раздетой, оценённой по косточкам — грудь, талия, бёдра. Всё, что обычно скрывала бесформенная одежда, сейчас словно просвечивало насквозь.

Девушка одобрительно хмыкнула, постучала ухоженным ногтем, покрытым алым лаком, по стойке и потянулась к телефону рядом.

Нажала одну кнопку, поднесла к уху, не сводя с меня глаз:

— Пришли кого-нибудь на вход. У нас тут новенькая.

В животе всё стянуло в тугой узел.

Новенькая?

Я не успела спросить, что это значит — девушка положила трубку и подняла на меня глаза, медленная, обещающая улыбка тронула её губы.

— Жди здесь, милая, — сказала она. — Я сейчас приду.

Через минуту из неприметной двери в глубине появился мужчина в чёрной рубашке и брюках со стрелками. Лицо ничего не выражало — вышколенная прислуга, осанка — сплошная сталь.

— За мной, — бросил он коротко, даже не взглянув на меня.

Я сглотнула, но послушалась, поплелась за ним по тускло освещённому коридору, устланному мягким ковром.

В воздухе всё так же пахло жасмином. Ковёр гасил наши шаги, добавляя тишине жутковатой интимности. Из-за одной двери донесся приглушённый женский смех и мужской стон. От этого у меня мурашки побежали по коже.

В конце коридора охранник остановился у двери, толкнул её и жестом пригласил войти.

Внутри комната оказалась изящно обставлена: тяжёлые портьеры на окнах, глубокие бархатные диваны, приглушённый золотистый свет от бра.

Женщина в бордовом костюме сидела на диване, лениво потягивая что-то из тяжёлого хрустального бокала. Брюки идеально сидели на стройных ногах, пиджак был расстёгнут, открывая простую белую рубашку. Короткая стрижка, острый взгляд, волевой подбородок. Когда я вошла, она даже не пошевелилась — только перевела на меня глаза, тёмные, подчеркнутые карандашом. В этом взгляде не было ни капли женской мягкости — только оценивающая, спокойная власть.

Я застыла у порога, сжимая лямку сумки до онемения пальцев.

Женщина медленно поставила бокал на стол. Поднялась, и я невольно сделала шаг назад. В ней чувствовалась такая внутренняя сила, какой позавидовал бы любой мужчина.

Она подошла ко мне вплотную. Слишком близко. Я смотрела в её глаза и видела в них хищника, который знает, что жертва никуда не денется.

— Имя?

— Соня, — выдохнула я, чувствуя, как пересохло в горле.

Она чуть склонила голову, изучая моё лицо.

— Садись.

Она указала на диван и, не оборачиваясь, вернулась на своё место. Я опустилась на самый край, вцепившись в сумку. Женщина напротив снова взяла бокал, но не пила — просто держала в пальцах, рассматривая меня сквозь тёмно-рубиновую жидкость.

— Что привело тебя сюда, Соня? — спросила она тем же ровным тоном.

— Мне нужны деньги, — ответила я, даже не пытаясь врать. С ней было бы бесполезно.

Она усмехнулась — коротко, без тени веселья.

— Честно. Хорошо. На что нужны?

Я сглотнула. Под её взглядом хотелось не говорить, а докладывать.

— Долг за учёбу. Квартплата. Жить не на что. Я медсестра, получаю двадцать пять.

Она слушала, не перебивая. Когда я замолчала, в комнате повисла тишина. Брюнетка рассматривала меня — не как женщина рассматривает другую женщину, а как смотрят на товар, который предстоит купить. Проверяют, не сломается ли в работе.

— Сколько должна? — спросила она наконец.

— Сто двадцать тысяч.

Она хмыкнула. Для неё это, наверное, были копейки.

— Раздевайся, — сказала она так же буднично, как попросила бы показать зубы, покупая лошадь.

У меня оборвалось дыхание.

— Ч-что?

Она даже бровью не повела.

— Я должна знать, кого беру. Раздевайся. Полностью.

Я вцепилась в сумку так, что побелели костяшки. Она не шутила. В её глазах не было ни капли интереса к моему телу — только деловая необходимость. Как у товароведа на складе.

Я поднялась. Руки не слушались, когда я стягивала через голову свитер. Положила его на кресло. Расстегнула джинсы, стащила их вместе с колготками. Осталась лишь в черном лифчике и трусах.

Брюнетка молчала. Просто смотрела.

Я заставила себя расстегнуть лифчик, позволить ему упасть. Потом, сжав зубы, стянула трусы.

Я стояла перед ней голая, чувствуя, как по коже бегут мурашки, как кровь приливает к щекам. Она поднялась, подошла ближе. Медленно обошла вокруг, и я слышала, как под её ботинками поскрипывает паркет. Взгляд скользил по моей спине, ягодицам, бёдрам — спокойный, профессиональный, безразличный.