Муся

Муся

Сквозь время и боль

Пролог

«Тот, кто не имеет детей, приносит жертву смерти». Ф. Бэкон

Маленькая девочка блуждает по тёмному лесу, зовя на помощь. В её голосе дрожит отчаяние. Русые волосы спутались в беспорядочные пряди, а некогда ясные голубые глаза теперь кажутся бездонными чёрными точками, полными невысказанного ужаса.

— Папа, помоги! Спаси меня, забери отсюда! — её крик рвётся из груди, цепляясь за исчезающий свет. В душе ещё теплится робкая вера, что мучительный кошмар вот-вот закончится, что тёплые отцовские руки вырвут её из этого леденящего ужаса.

Голос девочки звучит так пронзительно, что в ушах пульсирует кровь. Над ней, словно зловещие стражи, нависают могучие ветви ели — они будто тянутся к ней, желая окутать холодной тенью и навсегда скрыть в своих сумрачных объятиях.

С каждой секундой силы покидают хрупкое тельце. Маленькие ножки путаются в корнях деревьев. Девочка похожа на птичку, попавшую в западню; руки ещё пытаются развязать страшные объятия еловых ветвей. Дрожь пробежала по всему телу, а крик, полный отчаянной мольбы, постепенно слабеет и растворился в глухом безмолвии леса.

— Пап, пап, проснись!

В комнату вбежал мальчуган и начал трясти мужчину за плечи.

— Андрейка с крыши свалился! Похоже, ноги сломал, встать не может!

Яков с трудом продрал глаза и увидел перед собой обеспокоенного сына. Что это было? Кошмарный сон? Этот крик девочки до сих пор стоял в ушах… Она так просила помочь ей. А он не успел. Господи, Мусенька, прости меня!

Глава 1 (1905 год)

В избе царил полумрак, горели две свечи. На кровати лежала женщина и тихо стонала. Схватки продолжались уже седьмой час, она совсем обессилела. Рядом сидела повитуха: она поглаживала роженицу по руке и периодически подносила к её губам чашу с травяным настоем.

— Потерпи, девочка моя, скоро разродишься…

Казалось, Варвара уже не слышит слов утешения. Последний месяц перед родами выдался очень тяжёлым. Работа во дворе, уход за курицами и коровой забрали последние силы. А тут ещё и детвора, бегающая и кричащая, не давала покоя. Всех нужно было накормить и отмыть. Старший сын уже помогал где мог, но Варваре всё равно было тяжело. Муж был трудягой: весь день он проводил на железной дороге, а вечером приходил домой и подбадривал жену. При виде отца дети заметно успокаивались и ложились спать.

Повитуха принимала седьмые роды в их семье. Последние двое детишек родились зимой, были слабенькими и не дожили до весны. А Варвара так любила ребятишек, так хотела ещё детей. Муж обожал семью. И пока другие работяги-мужики по вечерам гуляли после работы, он занимался с женой хозяйством. Любовь…

— Варя, образок, малец на пороге. Давай соберись, скоро начнётся дело, бушь у груди держать.

Матрона Львовна стала напевать песню. Её голос накатывал волной, постепенно вводя роженицу в транс. Женщина погружалась в полусонное состояние, периодически глубоко вдыхая и выдыхая, чтобы облегчить подступающие потуги. Она уже чувствовала: её тело вот-вот извергнет из себя долгожданного ребёнка. Казалось, будто сами ангелы стояли над её изголовьем и напевали успокаивающие ритмы.

Ей виделось, как она лежит на облачке — мягком и тёплом. Её покачивало из стороны в сторону, и сильные родовые боли уже не так волновали.

Вот ещё одна сильная потуга. Варвара, поддаваясь природному инстинкту и слушая тихий шёпот Матрёны Львовны, поднатужилась и обмякла.

Раздался детский плач.

— Гляди, какая ж радость у тебя! Да глазастая, прямо загляденье! Ща замотаю, тада Якова позову.

Варвара, обессиленная, лежала и смотрела на свою повитуху с такой любовью и благодарностью, как на родную мать. Её рот приоткрылся — она хотела что-то сказать, но Матрёна Львовна приложила к её губам свою мягкую морщинистую ладонь:

— Молчи. Я и так всё знаю, моя родная! Береги силы, тепереча тебе восстановиться надо!

После рождения младенца Матрёна Львовна перерезала и обработала пуповину, перевязала её льняной нитью. Затем она быстро омыла малыша тёплой водой, завернула в чистые пелёнки и передала Варваре, приложив к её правой груди.

Произнеся благословение: «Расти больше и живи дольше. Аминь», повитуха заметила значительную кровопотерю у роженицы. Она сделала всё возможное, чтобы остановить кровотечение: обработала рану своими травяными настоями, окуривала помещение дымом горящего шалфея, шепча успокаивающие заговоры.

— Благослови, Господи, младенца на долгую жизнь! В ноги — добрые дороги. Рукам — силу, мозгам — розум. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Матрёна Львовна каждый раз проводила эти ритуалы после рождения. Она была уверена: первые три дня, а особенно первый час очень важны для здоровья малыша и матери.

В этот раз повитуха собрала все свои снадобья и вспомнила все заговоры, которые только знала. Особенно серьёзно она отнеслась к последу и отрезанной пуповине: обернула их в льняную тряпку и спрятала в углу бани у двери — чтобы при выходе не забыть забрать и закопать подальше от глаз людских. Она считала: через послед и пуповину можно нанести непоправимый вред роженице и ребёнку. Эти роды хоть и прошли быстрее обычного, но повитуха почувствовала, что Варвара сильно устала, ее женское тело поизносилось. Так и не видно было; только внутренние мышцы выдавали, словно вся жизненная энергия ушла из них — всё ребеночку отдала Варвара.

И лишь через пару часов, когда все ритуалы были проведены, и в доме стало тихо и темно, лишь одна маленькая свечка догорала в углу у окна, Варвара беспечно задремала с ребенком у груди. Повитуха впустила Якова.

Глаза мужа светились от слёз.

«Милая моя…» — Он припал к своей жёнке, ласково погладил по руке да нежно провёл по головке малышки.

– Здравствуй, дочка! Эх, ты нас по диву поудивила! Я уж думал, что опять малец будет.

— Яков, это Муся… Мария… — Тихо прошептала жена.

— Муся… Мусенька. Я же рады мы тебе!

Догорела последняя свеча. Яков зажёг новую, добавил в печь дровишек, и довольный улегся недалеко от жены.

— Спите, мои девочки… — прошептал он нежно.

Это было несвойственно его грубой натуре. Обычно он старался сдерживать эмоции; даже при своей огромной любви к жене он редко показывал мягкость — будто боялся испугать или сглазить своё семейное счастье.

Деревенька погружалась в ночную дремоту. Ветерок с реки приносил аромат полевых цветов. В воздухе летала любовь — такая летняя, тёплая; она убаюкивала душу словно нежная женская рука; гладила за плечи и шептала на ушко сладкие слова.

Лето в Подбережье в этом году было особенное — так казалось Якову. В отличие от многих мужчин он давно мечтал о дочке. Мальчишки-продолжатели рода уже были; хотелось цветочек, который украсил бы их семейный очаг. Звонкий девичий голосочек; русые косички; яркие синие глаза — как лучики солнца…

И вот она наконец здесь! Их маленькая дочка появилась на свет, наполнив дом сладким ароматом младенца.

Яков в сумраке ещё раз вгляделся в лица спящих жены и дочки; он был очарован их безмятежным сном. Промелькнула шальная мысль: а было бы неплохо ещё пару девчонок — всего шесть детишек будет! Ему чуждо было мечтать о чём-то материальном; роскошью он считал большую избу да несколько полатей1[1], сундук с мукой да чтобы дети были одеты.

Просто жить и радоваться этому дню…

Просто учить сыновей быть мужчинами…

Просто любоваться своей женой…

Просто наслаждаться запахом скошенной травы…

Простое человеческое счастье. Разве можно его измерить рублями?

Ночь была полна приятных размышлений, которые прервала внезапная, мощная молния. Она ударила в сарай у соседей, вызвав небольшой пожар. Но на следующий день еще долго шли обсуждения и переживания о великом промысле, что их село посетил злой дух.

— Бабы-дуры в самом деле, — ворчал дед Матвей из соседнего двора, который сам носил ведра с водой, чтобы помочь погасить огонь, — лишь бы шум наворотить!

— Нормальная гроза, молния ударила, случайность.

Его слова вызвали бурную реакцию со стороны бабки Агнии, известной в селе своей верностью народным приметам и знанием всевозможных суеверий.

— Эй, дурак, ты, батюшка! За усе мои лета невидно, шоб молния да избы вдарила, енто кто нагрехал, вот теби и знамение! — Возразила она, щипля зелень для супа.

Спор затянулся. Бабка Агния рассказывала о знаках, о том, кто мог навлечь на село несчастье, ссылаясь на давние легенды и приметы. Она упоминала и о рождении ребенка в эту грозовую ночь, видя в этом особый знак свыше.

— Это навьи2[1] усё! Они и молнию наслали, и ребёнка подменить могли!

Дед Матвей же упорно отстаивал свою точку зрения, объясняя всё с позиций здравого смысла и природных явлений. Их спор стал главной темой разговоров в селе на несколько дней. Одни прислушивались к бабке Агнии, другие поддерживали деда Матвея, но к общему мнению так и не пришли.

Матрона Львовна внимательно прислушивалась к разговорам, но вступать в споры не спешила. Для собственного успокоения она решила проверить спрятанный за сараем послед.

Обойдя несколько раз место, куда ударила молния, повитуха насторожилась: дело явно было нечистое. Земля, где она закопала послед, выглядела странно — подгоревшей по краям и будто нарочно взрыхлённой.

«Неужели и впрямь навьи?» — похолодела Матрона Львовна.

Если на мать и ребёнка навели порчу, нужно срочно провести обряд. Но поднимать панику она не стала — тихо, неслышно отправилась к себе за травами и оберегами.

Природа же, как всегда, оставалась равнодушной к человеческим спорам, неспешно плетя свои узоры из солнца, дождя и ветра. Разговоры о том, что Муся бесова-дочь, дошли и до Варвары.

Когда Мусе исполнилась неделя, две местные знахарки-сплетницы проходили мимо дома Варвары и невзначай решили зайти и глянуть на ребеночка.

Варвара, услышав шепот соседок, прикрыла малышку платочком и вышла во двор.

— Варвара, мы к тебе зашли малютку поберечь, водой ее живой дай спрысну от заговора какого!

— Что еще придумали, нельзя на нее смотреть, мала она ещё!

— В том-то и дело, что мала, а бес уже окрестил её!

Тут Варвара не сдержалась и засмеялась.

— Ну вы, бабы, даёте! — расхохоталась женщина. — Расскажу Якову — вот он вас погонит! Что ещё придумали-то!

Она ещё раз звонко рассмеялась и скрылась в избе. Варвара отлично знала этих сплетниц: вечно навыдумывают невесть чего, а потом сами же от своих россказней «лечат» да хлеб выторговывают.

Первый месяц новорожденной Марии проходил более-менее безмятежно. Муся была сладкой, милой, пахла молочком и тихо посапывала у мамы около груди. Варвара старалась быть рядом, носила её перед собой в перевязанном платке, периодически прикладывая к груди, и потом возвращаясь к своим делам.

— Вон, вишь, журавли полетели, в стаи собираются. — Варвара сидела в поле с Мусей и старшим сыном. — У реки у них гнездо видала. А по весне танцы устраивали. В следующем году я тебе покажу, Андрейка, это очень красиво.

Варвара погрузилась в воспоминания, в те далёкие дни, когда Яков начал за ней ухаживать. Её тогда немало удивило, что он сам, без сватов, стал наведываться к ней в дом. Позже она узнала причину этой необычной самостоятельности, причину, которая глубоко затрагивала его судьбу. Оказалось, что родители Якова были ему неродными, просто дядя и тётя, Фёдор и Пелагея, вырастили его вместе со своими детьми. Его настоящих родителей никто никогда не знал. История его появления на свет была окутана тайной. Её Варвара узнавала постепенно, по крупицам.

Всё началось, как гласила легенда семьи, в один обычный день. Пелагея и Федор вышли во двор и обнаружили там необычный сверток, завёрнутый в дорогую бархатную ткань – не такую, что носили деревенские жители. Из свертка доносились слабые шевеления и плач. Внутри лежал младенец, одетый в аккуратные, дорогого пошива, рубашечку и штанишки. Кто подбросил малыша – оставалось загадкой. Бабы в селе сплетничали, что богатая барыня из Щиглиц понесла от заезжего немецкого солдата. Кто-то утверждал, что это София, приемная дочка барина, стала матерью. На что только не способна людская молва, когда речь идет о любви и несчастной человеческой судьбе.

Сам Яков долгое время ничего не ведал о своём происхождении. Это он узнал в день тринадцатилетия. Тогда дядя Федор в очередном пьяном угаре, неосторожно выпалил всю правду. Что-то надломилось в душе мальчика, появилась глубокая рана, незаживающая боль от неизвестности, от того, что его бросили, отказались ещё в младенчестве.

Часто Варвара замечала, как Яков с тоской наблюдает за журавлями. Его завораживала строгая организация стаи, взаимопомощь, преданность друг другу. Он отмечал, как уставший журавль впереди стаи меняется местами с более свежим, как они бережно относятся друг к другу, не оставляют своих птенцов.

— Варюшка, а ты знаешь, что журавли создают свои пары на всю жизнь? — спросил он как-то, когда у них ещё был один ребенок. — Они очень похожи на нас. А может, это души наших предков, показывают нам пример?

Варвара в ответ заливалась своим звонким смехом — таким заразительным, что муж невольно улыбался в ответ. Она нежно прижималась к нему, уткнувшись носом в плечо, и радовалась своему журавлиному счастью.

На мгновение она замирала, мечтательно заглядывалась в небо, где пара журавлей расчерчивала синеву плавными линиями, — а потом вдруг оживала: игриво щипала мужа за локоть и, лукаво прищурившись, напевала старую песенку про журавлей.

— Не смийся! Вон смотри, кукухи совсем другое дело.

Действительно, журавли были примерными семьянинами и родителями, в отличие от кукушек, постоянно подкидывающих свои яйца в чужие гнёзда. Кукушка, после появления своего потомства сразу подыскивала более-менее подходящее гнездо у соседей, чтобы избавиться от своих яиц. Были мнения, что кукушка таким образом спасает кукушат от прожорливого отца, который по необъяснимой причине всё время хочет сожрать свое потомство. И вот кукушка заметила подходящее гнездо, подметила момент, когда хозяева отлетели, и мигом подбрасывает свои яйца. Именно поэтому, иногда, в минуты глубокой печали, Яков называл себя «несчастным кукушонком», подчёркивая свою ненужность, одиночество, внезапное, нежеланное, по-своему трагичное появление на свет. И Варвара, полюбив его, приняла не только его самого, но и его историю, боль и «кукушиную» судьбу. И только с Варварой Яков не был одиноким, с ней он чувствовал себя по-настоящему, что его любят, принимают со всеми недостатками, ждут дома. У них был свой мир – мир их семьи. Конечно, в деревне они были не одни такие, но Варваре казалось, что их семья особенная.

Когда Яков возвращался с железной дороги, уставший, в грязной рабочей робе, он первым делом шел к жене, молча притягивал её в свои огромные ручищи и что-то тихо нашептывал на ухо, потом ласково проводил по волосам и жарко целовал в губы. Варвара застенчиво опускала глаза и будто таяла в объятиях мужа. Её не тревожила грязь на его одежде, сажа на руках. Радость от того, что муж наконец дома, что она может поделиться с ним любовью, накормить ужином, наполнить его сердце и душу энергией, затмевало всё. И то, что она целый день сама не присаживалась, работала по дому, занималась ребятишками, никак не отражалось на её нежном лице. В их мире было не принято повышать друг на друга голос, а уж унижать или бить, казалось чем-то бесчеловечным, лишенным разума действом. Не раз к Варваре приходили соседки с синяками, стыдливо прикрывая платком или одеждой побои мужей, они пытались их оправдать. Так было у Ильиных. Это было нормой.

— Бьёт, значит любит! – Поговаривали местные бабы.

— Да, шо это за любовь такая, бесовая? — Хмурилась Варя. — Нешто по-другому нельзя свою любовь показывать? — В голове у неё проносились ужасные образы, как мужчина заносит руку над женщиной и рассекает ей бровь своим могучим кулаком. Как это можно объяснить с позиции любви? Разве, когда любишь, можешь себе позволить причинить боль родному человеку? Разве любовь — это боль? Варвара знала другую правду: любовь — это забота.

— Много ты знаешь! Яков твой просто чудной.

— Да и пущай чудной, я его таким люблю, а не балбесом. Учиться нам всем надо у природы и животных, у них все по правде, в семье волков, вожак защищает.

Но народ тяжело переубедить в том, что зашито в их сознании давно и намертво. Кто-то из баб завидовал Варваре, что она веселая ходит и холеная, ни разу синяка не приметили у нее, да и скандалов с их избы не слышали.

— Может, колдовка ты какая? — спрашивала ее как-то соседка. — Околдовала мужика, вот он и боится тибя!

— Дурная ты, что ли, плутовка! Какая я колдовка? Просто у всех разные уклады в семье, и меня не надо избивати, шобы я своего мужа ублажала и любила. Вы у себя таких мужиков терпите, а мне завидуете!

— Эка ты дерзка стала, подруга!

— Просто правду тибе говорю.

Дом Антоновых стоял на развилке двух дорог: одна вилась к речке, вторая устремлялась в сторону Шиглиц — усадьбы Пальчиковых. Поговаривали, что в своё время туда не раз заглядывал Пушкин. Александр Сергеевич не только черпал вдохновение среди этих пейзажей, работая над знаменитыми поэмами, но и посвятил небольшой стих хозяину усадьбы — то ли в знак благодарности за гостеприимство, то ли просто под влиянием минутного порыва.

До наших дней дошёл сборник рассказов «Псковский уезд в лицах»: его герои — не выдумка, а реальные обитатели ближайших поместий, запечатлённые пером с живой точностью. Видно, эти места по‑настоящему пленили великого поэта — недаром он так любил сюда наведываться.

Ох и красота там была! Варвара частенько брала детей погулять в ту сторону — показать, как живут господа богатые, да и просто насладиться видами. Вся компания останавливалась на берегу реки Великой. Варвара устраивала постирушки, а ребята с готовностью помогали матери: спешили перебрать бельё, отжать его посильнее — лишь бы мама поскорее освободилась и поплескалась с ними в тёплой водичке.

Живописные берега реки местами круто обрывались вниз, но это только раззадоривало ребятишек. Они весело сбегали к воде, с хохотом ныряли, раскидывая вокруг фонтан брызг, и тут же выныривали, отфыркиваясь и задорно выкрикивая: «Мама, иди к нам!» Варвара, отложив корзину с бельём, на мгновение замирала, любуясь их беззаботной радостью, — а потом, смеясь, скидывала туфли и ступала в тёплую воду, готовая присоединиться к детской игре. Ещё молодое тело Варвары блестело на солнце, капли воды сбегали по сильным ногам, подпоясанное крестьянское платье застенчиво подчеркивало нежные изгибы. Когда-то худая и безгрудая девушка исчезла в прошлом, на место ей пришла женственная округлая Мать-женщина.

Варвара с трудом нагнулась за тазом с бельём. Она подняла его левой рукой, а справа к ней была привязана Муся.

— Ну, пошли, ребята! — Мальчишки неохотно выбирались из реки, слегка подталкивая друг друга и перешучиваясь.

Подходя к дому, Варвара увидела Матрону Львовну, она сидела у их крыльца, подставляя лицо беспощадному августовскому солнцу.

— Матрёна Львовна, добро дня, хотела вас искати, и вы тут.

Варвара устала от стирки, тяжелой ноши и палящего солнца. Но смех мальчуганов и маленькая Муся, подвешенная сбоку отвлекали и не давали думать о плохом.

— Шо, мила моя, хотела? Я глянуть хочу на тво живот.

— Больно, кровит ещё. Но и не так много времени прошло.

Матрена Львовна тяжело встала со скамьи и кивнула в сторону дома.

— Пойдем, гляну!

Варвара попросила мальчиков поиграть во дворе, чтобы побыть наедине с повитухой.

Войдя в избу, Варвара заметно погрустнела, её лицо покрылось морщинками, а взгляд стал усталым.

— Милая моя, ну-ка приляг, гляну на тибя.

Женщина положила Мусю в люльку, накрыла её ветошью и устало прилегла на полати.

— Платье поднимай, шо скромно-то?

— Не люблю я это… — Под глазом у Варвары прыгала венка, слегка подергивая щёку.

Бабка заметила уже давно эту венку, поэтому сегодня принесла сбор для души, как она его называла.

Бабка провела рукой по животу, очертив пальцами треугольник. Указательным пальцем она коснулась пупка, обвела его круговым движением, слегка погладила и вернулась к нижнему треугольнику, снова проведя по нему ладонью.

— Дяя, бяда, родная моя, бяда… Малышку свою таскай поменьше, дя тяжести поменьши таскай. Живота береги сваяго.

— А шо у меня тама?

— Годков тя, Варвара! Не мал быт тебе – сам виделось. Слышь, душенька твоя должна хоть немного оправиться. Гоняй сестру свою с того соседнего дома, пущай тя же и помогает. Ты же не всю ношу на себя тя можешь таскать.

— Ну я же давны тащыла. — Варвара улыбалась, встала с полатей, поправляя малышку в люльке, чтобы одеялко не спадало с тела, прикрыла ножки. — Што во мни так измениса, што нынче мня надобна лежати?

— Усё перевернулося! Ты девять месяцев несла в себе яй диво. Твоё тяло было колыбелью да подстилкою для её возрастания и развития. Всех своих соков отдала, и нынче отдаёшь.

— Бабка, я тя люблю. Усё пройдет, не подрыгай. Мне надо двигаться, иначе тоска наваливается… Да и кто давеча за хозяйством посядит? У сестры свои заботы.

Повивальная поняла, что ее увещевания совершенно бесполезны, Варвара пропустила мимо себя причитания, до этого сосредоточенное лицо уже разгладилось, морщинки на лбу исчезли. Ее глаза наполнились былым светом и любовью, которыми она освящала маленькую Мусю. Еще раз поцеловав свою малышку, продолжила обычные домашние дела. Женщина будто находилась в блаженном неведении и совсем не понимала, и даже не слышала слов, предостережений, обращенных к ней.

Сколько младенцев прошло через руки Матроны — она уже и не помнила. Судьба наградила её девятью детьми, и, вырастив их, она словно обрела новое призвание: стала помогать при родах. Казалось, будто сам Бог направлял её — шептал на ухо, что делать, подсказывал, как облегчить муки роженицы.

Беременные звали её по-разному: сперва просто Мотя, а с годами — уважительно, с почтением — Баба Мотя. Рядом с ней женщины будто обретали опору: легче переживали тяжёлые состояния и головокружения, находили в себе силы справиться со страхом.

Матрона поила их своими травяными сборами и целебными отварами — женщины принимали их словно спасительное зелье. После этих настоев тревоги отступали, дыхание выравнивалось, а в самых непростых случаях удавалось остановить кровотечение. Пахучие пучки сушёных трав висели у неё в избе — каждый сбор был подобран с многолетним опытом, проверен не одним поколением.

Весть о Бабе Моте разнеслась далеко за пределы деревни. К ней спешили за помощью из соседних сёл, приезжали даже из Любани и Великого Новгорода — с поклоном, с надеждой в глазах, с верой в то, что мудрая целительница и на этот раз не подведёт. Порой она отправлялась в путь среди ночи, едва услышав стук в окно: подхватывала свой узелок с травами и спешила туда, где ждали её руки, умеющие дарить жизнь и облегчать боль. Её карие, слегка затуманенные глаза блуждали по телу женщины в поиске боли, руки, кажущиеся на первый взгляд грубыми и закостенелыми, ощупывали, словно легким перышком проводя по коже. Иногда женщина, после прикосновения рук повитухи, уже успокаивалась, словно одурманенная её теплым дыханием.

Сейчас она видела, что Варваре нужен отдых. Но как донести до нее? Сколько раз она видела, как женщина мучается после тяжелых родов, а потом теряет много крови и не может встать. Слава богу, у нее нет критического состояния, но Матрона Львовна поняла, что её внутренние органы слегка опустились, есть воспаление. Откуда она это чувствовала? Она и сама не понимала, просто знала, что права.

Глава 2 Яков

Коричневая жижа грязи хлюпала под сапогами, засасывая ноги по колено. Колеса повозок скрипели, борясь с непреодолимыми лужами и препятствиями, раскидывая вокруг себя брызги, пробивали себе путь по дороге к станции и обратно. Площадь перед вокзалом кишила людьми, кто-то приезжал, и его встречали, а кто-то, наоборот, отправлялся в путь. Среди благородных господ и дам, проходили рабочие, служащие станции, шныряли беспризорники, выискивая себе еду. В воздухе витал запах креозота, сырых листьев и разлуки. Осень выдалась в этом году дождливой и злобной. Какой-то дух раздора, ненависти летал над городом, периодически подгоняя ветром и противным завыванием, будто предвещая беду.