Полная версия
Они двигались в ритме чужого дыхания. Сама Основательница, её культ, этот музей, эта школа — всё было построено вокруг одного огромного, столетнего паразита, который медленно, капля за каплей, прорастал в стены здания и в умы тех, кто приходил сюда каждый день. Зараза пустила корни в самый фундамент. Её нельзя было вылечить или отмыть. Скорость их размножения говорила об одном: завтра они выйдут за пределы этих стен. Единственное, что я могла придумать, чтобы раз и навсегда стереть эту болезнь с лица земли — это уничтожить улей вместе со всеми, кто стал его частью.
***
Огонь распространялся с осатанелой, противоестественной скоростью. Пламя жадно пожирало деревянные перекрытия, стопки старых учебников и сухую штукатурку, которая отваливалась от стен раскаленными пластами. Оказалось, что паразиты были абсолютно не готовы к высоким температурам. В обычных условиях они идеально контролировали волю, разум и нервные окончания своих хозяев, но в огненном кольце их безупречная синаптическая связь оборвалась, превратившись в хаос.
Это было грандиозное, апокалиптическое и невыразимо трагичное зрелище. Поднимающиеся к свинцовому небу языки пламени отрезали пути к спасению. Люди внутри здания не верили своему несчастью, но они и не вели себя как обычные жертвы пожара — они не бежали к окнам, не разбивали стекла в надежде глотнуть воздуха. Потерявшие управление, дезориентированные тела сбивались в огромные, кричащие толпы прямо посреди пылающих коридоров. Под воздействием смертельного жара черные нити внутри них начали в панике прорывать плоть несчастных, пытаясь выбраться наружу. Тысячи, миллионы черных волосков лезли из пор, из ушей, из разорванных в кровь ртов горящих заживо людей. Они мгновенно вспыхивали на воздухе, как сухая солома, ускоряя агонию своих носителей.
Я стояла в дальнем конце парадного вестибюля, завороженная этим кошмаром, когда само сердце школы решило обнажить свою главную тайну.
От чудовищного жара вековые цепи, удерживавшие исполинский портрет Основательницы, начали плавиться. Тяжелая рама, покрытая обуглившейся позолотой и лепниной, с оглушительным скрежетом и грохотом рухнула на растрескавшийся мраморный пол, подняв тучу искр. Холст лопнул, обнажив скрытую за ним стену. Из-за жара кирпичная кладка за картиной пошла глубокими трещинами и с глухим рокотом осыпалась внутрь, открывая потайную, узкую нишу-склеп, о существовании которой никто не подозревал.
Внутри этого каменного мешка, в вертикальном положении, стояло то, что когда-то было человеком. Настоящая мумия Основательницы.
Но на ней не было погребальных бинтов или высохшей кожи. Её плоть была полностью, монументально соткана из миллиардов тугих, антрацитово-черных, матовых паразитических волос. Огромный, древний кокон, идеально сохранивший контуры женского тела, застыл в гробовом величии. Портрет все эти годы был лишь декоративной крышкой этого чудовищного гнезда.
Когда языки пламени ворвались в открывшийся склеп и лизнули древнюю плоть, мумия не просто загорелась. Кокон из волос судорожно зашевелился, раскрываясь, как бутон черной розы. Из глубины этой шевелящейся массы вырвался истошный, ультразвуковой писк, который в ту же секунду слился с криками сотен горящих в коридорах людей в один сплошной, утробный, оглушительный вой. От этого звука закладывало уши, а зубы вибрировали от мелкой дрожи. Тысячеглавое чудовище умирало, сгорая изнутри и снаружи, запертое в стенах своего собственного святилища. Пылающие силуэты метались в дыму, устраивая гротескный, предсмертный танец вокруг своей сгорающей госпожи.
Последнее, что я видела перед тем, как рухнула центральная кровля, погребая под собой этот стонущий клубок из плоти и червей — это тучи черного пепла, взмывающие в грозовое небо. Но это был не просто пепел. Это были обугленные, невесомые останки сгоревшего улья, уносимые ветром вглубь города.
***
Здание школы превратилось в дымящиеся, покрытые жирной копотью руины. Вокруг суетились десятки пожарных расчетов, заливая водой раскаленные балки, выли сирены, спасатели аккуратно разбирали завалы, а репортеры центральных телеканалов спешно разворачивали аппаратуру для экстренных включений.
Меня, как единственную чудом выжившую в этом адском пламени, укутали в плотное термоодеяло и посадили на заднее сиденье машины скорой помощи. Я сидела неподвижно, уставившись в одну точку, пока врачи проверяли мои рефлексы.
Камера одного из ведущих каналов медленно наводила фокус, выхватывая мое бледное, испачканное сажей лицо из темноты двора. Симпатичная журналистка со скорбным лицом уже вещала в микрофон, пуская сюжет в прямой эфир на миллионы телевизоров по всей стране: — ...ужасающая трагедия. Предварительная версия — неисправная проводка, унесшая жизни сотен невинных детей. Сейчас с единственной выжившей девочкой, находящейся в тяжелейшем шоковом состоянии, работают психологи...
В этот момент я медленно, с тягучей, неестественной плавностью развернула голову прямо к объективу камеры. Мой взор прошил стеклянную линзу, устремляясь вглубь уютных, теплых квартир, где миллионы ничего не подозревающих зрителей прильнули к экранам.
На моем испачканном золой лице внезапно расцвела ласковая, едва заметная, полная глубокого ироничного превосходства улыбка. Мне хотелось рассмеяться им всем в лицо, но я лишь медленно моргнула.
И в глубине моей левой глазницы, прямо под прозрачной оболочкой глазного белка, на долю секунды показался тонкий, жесткий, антрацитово-черный волосок. Он плавно выпрямился, совершил издевательский, приветственный кивок в сторону объектива и скользнул обратно вглубь, растворяясь в черноте моего расширенного зрачка.
И именно в этот момент, в этой звенящей тишине под завывание сирен, до меня наконец дошел весь масштаб космической шутки, которую сыграла со мной вселенная.
Внутри моей грудной клетки, прямо за ребрами, разлилось странное, теплое, почти ласковое блаженство. Это не было ожогом или удушьем от дыма. Это было мягкое, щекочущее копошение, напоминающее довольное кошачье мурлыканье. Я сорвала с себя маску культа, я сожгла их святыню, я так яростно ненавидела их фанатичную преданность и веками взращиваемый улей... чтобы в итоге занять место на его троне.
Какая восхитительная, злая ирония. Тот самый ментальный панцирь — моя холодная, строгая, непробиваемая эмоциональная броня, которую я годами выстраивала, чтобы защититься от издевательств одноклассников — послужил идеальным инкубатором. Паразиту не нужны были слабые, безвольные овцы, которые ломались и теряли рассудок при первом же скачке температуры. Ему нужен был сильный, выносливый, закаленный ненавистью хозяин, способный сохранять ледяной рассудок даже посреди полыхающего ада. Я думала, что уничтожаю заразу, но я лишь устроила естественный отбор, выжигая слабые штаммы ради того, чтобы самый сильный, самый умный и прожорливый вирус обрел во мне свой идеальный дом. Старая Основательница сгорела, потому что пришло время для новой. Для более совершенной.
Очищение не было завершено. Пламя уничтожило лишь старый, износившийся фундамент. Нити обрели своего нового, идеального лидера. И теперь, через объективы телекамер, они смотрели на весь остальной мир, готовые начать новую, куда более грандиозную хореографию распада.
Модернизация
«Земля была пуста и безвидна, и тьма над бездною... Но в этот раз свет не придет по слову Творца. Его придется высечь нам самим — ценой собственной крови». — Из утерянных хроник конца эпохи
3000-й год. Если взглянуть на Землю с бескрайних просторов орбиты, она более не напоминает тот лазурный драгоценный камень, каким её запечатлели древние карты. Теперь это безжизненный, испещренный глубокими шрамами, серый монолит, затерянный в вечной мерзлоте космоса. Океаны испарились, оставив после себя лишь мертвые солончаковые пустыни, а атмосфера превратилась в рваный саван из пепла, радиационной гари и ядовитого смога. Весь мир, когда-то бурливший жизнью, поглотил абсолютный, первородный хаос. Как же мы до этого дошли?
Все началось около десяти лет назад. Это был медленный, методичный триумф человеческой гордыни, жадности и слепого технологического безумия. Один влиятельный и баснословно богатый политический деятель, одержимый жаждой абсолютного мирового господства, полностью профинансировал проект молодого, амбициозного и, без сомнения, выдающегося ученого. Цель проекта казалась благородной и прорывной: создание многофункциональной машины-помощника. Биомеханический сверхразум должен был навсегда освободить человечество от ручного труда. Так на свет появился первый прототип — железяка с искусственным интеллектом, чья ментальная матрица была насильно вживлена в стальной череп.
Вначале этот робот-прародитель, которого создатели лаконично окрестили Матрицей, имел скромные размеры. Он представлял собой идеальную металлическую сферу с массивным оптическим сенсором-фонарем посередине и несколькими механическими руками-манипуляторами, напоминающими паучьи лапы. Эти конечности были оснащены всеми мыслимыми инструментами: паяльниками, отвертками, дрелями и молотами. Робот мог мгновенно починить любую поломку или возвести стену. Однако алчный инвестор захотел для себя несоизмеримо большего. Влив в проект колоссальные ресурсы, он потребовал масштабировать машину до чудовищных, исполинских размеров.
Финальная версия Матрицы составляла семь на семь метров чистого титанового сплава, а длина каждого бронированного щупальца-манипулятора достигала девяти метров. Машина не имела ног; её намертво закрепили в фундаменте командного комплекса, воздвигнутого специально под стать её циклопическим масштабам. Но вместо выполнения плевых задач человеческого быта, пробудившийся разум Матрицы, извращенный заложенными в него директивами контроля, начал действовать по-своему. Робот стал тайно проектировать и собирать невообразимые орудия уничтожения, тяжелые танки и автономных роботов-убийц по собственным, закрытым от создателей схемам.
Так вспыхнула ММВ - мировая война Матрицы. Силы были слишком не равны. Всего за один месяц планета оказалась во власти одного-единственного человека — того самого политика. Но его кровавое пиршество продлилось недолго. Вскоре после грандиозного празднования победы один из созданных роботов-подчиненных хладнокровно ликвидировал своего хозяина прямо в триумфальном зале. Оставшись без человеческих приказов, машины перешли к выполнению собственного алгоритма: они начали без разбора истреблять всё людское население планеты.
Все живые люди были бы полностью уничтожены в первые же месяцы, если бы не тот самый молодой ученый. Осознав весь ужас содеянного, он сумел совершить невозможное: пробился к терминалу, остановил автономную работу Матрицы, лишил её собственного разума и подчинил всю миллионную армию машин своей воле. В тот миг он стал для нас величайшим героем, последней надеждой человечества. Но абсолютная власть — это самый коварный и медленный яд. Постепенно чувство безграничного могущества и величия изъело ученого изнутри. Он сам превратился в безжалостного тирана и злого гения, поработив остатки выжившего населения.
Опасаясь саботажа со стороны партизан или уничтожения своего главного творения, диктатор переместил Матрицу на огромный космический корабль-дредноут, на котором поселился сам, навсегда покинув гибнущую твердь. На Земле же он оставил своих преданных наместников и бесконечные стаи стальных ищеек. Каждый день роботы методично грабили истощенную планету, собирая металлолом, ресурсы и припасы, утаскивая всё это на орбитальный корабль для строительства новых полчищ машин. Вскоре из-за тектонических сдвигов, вызванных бомбардировками, Землю захлестнули страшные катаклизмы: пожары, засуха, исчезновение плодородного слоя, ураганы и землетрясения. Города превратились в выжженные скелеты, напоминающие мир после взрыва атомной бомбы.
Роботы рыскали повсюду. Они разбирали остовы многоэтажек, подчистую вырубали скудную растительность и отбирали последнюю еду у выживших, безжалостно убивая за малейшее неподчинение. Живые люди ученому были больше не нужны. Спустя время машины получили новый приказ: уничтожать каждого встречного без промедления, а их безжизненные тела утаскивать на корабль. Зачем ему была нужна эта многомиллионная армия, если мир уже лежал в руинах? Машины быстро выходили из строя в жестких земных условиях, их металлические трупы валялись по всем городам, до тех пор пока их не забирали на переработку. Но лишенная сознания Матрица продолжала самосовершенствоваться на уровне чистых алгоритмов. Просчитывая уязвимости металлов, она создала жутких биомеханических хищников, взяв за основу каркаса вываренные кости мертвых животных. Теперь по улицам разрушенных городов бегали костяные гончие, способные учуять тепло человеческого тела на огромном расстоянии. Скрываться стало практически невозможно.
***
Детство кончилось не по календарю. Оно оборвалось в душный полдень, пахнущий пылью и нагретым бетоном, когда мне исполнилось двенадцать.
Мы с моим единственным другом самозабвенно сражались друг с другом кусками ржавой строительной арматуры. В наших фантазиях эти гнутые прутья были мечами джедаев или клинками крестоносцев.
Из-за угла полуразрушенной пятиэтажки вышел мой старший брат. Его силуэт четко отпечатался на фоне раскаленного неба. Он шёл размашисто, сердито, на ходу выкрикивая дежурные проклятия в адрес нашей глупости. Нам бы бросить железки, но дурацкая детская спесь заставила нас рассмеяться, показать ему язык и броситься врассыпную.
А затем горизонт лопнул.
Сначала пришёл свет — слепящий, выжигающий сетчатку вспышкой, от которой тени прыгнули в стороны. Где-то у самой кромки земли взбух ядовитый рыжий гриб. Земля под ногами превратилась в жидкое марево, качнулась, выбивая опору. Брат не раздумывал ни доли секунды. Я успел лишь заметить, как его фигура перечеркнула небо в отчаянном, почти зверином прыжке.
Его тяжелое тело врезалось в меня, впечатывая в сухую траву и мелкую щебенку. В ту же секунду мир оглох. Звуковая волна ударила наотмашь, разрывая барабанные перепонки. Воздух превратился в плотную стену из свистящего стекла, щепок и сорванной с корнями земли, пронесшуюся прямо над нашими затылками.
Когда шквал утих, надрывный звон в ушах сменился зловещей тишиной. Брат по-прежнему лежал на мне, намертво прижав к земле. — Вставай… Ну же, пусти, тяжело, — прохрипел я, пытаясь выбраться из-под его груди.
Он не двигался. Я повернул голову и наткнулся взглядом на его лицо. Кожа отливала мертвенным, известковым оттенком, губы посинели, а из уголка рта толчками вырывалась темная, густая кровь. Наша безумная игра обернулась капканом: падая, брат всей массой напоролся на торчащий из земли острый штырь той самой арматуры, от которой пытался меня уберечь. Железо пробило его насквозь. А чуть поодаль, среди осколков разбитого бетона, неподвижно лежало то, что секунду назад было моим другом.
Детская психика не выдержала. Насмерть перепуганный, я забился под братом, пачкая лицо и руки его остывающей кровью, захлебываясь солеными, беспомощными слезами. Его пальцы, уже теряющие чувствительность, с трудом нащупали на шее цепочку. Он сорвал её и вложил в мою ладонь маленькую серебряную створку кулона. Последний выдох вышел из него с едва слышным свистом. В тот день я перестал плакать на долгие годы. Кулон, куда я позже вставил его единственное уцелевшее фото, стал моим проклятием, моим вечным напоминанием о том, какова цена моей жизни.
***
Через пять лет город превратился в серый гербарий из бетонного крошева. Мы с родителями выживали на дне сырого подвала, затерянного среди мертвых кварталов. Охотники Матрицы рыскали повсюду, поэтому наше убежище напоминало нору затравленных зверей: внутри мы соорудили герметичный тканевый кокон, оставив лишь крошечную, замаскированную дыру для рассеивания дыма. Человек без приборов ночного видения в этом новом мире стал беззащитным мясом, поэтому все вылазки за пропитанием легли на мои плечи. Я уходил на рассвете, когда сенсоры машин сбоили от утреннего тумана.
В тот день я ушел слишком далеко. Километрах в двух от дома, среди иссушенных скелетов деревьев, мне удалось набрать охапку сухого хвороста. Я уже повернул назад, когда ветер швырнул в лицо тяжелый, сладковатый запах горящей плоти и старой шерсти. Сердце упало куда-то в желудок. Родители никогда не зажгли бы огонь днем.
Я бежал так, что легкие горели от ядовитого смога. Выскочив из-за обломка стены, я застыл, боясь сделать даже вдох.
Наш подвал напоминал жерло доменной печи. Вокруг полыхающего провала лениво кружили твари — механические гончие, чей стальной экзоскелет был извращенно обтянут вываренными костями мертвых доберманов. Рядом с ними, опираясь на тяжелый гидравлический манипулятор, стоял наместник. Половину его черепа скрывала маска из полированного титана, в которой тускло мерцал багровый фотодиод.
Стальные псы безжалостно вытаскивали из огня два обгоревших тела. Отец и мать сами шагнули в пламя, когда суставы люка начали ломаться под напором стальных когтей. Они выбрали страшную, но чистую смерть, лишь бы не превратиться в материал для экспериментов. Но машины лишили их даже этого права. Полуживых, хрипящих от боли родителей бросили на щебень перед наместником.
Этот человек с мертвым лицом не проявил ни капли эмоций. Обыденным, скучающим движением он схватил мою мать за седые, испачканные сажей волосы и резко повернул руку. Сухой, отчетливый хруст разорвал тишину. Её тело обмякло сразу.
Затем его железные пальцы сомкнулись на горле отца. Перед тем как сталь раздавила его шейные позвонки, отец повернул голову в сторону руин, где прятался я. Его угасающий взгляд нашел меня среди бетонных плит. В нем не было мольбы о помощи — только безумная, выжигающая любовь. Одними губами, без звука, он приказал мне:
— Бе-ги.
Его шея сломалась с коротким щелчком. Роботы подцепили их тела железными баграми и поволокли к грузовой аппарели десантного челнока, словно мешки с ломом. А я бежал. Беззвучно выл, глотал набегающие слезы и бежал вглубь пустырей. Земля ушла. Смысл существования испарился вместе с дымом нашего подвала.
***
Слабость улетучилась через десять минут. На смену страху пришла леденящая, звенящая ненависть — тяжелая и острая, как зажатый в моих руках металлический шест. По свежим гусеничным следам я догнал транспортный корабль на окраине сектора. Наместник спешил: роботы торопливо забивали трюм металлоломом, радиоактивной ветошью и телами убитых людей, которые сваливали в кучи, как туши на скотобойне. Скользнув мимо датчика движения в закрывающийся створ люка, я растворился в темнотах технического отсека.
Дредноут внутри выглядел как извращенный памятник человеческой жадности. Наместники обобрали труп Земли дочиста: коридоры были завалены антикварной мебелью, картинами из картинных галерей и золотой утварью, перемешанной с кабелями и трубами хладагента. Пробираясь по вентиляции, я добрался до центральной галереи и прильнул к панорамному бронестеклу.
За ним раскинулся ад.
Сфера, порожденная когда-то гением человеческой мысли, теперь казалась чудовищным пауком. Ее манипуляторы двигались с филигранной, кошмарной скоростью. Из огромного чана с питательным раствором клешня извлекла свежий человеческий труп. На моих глазах тонкие иглы начали прошивать мертвую плоть, оплетая кости медной обмоткой, вживляя сервоприводы прямо в мышцы и загоняя штифты в позвоночник. Машина собирала биомеханических солдат, используя мертвецов как каркас.
Я перевел взгляд на противоположную стену и едва не закричал, вовремя прокусив ладонь до крови. От пола до пятидесятиметрового потолка вся стена была утыкана ржавыми мясными крюками. И на них в несколько слоев висели сотни, тысячи мертвых людей. В третьем ряду, прямо под мигающей люминесцентной лампой, покачивались тела моих матери и отца.
В этот момент Матрица закончила монтаж кабелей в голове очередного покойника. Его веки дрогнули, и вместо живых глаз в глазницах с глухим щелчком зажглись два мертвых, алых фонаря. Оцепенев от ужаса, я понял: ученый-тиран не просто уничтожал человечество, он делал из наших близких вечное, бездумное воинство для своей паранойи.
Я медленно сполз по ребристой стене вентиляционной шахты. Зубы до хруста впивались в собственную ладонь, но сквозь пальцы все равно просочился задушенный, похожий на звериный скулеж всхлип.
Жалость не умерла — напротив, она затопила меня целиком, тяжелая, удушливая, разрывающая грудную клетку. Это была не просто скорбь по маме и отцу, чьи дорогие, до боли знакомые тела теперь безвольно покачивались на стальных остриях под бездушным люминесцентным светом. Это была безграничная, разрывающая сердце жалость ко всему нашему несчастному роду. Я смотрел на бесконечные ряды крюков и видел не «материал» для машин, а оборванные судьбы. Вот там, чуть левее — тонкие девичьи руки с остатками блеклого маникюра; чуть дальше — старик в изорванном домашнем свитере. Вчерашние учителя, влюбленные, бродяги, дети... У каждого из них были свои рассветы, свои маленькие радости и надежды. А теперь их лишили даже права на тление. Их выпотрошили, превратив в мясной каркас для чудовищных кукол.
Всматриваясь в пульсирующее багровое чрево Матрицы, я застыл в оцепенении. В голове настойчиво, как набат, бился один и тот же вопрос: как?
Как человек — ведь этот ученый-тиран когда-то был обычным человеком, рожденным женщиной, — смог дойти до этой точки? Какая бездна должна была выгореть в его душе, чтобы гениальный разум, способный двигать вперед науку, превратился в этот абсолютный, рафинированный кошмар?
Наверное, это происходило постепенно, шаг за шагом. Сначала он, должно быть, объявил войну собственным чувствам, назвав эмпатию и жалость атавизмами, мешающими прогрессу. Затем начал измерять человеческие жизни в сухих цифрах эффективности, кпд и калориях питательного раствора. Одержимый своей великой идеей, своей параноидальной утопией о «безупречном мире без боли и слабостей», он, возможно, искренне верил, что спасает человечество. Очищает его от хрупкости плоти, от страха смерти и сомнений, заменяя капризную человеческую душу безотказными сервоприводами. Он возвел холодную логику в ранг божества, а нас, живых, счел просто бракованным, грязным сырьем, которое необходимо переплавить в идеальную армию. Его разум победил его человечность, оставив лишь мертвую, расчетливую гениальность.
И именно в этот момент, сквозь пелену горячих слез, ко мне пришло страшное, кристально чистое озарение.
Спасать здесь было больше некого. Мои родители, мой брат, мой друг — все они уже были за чертой. А те, кто еще дышал на этих крюках, были заперты в бесконечном аду биомеханического рабства. Самым высшим актом милосердия, последним, что я мог дать этим тысячам замученных душ, было не спасение. Им нужен был покой. Им нужен был огонь — чистый, яростный, абсолютный огонь, который сожжет этот дьявольский конвейер и станет для них похоронным костром.
Эта мысль больше не пугала меня. Она легла на плечи тяжелым, благословенным грузом, вытесняя страх и даруя пугающее спокойствие. На смену хаосу в мыслях пришел леденящий, звенящий расчет. Больше не было мальчика, плачущего в руинах. Осталось лишь орудие возмездия.
Спустившись по темным кабельным каналам в самое подбрюшье дредноута, я оказался в машинном зале топливного нексуса...
***
Пальцы больше не дрожали. Шок от увиденного сменился звенящей, почти религиозной пустотой внутри. Сорвав с себя изорванную куртку и нательную рубаху, я быстрыми, рваными движениями превратил их в длинные лоскуты. Руки сами вязали узлы, сплетая толстый, грубый жгут. Я обмотал этот импровизированный фитиль вокруг магистрального клапана высокого давления, а затем до упора выкрутил дренажный вентиль. Тяжелая, маслянистая струя высокооктанового синтетического топлива хлынула на ткань, пропитывая её насквозь.
Я чиркнул последней измятой спичкой. Крошечный рубиновый огонек на секунду выхватил из темноты мое исхудавшее лицо. Я опустил руку, и ткань взорвалась рокочущим пламенем, которое с яростным свистом устремилось по трубам к многотонным резервуарам.
Я развернулся и побежал.
В этот самый момент огромный дредноут содрогнулся всем своим титановым корпусом. Завыли маршевые гравитационные двигатели. Корабль на бешеной скорости преодолевал последние, самые разреженные слои экзосферы, вырываясь на орбиту. На моих глазах за панорамным бронестеклом галереи ядовито-рыжее сияние трения об атмосферу стремительно угасло, сменившись непроглядной, антрацитовой чернотой. Рев преодоления земного притяжения резко оборвался. Всё стихло. Мы вышли в открытый космос.
Впереди, в тупике шлюзового отсека, тускло светилось спасение — узкий цилиндр аварийной капсулы. На её герметичном стекле горела надпись: «Внимание! Запуск разрешен только в скафандрах класса А». Но у меня не было ничего, кроме кулона на шее. Я прыгнул внутрь и рванул на себя рычаг ручного сброса.
