Полная версия
Только не подумайте, будто у нас велись оживленные философские беседы. Скорее, я просто выступал безмолвным слушателем. Это походило на бормотание глубоких стариков: вы садитесь с ними на одну скамейку, и они в сотый раз пересказывают вам свою жизнь, а вы смиренно сидите и внимаете. Наш диалог всегда оставался односторонним.
Ко мне приходили все: старики, взрослые, безвременно ушедшие молодые люди и даже младенцы. Появляясь, они принимались говорить (естественно, кроме младенцев), пересказывая ключевые моменты своего земного бытия. Чаще всего они вспоминали оставшихся родственников: какими хорошими были их внуки, какими взрослыми выросли дети…
Со стороны это выглядело так, будто кто-то заезженную пластинку завел. Да, именно! Старая виниловая пластинка — идеальное сравнение. Звук их голосов был неестественным, с какими-то раскатистыми помехами, напоминающими шипение старой рации, а сами призраки вещали абсолютно монотонно, без капли живых эмоций. Поэтому я не спорил. А просто слушал.
***
В этом глухом городке я застрял надолго. Люди время от времени умирали — пожилого населения здесь хватало, что и понятно: зачем молодежи ехать в такую глушь? Так и повелось: пока мы с дедом готовили тело к погребению и занимались могилой, я узнавал о покойном абсолютно все, вплоть до сокровенных семейных тайн.
Информации было много, порой весьма интригующей, но я никогда не злоупотреблял ею. Лишь изредка, чувствуя острую необходимость, я передавал живым весточки с того света. Разумеется, мне приходилось тщательно перекаверкивать и завуалировать их слова, чтобы меня не обвинили в черной магии или сумасшествии.
Говорил как бы невзначай: «Хорошая у вас мать была, любила вас крепко. Помню, все внуков вспоминала, просила кошку ее не бросать, кормить… И детей растите так, как она учила. Исполните ее последнюю волю».
Время шло, дед старел. Зрение у него совсем упало, и выбивать портреты на надгробиях он больше не мог. Тогда за инструменты взялся я.
Как-то раз, когда мы хоронили очередную местную жительницу, я вызвал ее дух. Она явилась незамедлительно, зависнув в воздухе и лишь изредка подрагивая, словно сухой листок на ветру. Я взял подготовленную мраморную плиту, резцы и начал набивать портрет, глядя не на посмертную фотографию, а прямо на натуру — на стоявшего передо мной призрака. Ракурс был идеальным, линии точными. Сходство получилось безупречным, картина дышала жизнью куда сильнее, чем любой снимок.
После установки памятника на похоронах плакали все, от мала до велика. Каждого этот «живой» взгляд с мрамора полоснул по сердцу. С тех пор дела пошли в гору: наше ремесло стало приносить солидный доход, а дед наконец-то начал мною гордиться. Появилась хоть какая-то польза от моего существования.
Но однажды случился по-настоящему странный, пугающий случай.
***
Скончалась молодая девушка. Причиной назвали то ли внезапный сердечный приступ, то ли оторвавшийся тромб — сейчас уже точно не вспомню. Смерть наступила утром, и тело еще даже не успели привезти в морг, но убитые горем родители сразу же прибежали заказывать надгробие.
Они передали мне снимок дочери. Фотография оказалась чересчур искусственной, отретушированной до неузнаваемости — фиг знает, сколько слоев макияжа и фильтров на нее наложили, чтобы сотворить этот идеальный глянцевый фасад. Я же всегда стремился к естественности. Мне нужно было увидеть ее настоящие черты, и я решил вызвать ее призрак, чтобы сравнить глянцевую картинку с оригиналом, застывшим в смерти.
Ее звали Марфа. Я сосредоточился и позвал ее по имени.
Ответа не последовало. Комната оставалась пустой.
Я звал ее снова и снова, вглядываясь в углы мастерской, но никто не появлялся. Меня охватило глубокое недоумение. Чувство было такое, словно у мага посреди представления вдруг бесследно испарилась вся магия. До этого момента осечек не бывало. Я мерил шагами комнату, ходил взад-вперед, лихорадочно пытаясь сообразить, в чем дело.
И тут меня осенила дикая, странная, но единственно логичная догадка. Моя теория была проста: если ко мне не приходит призрак человека, значит, этот человек еще не мертв.
Я, конечно, слышал о случаях мнимой смерти, летаргического сна, комы или внезапной остановки сердца, когда людей по ошибке принимали за покойников. Но как доказать это врачам и безутешным родственникам? Мои объяснения они расценили бы как кощунство, жестокое оскорбление и безумную насмешку над их горем.
Нужно было действовать самостоятельно, и как можно скорее. Наряжали и гримировали тело в морге другие люди, так что войти в прямой контакт с девушкой до похорон я не имел никакой возможности. Не придумав ничего лучше, я разузнал время и место проведения погребения и тайно явился на кладбище.
Спросите меня теперь: «Зачем тебе это было нужно?» Сам не знаю. Наверное, в тот момент я почувствовал себя главным героем какого-то мистического фильма; что-то непреодолимо тянуло меня туда. Я обязан был лично убедиться, права моя теория или нет.
***
На похоронах я держался поодаль, стараясь не привлекать внимания. Все шло своим чередом: скорбные завывания родственников, горы венков, охапки цветов. Гроб стоял на возвышении, окруженный толпой.
Наконец, когда официальная церемония прощания завершилась и люди начали медленно расступаться, я сумел подойти поближе, пока гроб еще оставался открытым. Я заглянул внутрь. Там мирно покоилась прекрасная юная девушка. Я долго и пристально вглядывался в ее бледное лицо — ни единого движения, ни намека на дыхание. Моя безумная теория рушилась на глазах.
Обреченно опустив руки, я отступил назад и затерялся в толпе, уже собираясь уйти. Я отрешенно наблюдал, как гробовщики опустили на гроб тяжелую деревянную крышку. Раздался резкий, оглушительный стук молотков — рабочие начали заколачивать гвозди, и каждый этот удар звучал как окончательный, страшный приговор. Закончив, они поддели заколоченный ящик плотными веревками и начали медленно опускать его в глубокую, сырую могилу.
И вдруг сквозь давящую кладбищенскую стужу, сквозь плач матери, завывания ветра и карканье встревоженных ворон я услышал звук, от которого у меня похолодело внутри.
Едва различимый, но ни на что не похожий. Глухой, прерывистый стук.
Звук шел из-под земли — из деревянного ящика, который уже наполовину опустился в могильную яму. Кто-то отчаянно бился в крышку изнутри.
Меня словно током ударило. Впав в какое-то исступление, я резко развернулся и бросился к могиле, бесцеремонно расталкивая и отпихивая людей со своего пути. Не слушая никого, я яростно закричал гробовщикам: — Немедленно поднимайте гроб! Поднимайте его обратно!
Присутствующие опешили. Поднялся ропот негодования, отец девушки и еще несколько крепких мужчин тут же набросились на меня, пытаясь скрутить и оттащить подальше от ямы. Они приняли меня за буйного сумасшедшего, оскверняющего память усопшей. Но я, отчаянно вырываясь из их рук, из последних сил закричал на все кладбище: — Всем молчать! Тихо! Слушайте же!
Мой дикий, полный ужаса крик заставил всех замереть. Наступила мертвая, звенящая тишина. Прошло несколько секунд, показавшихся мне вечностью. Все затаили дыхание, уставившись на чернеющую яму.
И тогда снизу, из глубины могилы, снова раздался отчетливый, долгожданный стук в деревянную крышку. Теперь его услышали все.
Мужчины тут же разжали руки и выпустили меня. Гробовщики, бледные как полотно, лихорадочно похватали веревки и принялись спешно тянуть гроб на поверхность. Пальцы их дрожали, они путались в узлах, кто-то схватил гвоздодер и под утрепенные вдохи толпы начал судорожно вырывать гвозди. Как только крышка поддалась, я сам рванул ее на себя и распахнул гроб.
Изнутри, тяжело и хрипло дыша, поднялась напуганная до безумия, изможденная девушка. Она едва держалась на ногах и, не способная вымолвить ни слова от пережитого шока, в слезах бросилась мне на шею, цепляясь за меня как за единственное спасение в этом мире.
***
Чуть позже Марфу отвезли в больницу. Что именно с ней произошло, какой редкий медицинский феномен или кома послужили причиной этой страшной ошибки, и почему врачи констатировали смерть живого человека — я так никогда и не узнал. Мне это было и не нужно.
Через несколько месяцев, когда состояние девушки полностью стабилизировалось и она поправилась, вся ее семья пришла к моей мастерской. Они смотрели на меня как на святого, как на истинного спасителя их дочери. Разумеется, на их главный, мучительный вопрос — как я смог догадаться, что Марфа жива, находясь на расстоянии, — я ответить не смог. Я лишь отшутился, списав все на нелепое совпадение и обострившуюся интуицию.
Саму Марфу я после этого больше никогда не видел и не слышал, но искренне надеюсь, что в ее жизни все сложилось хорошо.
А вот с ремеслом каменотеса и могильными плитами я завязал в тот же день. Мой странный дар — или проклятие — исчез так же внезапно, как и появился. С тех пор, сколько бы имен покойников я ни произносил, ко мне больше не являлся ни один призрак. Наверное, я выполнил какую-то свою главную, предначертанную свыше миссию, ради которой эта способность мне и была дана. И, честно говоря, это к лучшему. Мертвые должны оставаться с мертвыми, а живые — с живыми.
Заработав на памятниках достаточно денег, я попрощался с дедушкой, оставив ему скопленные сбережения, и уехал из этого глухого городка. Я снял светлую, просторную квартиру в крупном городе и наконец-то устроился на работу своей мечты — художником. Теперь я переносил на холсты не застывшие лица призраков, а яркие, дышащие жизнью пейзажи и лица живых людей.
Вот так порой причудливо и непредсказуемо поворачивается человеческая жизнь…
Вирус
В нашей школе всё дышало скрытым, застоявшимся безумием. Началось это задолго до моего поступления, но поняла я это слишком поздно. Главным сосредоточением этой удушливой атмосферы был культ Основательницы — женщины, когда-то заложившей первый камень в фундамент этого серого, монолитного здания. О ней говорили исключительно с трепетом, граничащим с религиозным экстазом. Строгая, пугающе скрытная фигура с мертвенно-бледным лицом.
Её исполинский портрет встречал нас прямо у главного входа. Это было не просто данью уважения, это был акт насильственного внушения. Холст занимал всю стену, от пола до самого потолка, подавляя своими масштабами. Нас, учеников, буквально дрессировали быть патриотами этой мертвой женщины. Сам портрет служил гипнотическим центром школы: куда бы ты ни шел, казалось, что её плоские масляные глаза разворачиваются вслед за твоим движением.
На уроках истории нам с начальных классов вбивали в головы её жизнеописание. В левом крыле организовали целый музей — точную копию её дома, воссозданную до мельчайших деталей быта. Нам твердили о её «великой жертве» так часто, что у большинства критическое мышление просто атрофировалось. Этот абсурд стал нормой. И только я, проходя мимо портрета, чувствовала, как внутри зарождается липкий, необъяснимый страх. Насколько же слепы должны быть все остальные, чтобы превозносить то, от чего веет могильным холодом?
Тяжелая рама, покрытая сусальным золотом и вычурной лепниной, выглядела громоздким, уродливым шрамом на фоне нищеты остального здания. Стены коридоров изнывали от старости, штукатурка на потолке шла глубокими трещинами и сыпалась серой перхотью на пол, но картину время словно обходило стороной. Масляные мазки — густые, размашистые, нанесенные неизвестным художником — казались аномально свежими, будто краска еще не высохла. Холст никогда не реставрировали, не протирали от пыли, но на нем не было ни единого пятнышка. Пространство вокруг него словно сжималось, вытесняя живой воздух. Он жил, пока все вокруг изнывало.
***
Очередной учебный день начался под неизменным, выжигающим спину взглядом Основательницы. Поднимаясь на самый верхний этаж, я уже чувствовала, как внутри закипает привычная тревога. Стоило переступить порог класса, как меня обступила компашка местных заводил. В этой банде состояли почти одни девчонки, чья жестокость не знала границ. Раз в несколько лет они выбирали себе новую мишень для ментальной вивисекции, уничтожая человека морально. В этом году жертвой назначили меня.
Они осыпали меня градом отвратительных прозвищ, зло подкалывали, толкали в проходах. В самом начале я наивно пыталась со всеми подружиться, открывала душу, надеясь на каплю тепла. Но этот мир пожирал слабых. Поняв, что моя доброта для них лишь слабость, я закрылась. Прикрылась эмоциональным панцирем — настолько плотным и жестким, насколько вообще способна защищаться испуганная девочка. Я заставила свое лицо стать каменным, строгим и хмурым. Мои будни превратились в серую, монотонную череду дней, где главной задачей было не сорваться на крик.
Вот и сейчас они плотным кольцом окружили мою парту, поливая меня привычной грязью. Их лидер — заносчивая девчонка с идеальным каре — брызгала слюной, упиваясь своей властью. Я зафиксировала взгляд на одной точке — на её переносице, — включив режим абсолютного безразличия.
И вдруг реальность треснула.
Волосы этой девчонки, всегда бывшие безупречно прямыми и гладкими, начали неестественно дергаться. Из глубины её прически, прямо у корней, одна прядка за другой стали резко, судорожно скручиваться. Звук, с которым это происходило, напоминал лопающиеся с диким натяжением скрипичные струны. Волосы на её челке завивались, превращаясь в живые, пульсирующие жгуты. Они извивались, словно слепые черные щупальца, шевелясь прямо на её лбу. Внутри меня всё перевернулось от тошнотворного ужаса. Самое жуткое было в том, что сама девчонка ничего не замечала — она продолжала ухмыляться, её рот изрыгал оскорбления, пока на её голове шевелилась эта противоестественная масса. Я мучилась, сжимая кулаки под партой, молясь, чтобы этот морок прекратился.
Наконец, прозвенел звонок, и поток помоев иссяк. Я смогла сесть на место, но сердце колотилось где-то в горле.
***
На перемене безумие набрало обороты. Внимание коридора привлек один из парней параллельного класса. Обычно тихий, стриженный почти налысо, сегодня он буквально блистал густой, неестественно пышной шевелюрой с новомодной укладкой. Парень находился в состоянии какой-то лихорадочной, болезненной эйфории. Он громко, взахлеб рассказывал друзьям о своем «чуде».
Я сделала вид, будто случайно уронила ручку, и подошла ближе, вглядываясь в его макушку. Это не был парик. Волосы — антрацитово-черные, жесткие, похожие на леску — росли прямо из его пор. Парень утверждал, что проснулся таким после ночи, проведенной со своей девушкой из соседнего класса. Он буквально боготворил её, заявляя, что это «магия её любви».
Ответ на то, что это за магия, я получила через десять минут, когда столкнулась с этой самой девушкой у лестничного пролета. Ранее гордая и высокомерная, сейчас она выглядела разбитой куклой. Её плечи ссутулились, лицо приобрело землистый оттенок, а в глазах застыла глухая, беспросветная апатия, смешанная с животным страхом. Зрачки безумно бегали из стороны в сторону, губы беззвучно шептались с пустотой. Она судорожно прижимала к себе учебники, будто они могли защитить её от мира.
Когда мы поравнялись, она испуганно вздрогнула и выронила книги. Я присела помочь ей, попутно пытаясь завязать разговор и спросить, что случилось с её парнем. Но стоило мне произнести слово «волосы», как девушка издала удушливый, сдавленный писк. Она в панике сгребла тетради в охапку и бросилась бежать прочь, спотыкаясь на ровном месте.
Голова раскалывалась от вопросов, на которые не было логических ответов. Ощущение надвигающейся катастрофы становилось почти физическим, но мне нужно было сдать контрольный тест, и я попыталась задушить свой страх.
***
На следующий день туман паранойи сгустился окончательно. На первом уроке нам раздавали проверенные тесты. Моей близкой подруги Аси не было на месте, и я вызвалась отнести её работу — она получила заслуженную пятерку. Я шла к её парте с листком в руках, предвкушая, как она обрадуется, но место пустовало. Её не было ни в классе, ни в коридоре.
Дурное предчувствие, холодное и склизкое, ворохнулось в груди. Я направилась в туалет в конце крыла — старое, заброшенное помещение, где вечно пахло сыростью, хлоркой и гнилой древесиной.
Там стояла гробовая, звенящая тишина. Двери кабинок не доходили до пола, оставляя широкие зазоры. Проходя мимо, под одной из дверей я увидела знакомые изящные туфли подруги. — Ась? Ты тут? Я твой тест забрала, у тебя пять, — позвала я, шаг за шагом приближаясь к окрашенной шелушащейся краской двери.
Ответа не последовало. Вместо этого из кабинки донеслись странные, тошнотворные звуки. Это было влажное хлюпанье, глухое бульканье и мерзкий, шуршащий звук, будто тысячи сытых насекомых копошатся в замкнутом пространстве. Пронзительно и требовательно зазвенел звонок на урок, призывая вернуться в класс, но туфли за дверью не шелохнулись. Потеряв остатки терпения, я дернула ручку. Замок сорвался, и дверь с грохотом распахнулась.
То, что я увидела, выжгло мою душу дотла. Рефлексы сработали быстрее разума: я намертво зажала рот обеими ладонями, вдавливая пальцы в щеки, чтобы сдержать дикий, сумасшедший крик. Из глаз брызнули слезы ужаса, перехватив дыхание.
В полумраке кабинки происходило висцеральное, абсолютно тошнотворное таинство. Каждая прядь на голове Аси жила своей, обособленной жизнью. Бесчисленное множество черных, блестящих нитей тянулось во все стороны, издавая этот сухой, шуршащий звук. Глаза подруги были вытаращены, огромные глянцевые зрачки расширились, поглотив всю радужку. Они были абсолютно слепы и ни на чем не фокусировались.
Опустив взгляд ниже, я почувствовала, как к горлу подступает рвота. Из черного, зловонного жерла унитаза сплошным, пульсирующим потоком лезли исполинские, толстые, иссиня-черные канаты из сбившихся волос. Они живым, склизким столбом входили прямо в её тело через все естественные отверстия, с влажным треском разрывая ткани. Я почти физически, ощущала это чудовищное копошение в её пищеводе и кишечнике. Ася была похожа на тряпичное чучело, набитое живыми, голодными червями. Паразитов внутри было так много, что они начали прорастать сквозь мышечные волокна, ползая прямо под кожей её лица и рук. Они вздувались длинными холмиками, образуя уродливую, шевелящуюся пародию на венозную сетку.
Некоторые нити вылезали из её ушей и ноздрей, с влажным шлепком отрывались и падали на грязную кафельную плитку. Эти отростки, похожие на склизких, недоразвитых эмбрионов, судорожно извивались в грязи, а затем, повинуясь единому импульсу, спешили вползти по фаянсу обратно на крышку унитаза, чтобы снова залезть внутрь её раздувающегося тела. Время застыло. Я понимала, что если останусь здесь еще на секунду, эти черные плети потянутся ко мне.
На негнущихся, ватных ногах, преодолевая дикое притяжение пола, я сделала шаг назад. Существа, занятые поглощением Аси, не обратили на меня внимания. Не отрывая взгляда от этого кошмара, я выскочила в коридор, споткнулась о порог и со всего размаху рухнула на пол, содрав кожу на коленях.
***
Я лежала на холодном кафеле, утыкаясь лицом в ладони, содрогаясь от беззвучных рыданий. Слезы смешивались с потом, оставляя на полу грязные разводы. Воздух казался слишком густым, я задыхалась. Мысли путались: я вспомнила нашу недавнюю глупую ссору с Асей в раздевалке, её слезы, то, как мы вместе вытирали заплаканные лица рукавами кофт... Но тогда в её глазах еще была жизнь. А теперь там была лишь тьма.
Кое-как поднявшись и размазав слезы по лицу, я заставила себя вернуться в класс. Извинившись перед учителем, я села за парту. Находясь в полуобморочном состоянии, я не слышала ни единого слова преподавателя. Мой взгляд был прикован к пустой парте подруги.
Через двадцать минут в дверь постучали. В кабинет, кокетливо улыбаясь и извиняясь за опоздание из-за «внезапного недомогания», вошла Ася.
Мои глаза готовы были лопнуть от ужаса. Это было выше человеческого понимания. Она выглядела почти как прежде, но её движения стали избыточно правильными, механическими, словно у плохо настроенной марионетки. Почти не глядя на меня, она прошла к своему месту и включилась в урок. Я не подошла к ней на перемене. Мне было панически, до дрожи в суставах страшно даже дышать с ней одним воздухом.
На следующем перерыве класс отправился в столовую. Я пыталась затеряться в толпе, но Ася, вопреки моей воле, подсела именно за мой столик. Она вела себя подчеркнуто приветливо, слишком громко смеялась и заглядывала мне в глаза. На обед давали серую, разваренную овсяную кашу. Аппетита не было, но чтобы не привлекать внимания, я зачерпнула ложкой эту жижу.
Когда ложка почти коснулась моих губ, я замерла. В тарелке, прямо по центру серой массы, зашевелился толстый, глянцевый черный волос. Он медленно поднялся над кашей, словно слепая змея, издевательски качнулся из стороны в сторону, пробуя воздух, и с тихим шлепком снова погрузился в глубину тарелки.
Я не выдержала. Горло пробил истошный, визгливый крик. Ложка со звоном отлетела в сторону, я с грохотом отпихнула от себя тарелку и вскочила со стула. Вся столовая замерла. Сидевшие за соседним столом одноклассницы обернулись на меня, удивленно спрашивая, что случилось. Я стояла к ним спиной, пытаясь перевести дыхание и хрипло отвечая, что всё в порядке. Но когда я развернулась к ним...
Мой разум чуть не выгорел дотла. Из их глаз — прямо из белков, прорывая нежную ткань склеры — наружу лезли десятки сухих, грязно-зеленых и черных волосков. Они вытягивались в мою сторону, извиваясь, как голодные черви, в то время как лица девочек оставались абсолютно спокойными. Их кожа казалась неестественно натянутой, белой, как пергамент. Они не замечали паразитов. Их взгляды оставались осознанными, они продолжали улыбаться и лепетать слова беспокойства своими розовыми губами, пока из их орбит тянулись эти шевелящиеся нити.
— Глаза… — только и смогла прохрипеть я, тыча в них дрожащим пальцем.
Девочки недоуменно переглянулись. И в ту самую секунду, когда их головы повернулись друг к другу, черные волоски с молниеносной скоростью втянулись обратно под белки глаз, оставив лишь крошечные красные лопнувшие капилляры. Когда они снова посмотрели на меня, их глаза были чисты. Они пожали плечами и вернулись к еде.
Я медленно попятилась в центр столовой, озираясь по сторонам. Пазл сложился с погребальным звоном. Каждый человек в этом зале — первоклашки, уминающие кашу, старшеклассники, смеющиеся у раздачи, учителя, чинно жующие хлеб — все они были заражены. Даже если в их тарелках не было овсянки, вирус нитей уже циркулировал в их крови. Школа была мертва. Она превратилась в огромный, замаскированный улей.
***
С абсолютно пустым лицом, не выражающим ничего, кроме ледяной решимости, я вышла из задыхающегося гула столовой. Панцирь сработал идеально — страх выгорел, оставив после себя лишь стерильный, звенящий холод и чистый расчет. Мой мозг, перегруженный ужасом, больше не паниковал. Он лихорадочно искал логику.
Я спускалась по центральной лестнице, а перед глазами всё еще стояли эти лица. Первоклассники, учителя, заводилы... Вся школа превратилась в единый, послушный механизм. Но у любого механизма есть чертеж. У любого улья есть матка. Внутри меня бился один и тот же вопрос: откуда это взялось? Не могли миллионы нитей материализоваться из ниоткуда за один день. Кто-то принес их сюда. Или что-то подкармливало их здесь десятилетиями, пока они не окрепли для финального броска.
Я шла к главному выходу, инстинктивно пытаясь покинуть это проклятое здание, чтобы просто глотнуть чистого воздуха. Но чтобы выйти на улицу, мне нужно было пересечь парадный вестибюль. Тот самый, где висел исполинский холст.
Когда я ступила на мраморные плиты холла, меня обдало могильным сквозняком. Я подняла голову. Тяжелый, гипнотический взор Основательницы, от которого я всю жизнь пыталась отвернуться, теперь встретил меня в упор. И в этот раз я не отвела глаза. Наоборот. Теперь, когда мое зрение было «вскрыто» кошмаром в столовой и туалете, я посмотрела на холст совершенно иначе.
Мой взгляд зацепился за деталь, которую я подсознательно отмечала еще в первый день, но считала особенностью живописи. Те самые густые, размашистые мазки масляной краски, которыми безвестный художник выписал её лицо, волосы и складки тяжелого платья.
В полумраке вестибюля, куда сквозь пыльные стекла падали блеклые лучи полуденного солнца, эти мазки отбрасывали странные тени. Они не были плоскими. Они имели объем. И этот объем... он шевелился.
Я замерла посреди пустого холла, не в силах сделать даже шаг к спасительным дверям. Моё сердце пропустило удар, когда я подошла к портрету вплотную, почти касаясь носом золоченой лепнины рамы. Я вгляделась в лаковую поверхность.
Это были не трещины от старости и не дефект старой краски. Тёмные слои лака, веками казавшиеся неподвижными, пульсировали. Из-под вековых масел наружу, едва заметно, с тягучей, ленивой грацией пробивались черные паразиты. Но здесь, на холсте, они были другими. Это были не тонкие волоски, как у моих одноклассниц. Здесь, в самом сердце картины, находился первоисточник — старый, толстый, сбитый в плотные, шевелящиеся узлы клубок живой тьмы.
