Муся

— Милок. Ты бы приглядел за женкой… — Увидев его настороженный взгляд и вспомнив, что он ревнует Варвару, пояснила: — За здоровьем её. Не нравится мне ее долгое кровотечение. Не жалеет она себя, низя ей тяжести.

Яков тогда кивнул, призадумался. Ведь и правда, Варвара стала бледнее обычного, и взгляд ее иногда становился каким-то отстранённым. А потом работа, дрязги с начальником, и как-то позабылись предостережения Матроны Львовны. Теперь от своей забывчивости хотелось рвать волосы на голове… Да уже не вернуть её. И эта необратимость сводила с ума.

Пока дети были у Аграфены, Матрона Львовна пошла в часовню договариваться об отпевании усопшей, похоронах. По пути зашла к Анне.

Та не очень-то ждала гостей. Домашний сарафан больше походил на ночную рубаху, которую наспех надели, волосы спутанным комом свисали на лицо. Встала в проёме входной двери, сложив руки и преградив путь в дом.

— Аннушка, доброго дня. Плохие вести я тебе несу. Сестра твоя почила.

Женщина даже бровью не повела.

— Знаю. Слышала.

Старуха внимательно всматривалась в непроницаемое лицо женщины, которая не имеет души, чувств, стучащего сердца.

— С детьми бы помочь, да отпевание скоро…

— С детьми Агрофена, я не хочу на себя брать их.

— Ты видела Якова? В него злой дух вселился, он совсем обезумел. Сейчас надо о детях позаботиться.

Анна еще сильнее сжала челюсть, и тихим голосом произнесла:

— Я не собираюсь быть для них мамой-наседкой. Могу взять только старшего, хоть по дому поможет.

Повитуха не стала спорить. Это уже была победа. Дай бог, отец отойдет вскоре и заберёт обратно. Остальные ребятки поживут с тёткой. Но у Агрофены добрая душа, и Матрона Львовна понимала, что та справится.

По обратной дороге к дому Якова, Матрона Львовна дала себе волю нареветься. Каково же больно — хоронить такую молодую, каково же больно хоронить ту, у которой ты не раз принимала роды и лечила деток, каково же больно хоронить ту, которую ты сама встречала на этот свет… Она знала ее с первых дней жизни, видела, как та вскармливалась на груди у матери, делала свои первые попытки встать, затем ходить, говорить, постепенно превращаясь из маленькой кудрявой девочки в стройную ясноглазую девчину.

А теперь ей надо обмыть тело и подготовить к отходу в мир иной.

В избе была тишина. Яков так и сидел у постели Варвары, не разжимая ее руки. Его горе было немым, глубоким, всепоглощающим.

— Яков, надо обмыть Варвару, одеть в новую одежду.

Повитуха боялась, что мужчина продолжит противиться и не захочет пустить ее, но он словно замер во времени, тяжело поднял глаза и молча кивнул.

— Она мне не отвечает, — прошептал он, голос его был еле слышен. — Я просил у неё прощения, но... Она, кажется, уже ушла.

— Она тебе всё простила, не бери на себя грех. — Попыталась утешить его повитуха. —Теперь тебе ее надо отпустить, чтобы душа её не маялась.

Взгляд Якова блуждал по избе, останавливаясь на каждом предмете, на каждом уголке, на каждом воспоминании, запечатлённом в этой комнате.

— Дом пуст…

Дом и правда опустел, ребятня вся была у Агрофены, печь давно остыла, в ней не трещали дрова, не чувствовалось теплоты домашнего очага.

Всю ночь повитуха пробыла с Варварой, обмыла, протерла спиртом, причесала. Позже покопалась в вещах Варвары, нашла нарядный сарафан, так как было принято провожать в мир иной нарядными, чтобы умершая на том свете могла радоваться... Аккуратно сложила руки. Вокруг стола, на котором лежала женщина, выставила свечи и провела всю ночь в молитвах. На утро, Варвару, как принято, отпели в часовне и проводили в дальний путь. Со всего села собрались люди, для многих эта новость стала как гром среди ясного неба, ведь она еще вчера, позавчера ходила живая и приветливо улыбалась всем. Кто мог подумать, что в этой жизнерадостной, не ведающей горя женщине затаилась болезнь? Бабки тихо перешептывались, качали головами, охали и ахали, поглядывали на Якова и причитали, как же он один справится теперь с ребятишками. Анфиса бросала на гроб злые взгляды и бормотала сквозь зубы:

— Это ей за колдовство…

Соседки тут же зашикали на неё со всех сторон:

— Ты что, Анфиска, совсем ума лишилась? На неё же порчу навели!

В толпе тут же загудели голоса, вспоминая, кто при жизни завидовал Варваре и желал ей зла.

Мужики, что заранее вырыли яму, стояли поодаль, угрюмо вытирая мокрые лица. Было непонятно, отчего они мокрые: от слёз ли скорби, от пота ли тяжёлой работы или от мокрого снега, который с утра сыпал так некстати. Всё это время Яков не произнес ни звука. Только когда тело жены стали опускать в землю, он упал рядом и зарычал, как дикий зверь. Он бил руками в землю и звал ее по имени.

— Ваааря! Не надо, не бросай нас! — И, оглянувшись обезумевшими глазами на толпу, он крикнул:

— Вы что творите!? Она же замёрзнет!

Это была самая худшая зима в его жизни.

На следующий день у него появились проблески сознания, и он пошел к Аграфене проведать своих детей.

— Отъеду я завтра… На дороге волнения, да и не могу тута оставаться. Молю тя велика, знаю: душа у тя широка, сердце горяче, так пригляди за моими чадами. Мусю особо береги.

— Поняла я все, Яков, еще вчера поняла. Не волнуйся, всё будет хорошо…

Как хрупок человек перед лицом горя: в один миг ломается стержень, обнажаются слабости, а привычный мир теряет краски. Яков сидел, глядя на свои большие, жилистые руки — руки сильного мужчины — и понимал, что они бессильны перед этой бедой. Только сейчас до него дошла вся правда: его физическая мощь не стоила ничего рядом с духовной силой Варвары. Она умела улыбаться сквозь слёзы, находить для него слова утешения там, где другие бы сорвались на крик, и направлять на верный путь, даже когда он ошибался. Теперь её не было. Компас сбился. Даже дети, которых он так любил, вызывали лишь страх: он не знал, как быть им отцом без неё. Должно пройти время, чтобы рана затянулась и в душе вновь забил родник мудрости… А пока он решил заглушить боль: работой до изнеможения и алкоголем до беспамятства.

Глава 5 Безумие Якова

Казалось, зима навсегда прописалась в деревне Подбережье, игнорируя март и заметая дворы большими сугробами.

Яков все реже и реже приходил домой, после тяжелого рабочего дня он частенько оставался с мужиками работягами и глушил своё горе алкоголем. Там же у станции были построены бараки для рабочих, где он и оставался ночевать. Сил идти почти пятнадцать километров вечером и потом с утра не было совсем. Точнее не было желания. Иногда в нем просыпались отцовские чувства, но после первой второй рюмки быстро угасали, и он перемещался в сиреневый туман своих несбывшихся грез, где он ещё с Варварой, где они ещё радуются жизни.

В апреле его ноги всё-таки привели к дому. Там царила тишина. Все дети спали у Аграфены. Яков решил, что отдохнет у себя, а с утра со свежей головой пойдёт к Аграфене, навестить детей.

Он прошёл внутрь избы, сел на своё, когда-то согретое любовью жены, хозяйское место у окна. Сам не заметил, как достал из погреба водку. Первый стакан успокоил, расслабил. Его взору предстали иконы, которые когда-то развесила Варвара. Яков вгляделся в святые лики и попытался вспомнить молитвы.

После второго стакана – обнажилась грусть, он стал погружаться в воспоминания, перед ним появился образ жены, такой, какую он запомнил ее при жизни, — весёлая, жизнерадостная, золото волос покрывают округлые женские плечи. Образ настолько был реален, что он почувствовал прикосновение её нежных рук у себя на груди и тихий шёпот:

— Яков… Яков, я скучаю по тебе.

Мужчина протянул к ней руку, но она будто растворилась в воздухе, а позже снова появилась, но уже рядом с ним, обняла сзади за плечи и нежно поцеловала в плечо. От ощущений у Якова засосало где-то внизу живота, и по телу стала растекаться боль. Он понимал, что это просто его воображение, хотя плоть говорила об обратном, все происходило как наяву. А до боли родной голос продолжал нашептывать:

— Посмотри на меня. Яков, посмотри мне в глаза.

Яков заглянул в её небесно-голубые глаза и утонул в их глубине. Там, на самом дне, таилась такая холодная тоска, что он не выдержал. Вскочив со скамьи, он заметался по избе, а затем, споткнувшись о валявшееся полено, взвыл и едва удержал равновесие. Кое-как успокоившись, Яков вновь сел на место.

— Уйди, не мучь меня! Прошу!

— Почему ты гонишь меня? Ты разлюбил меня?

Яков зажмурил глаза и ударил кулаком по столу. Нащупав с закрытыми глазами бутыль водки, он глотнул прямо из горла, чуть поморщился, занюхал рукавом и медленно стал открывать веки.

Оглядев избу и убедившись, что видение исчезло, он взял стакан и наполнил его доверху.

Третий, четвертый, пятый стакан… Пятый стакан пробудил небывалую ярость на весь мир. Он глянул в угол избы, там висели иконы, которые когда-то развесила Варвара. Одним большим шагом он предстал перед ними.

— Нет тебя, слышишь! Забыл ты про нашу семью! Нельзя так просто забрать светлую душу! Добро или зло ты несёшь людям? — Голос Якова становился всё громче и яростнее. — Молятся на тебя! А ты что? Забираешь у детей мать! Будь ты проклят! — И резким движением содрал со стены все святые лики. Иконы полетели на пол, и одна из них раскололась пополам.

— Точно! Ты притворяешься только святым ликом!

В ответ была шипящая тишина, которая оглушала своим безразличием и холодным дыханием. Обессиленный он сел на стул, сложил голову на могучие руки и заплакал. Тут его никто не видит. Никто не осудит. Он знал, что и так многие его односельчане шептались и злословили за спиной, что он перестал общаться с детьми, взвалил все на плечи Аграфены и ушел в Псков. Его осуждали за пьянку, так как не раз видели подвыпившим. Чувство стыда потихоньку стало отходить, оставляя место для злости на этот мир, несправедливость и желание провалиться к чертям в преисподнюю. Даже лики теперь стали бездушные, как будто весь мир отвернулся от Якова.

В избе стало совсем темно, чувствовалась сырость и одиночество. Давно никто не протапливал дом. Давно никто не использовал печь. В этой кромешной тьме можно надолго потеряться и даже замёрзнуть, но вдруг в сознании у мужчины возник образ маленькой Муси. Он вспомнил, что принёс деньги, хотел передать их Аграфене. Она не раз уже жаловалась, что кое как сводит концы с концами, у самой семья, кормить нечем…

Ещё не встало солнце, а Яков уже стоял в сенях у соседки. Нерешительно переминаясь с ноги на ногу, смотрел на дверь, собираясь постучать.

Наконец, вздохнув полной грудью, толкнул дверь. Она со скрипом отворилась, приглашая раннего гостя зайти внутрь. Аграфена уже была одета и готовила обед у печи. Детишки посапывали на полатях. А муж, видимо, ушёл в лес.

— Доброе утро, Аграфенушка, — глухо произнес Яков и потупил взор.

Огромная фигура в дверном проеме съежилась, словно пытаясь стать меньше. Могучий мужчина стоял, ссутулившись, как старик, и смотрел в пол с робостью ребенка, стащившего чужие яблоки и ожидающего наказания.

Женщина резко обернулась, хотела было вскрикнуть от неожиданности, но сдержалась, вспомнив, что дети спят ещё.

— Дубина ты стоеросовая! — Как можно тише прошептала она. — Наконец тя нась пришёл да нас наведы. Ай, я уж думала, што ты нас окончательно забросил!

Она жестом подозвала мужчину к столу, пригласила присесть.

— Беда, Яков, беда! Муся совсем немощна, не вылечить ми её. Я уж водила её к Настасье, у ней молока ста по счету – на десятерых досыта, а тя её за грудь куса, никак не желает сосати. Што творити, да покуда так подкормлю коровьем молоком. Кашляет, видимо, недостает ей тепла…

Мужчина горестно потряс головой. Сколько он уже не видел дочь, сколько не видел сыновей. И, кажется, чувства стали огрубевать совсем… И даже стыдно в этом, признаться.

— Эй, Аграфена, я деньга принес… И меня назад на станцию надо.

— Вот это да, хоть что прикупим… А чё мне с Мусей делать-то? Тётка моя сказала — её в Симбирск свези, там у Клавдии домовина получше, климат и лад более благоприятны. Побогаче нынче живут, как слышно. Да и доктора там водятся.

— Симбирск? Да ж куда так далеко… — Он пытался вспомнить, кто такая Клавдия и где этот Симбирск находится. Представилось, как его маленькую дочку отвезут в неизвестность. Но что может быть лучше? Оставить ее здесь? Разве мог он на что-то сейчас повлиять.

— Где та? Дай хоть одним глазком глянь…

Женщина подвела его к маленькой люльке за печкой. Свет был очень тихий, но и так Яков смог разглядеть сверточек, который уже увеличился в размерах. Девочка была тщательно закутана в платки, личико маленькое, пухленькое, с розовыми кукольными, как у мамы губками. Кажется, она почувствовала, что на нее кто-то пристально смотрит, немного причмокнула, чуть дрогнули реснички, и она открыла маленькие глазки.

Этот взгляд пронзил Якова, как острая стрела. Казалось, она вопрошает его: «А ты почему пропал? Почему бросил нас на произвол судьбы?» И Якову даже показалось, что на него смотрит сама Варвара и неодобрительно качает головой и вытирает слезы.

Девочка закашлялась несвойственным сипом для ребенка.

— Эй, слыши, кашель какой? — Она толкнула слегка Якова локтём. Хотелось накричать на него, потрясти как следует, чтобы привести наконец в чувства. Но, казалось, он совсем опустил руки, потерял себя в этой жизни.

— Яков, ты слышь меня? Я тебя не узнаю! Вон смотри, твои пацаны спят, все на одно лицо – и енто лицо твое. А ты кудать затерялся. Опомнись, жить на-да!

Он недоуменно смотрел на нее, неужели она не понимает, как ему плохо? Он просто не мог понять, как ему жить дальше без Варвары. Что он может дать детям без неё.

— Значит так, Яков. Ты дитям нужен, якоже они день-деньской о тебе расспрашивают. Муся подрастает, ей тоже отец потребен. Давай наконец возьми себя-в руки, ты мужик здоровенный, так что любой за тебя завидует. Сколь сил мужицких в тебе, вот видишь. Мусю я пока отвезу на пол годика, а ты соберись, и как раз к осени обратно заберем.

У Аграфены был план, она знала, что девочке там должно быть хорошо, да и она уже перестала со всем справляться, боязно стало за здоровье девочки. Зная, что предыдущие дети умерли почти сразу после рождения у Варвары, надо было что-то предпринять.

— Аграфена, я знаю, как рубить лес, знаю, как класть шпалы, во мне силы, хоть весь поезд на себе утащить… Но вот внутри совсем нет силы. — Он ударил себя кулаком в грудь и с мольбой посмотрел на женщину. — Если ты считаешь, что Мусю надо отвезти, значит, так и надо. Я денег им пришлю, только чтобы они ее любили как родную. Мне сейчас с детьми ну никак…

Ранним утром повозка двигалась в сторону вокзала, маленький кулек лежал рядом с женщиной.

Где-то у реки жалобно пропел журавль…

Легенда о журавлях.

На просторном, залитом солнцем берегу Великой реки, где песок золотисто-жёлтым ковром расстилался под ласковыми лучами, произошла встреча двух великолепных журавлей. Первый, изящный и гордый самец, с элегантностью опытного танцора, тщательно осматривал территорию, оценивая её пригодность для предстоящего брачного ритуала. Его движения были исполнены грации и уверенности, каждое перышко на его роскошном оперении казалось специально созданным для этого величественного действа. Он проверял каждый уголок, словно режиссёр, подготавливающий сцену для грандиозного спектакля. Вскоре появилась самка, не менее прекрасная, с оперением, переливающимся на солнце всеми оттенками утренней зари. Встретившись взглядами, птицы начали свой завораживающий танец.

Они расправляли свои крылья, подобные огромным парусам, наполненным ветром, и взмывали в воздух, совершая плавные, грациозные прыжки. Их движения были синхронными, словно они танцевали под невидимую музыку, чувствуя ритм друг друга на интуитивном уровне. Быстрые шаги сменялись медленными, плавными поворотами, изящными наклонами голов – весь танец был исполнен нежной грацией и взаимным восхищением. Во время этого ритуала журавли издают удивительные звуки, мелодичные и протяжные, словно душевная песнь, несущаяся над рекой, доносясь далеко-далеко за пределы их скромного царства. Эти звуки – приглашение к союзу, сигнал для других птиц, оповещение о начале священного обряда.

После танца началась подготовка к созданию гнезда, символа их будущей семьи. Союз журавлей – явление редкое по своей преданности и верности. Они создают пару на всю жизнь, разделяя все радости и невзгоды. Забота о потомстве ложится на плечи обоих родителей, причем самец нередко принимает участие в высиживании яиц, грея их своим теплом и заботой. В случае потери партнёра, оставшийся журавль никогда не ищет замену, он хранит верность ушедшему, одиноко бродя по местам их былых счастливых встреч. Его печальная песня, тихий стон о потерянной любви, разносится над рекой, вызывая сочувствие и грусть у всех, кто слышит его. Иногда можно увидеть одинокого журавля, медленно идущего по песку с низко опущенной головой, словно он несёт тяжелый груз печали, и его грустная мелодия эхом отражается от водной глади. Это печальное зрелище напоминает о хрупкости жизни и великой силе любви, которая может быть, как источником радости, так и причиной глубочайшей печали.

Глава 6 Муся – детство

Очень много воспоминаний из раннего детства. Периодически они вспыхивают в памяти, как яркие искры, и обжигают моё сердце давно забывшей болью...

Одно из ярких воспоминаний, как меня сажают на сани и везут. Машу на прощание Волге. Это было бы детским приключением, если бы не чувство, что я никому не нужна. Все от меня отказывались. Что я такого сделала плохого, понять трудно. Детский мозг стал адаптироваться к смене взрослых, и это повлияло на меня в будущем. Я научилась приспосабливаться в любых ситуациях.

Симбирск. Когда мне исполнилось три года, я жила у тетки Клавдии вместе с её детьми. Мы не были родными людьми. Я к ним попала в младенчестве, не помню, как. Позже мне уже рассказали, что родной отец мой живет в деревне под Псковом, мать умерла, я заболела и меня отвезли сюда, думали, здесь будет лучше…

Как-то тётка выгнала нас гулять во двор с сыновьями, а сама ушла по делам. Я весело ныряла в сугробы, мальчишки меня оттуда вытаскивали, а я обратно. Уже через полчаса с меня можно было выжимать воду. Старший Аркадий повел в дом согреваться, за что нас обоих наказали, так как было велено гулять до обеда. Тетка Клавдия пришла злая, от неё пахло табаком и спиртом. Я посмотрела в её чернючие, как уголь глаза и сказала:

— Тётя, кто этот музик в пальто?

Она вылупилась на меня, как будто увидела дьявола.

— Ты что такое говоришь, маленькая паршивка? — Лицо её при этом то и дело менялось в оттенках, от бледно-пепельного до пурпурно розового.

— Дядя боольшой тебя обнимал… — Я сама не понимала откуда у меня это взялось в голове. Но почему-то, когда она зашла в комнату, я явно увидела картину, как она обнимается со здоровым военным.

Мужа Клавдии в тот момент не было дома, наверное, к счастью… Как оказалось, позже, тетка не раз ходила на свидания.

Отлупили меня в тот день отменно, и, чтобы я не распускала свой язык, посадили в чулан на ночь. После этого случая, я стала общаться только с бабушкой и сестрой Стешей. И у меня прибавилось общения с животными, птицами, разными предметами.

Я взрослела очень быстро, несмотря на малый возраст, многое понимала, но по-прежнему старалась отмалчиваться. Как-то вечером я сидела у печки, согревалась вместе с братьями и сестрой после очередных уличных игр в снежки и безумной войнушки. Бабушка развесила одежду и ходила вокруг, причитала.

— Где носит вашу мать, опять я, старая карга, должна за всеми убирать и стирать. Уже спина не гнётся. Я всё хожу, хожу, хоть бы кто помог...

Дальше всё происходило по старому сценарию, я подходила к бабушке, обнимала её сухую фигурку и предлагала свою помощь.

— Да всё, уже поздно, надо было раньше, бабка совсем справилась. А вы сидите, грейтесь, да жуйте пряники с молоком горячим...

По её лицу было видно, что она этого и ждала, когда наконец кто-то из нас подойдёт и предложит помощь. И каждый раз, как кто-то то из нас предлагал помочь, она начинала ворчать еще больше, выгоняла спать или в чулан, чтобы не мешались.

Я чувствовала её стальной характер, видела, что она по жизни была очень сильной. Жизнь ее так хорошенько побила, муж умер давно, потонул в реке по пьяни. При всём при этом она оставалась доброй и любящей. Между нами сложилась очень тесная связь, бабушка единственная в этой неродной мне семье, кто действительно любила и всячески оберегала от тётки и её побоев. Это ей не всегда удавалось, но она была тем человеком, который потом меня и восстанавливала, смазывала синяки и ссадины, успокаивала мою еще неокрепшую детскую душу.

Мои способности пугали мачеху, а бабушку, наоборот вдохновляли. И когда выдавалась редкая свободная минутка, она присаживалась рядом со мной и разговаривала. По большей степени она задавала вопросы, а я рассказывала о своих снах, видениях, о своих странных разговорах с животными, она молча слушала кивала, лишь вглядываясь в меня долгим глубоким взглядом. Когда же я ей рассказала о гибели ее мужа, бабушка посоветовала такие вещи не всем рассказывать.

Сегодня она устала, выдавал ее взгляд и голос, не было в нем энергии. Чуть слышно она прошептала:

— Иди, родная, отдохни, в следующий раз поможешь, — погладив меня по волосам, она изнурённая опустилась на стул, чтобы немного передохнуть.

Я чмокнула ее в сухую щёчку и хотела было ослушаться и забрать веник, но меня тут привлекло сияние за окном.

Странно, во дворе было до этого совсем темно, лишь ветер подвывал, завлекая при этом в свой безумный танец ослепительные снежные хлопья. Когда я подбежала к окну меня ослепило и даже оглушило. И в этой ослепительной тишине, я услышала хриплое: «Спааасииите...»

Ничего не замечая вокруг, я выбежала в сени, затем на крыльцо, нырнула в снег слева от входа. В руках у меня оказался темный тёплый пернатый комочек.

И опять послышался хриплый голос: «Помоги, сестра...»

Я вгляделась в это существо, глаза уже привыкли к темноте, и свет, который ослепил меня, исчез... У меня в руках лежала молодая ворона. Совсем ещё ребёнок, от которого, видимо, отказались родители.

Между нами завязался немой диалог. Я слышала её без слов, а она понимала меня, улавливая тончайшие оттенки чувств. Мне доводилось общаться с птицами и раньше, но эта встреча была иной. В ней было что-то особенное, почти мистическое, словно мы были знакомы целую вечность.

— Ты моя сестра... Я ворона... Ты узнала меня?

— Нет... Мы, видимо, давно не виделись. Как тебе помочь?

— Согрей меня. И я тебе после всё расскажу...

— Хорошо... Но если ты моя сестра, значит, я тоже ворона?

— Да, и это твоя шкура, она лишь мешает тебе...

После этого глаза вороны закрылись, ее тельце обмякло, но сердце продолжало биться.

Мне надо её согреть. И спрятать. Иначе тётка и её угробит.

Я держала её в ладонях, укутав в тепло старых полотенец. Под пальцами ощущалось слабое, трепетное биение крошечного сердца. Это была моя маленькая сестра-ворона, которую я приютила накануне.

Моё собственное сердце переполнялось тихой, звенящей радостью. Я чувствовала, что стою на пороге великого открытия. Вот-вот эта птица, пришедшая из иного мира, откроет мне тайну, расскажет правду обо мне самой. Я всегда знала, что я — другая. Чужая среди тётки Клавдии, бабушки, сестёр и братьев, соседей — всех, кто меня окружал. Я не вписывалась в их мир, казалась им дикой и странной, потому что моё сердце принадлежало не людям, а зверям и птицам.

Мне всего четыре года. Но, как шепнула мне сестра-ворона перед сном, время для нас течёт иначе. Вороны взрослеют быстрее людей. Они — глаза вечности: видят прошлое и будущее, читают мысли и чувствуют боль на расстоянии, спеша туда, где нужна их помощь.

Её появление не было случайностью. Она явилась, потому что увидела тьму, сгущающуюся надо мной. Она почувствовала ту затаённую злобу тётки, что, подобно яду, отравляла воздух и в любой момент могла стать для меня смертельной.