Муся

В этой толпе было легко потеряться. Люди теснились, толкались, дети норовили между ног пролезть вперед, а старики испуганно озираясь по сторонам медленно ковыляли в сторону, ища глазами хоть кого-то знакомого или просто доброго человека, чтобы помогли добраться до дома.

На перроне стояли жители соседних городов и деревень, богатые и бедные… Они встречали своих близких, вытянув шею и бегая глазами по прохожим, боясь пропустить тех, кто выходил из вагона, старались не поддаться сносящей волне людей, осторожно передвигались к выходу, звали извозчика.

Среди этого хаоса и бешеного движения, вокзал жил своей жизнью. Как невидимые призраки ходили служащие, рабочие, скрутчики, кочегары. Во время остановки поезда, ловко обходя вагоны, Яков проверял насколько они прочно соединены между собой. Где‑то приходилось подправлять скобы — то слегка подбить молотком, то заново закрутить; работа требовала выносливости и силы. Их у Якова было предостаточно: широкие плечи не знали усталости, а крепкие руки привычно справлялись даже с самыми неподатливыми болтами.

С собой у него всегда были верные помощники: надёжная стяжка и потрёпанная бутыль с маслом. Яков методично продвигался вдоль состава, периодически смазывал петли — капля за каплей, — и проверял всё сантиметр за сантиметром. Он не пропускал ни одного стыка, ни одной петли: внимательно осматривал, слегка дёргал на пробу, прислушивался. Его опытный слух улавливал малейший намёк на скрип — и тут же Яков принимался устранять неполадку.

Ему было важно, чтобы ни один вагон не издавал противного, режущего слух скрипа. «Поезд должен идти плавно и тихо, — частенько повторял он. — Как будто по воздуху летит». Ответственность была огромная, один слабо завинченный болт, и вагон может пойти в бок, а что ещё хуже — потянуть за собой другие и вызвать аварию. Таких случаев на железной дороге хватало, и всё бы ничего, если бы не человеческие жертвы…

Сегодня выдался очередной рабочий день, полный тяжёлого труда, витиеватых ругательств и криков. Эти звуки будто подбадривали мужиков, и они с ещё большей яростью наваливались на вагоны. Брань оживляла однообразный ритм конвейера, придавала ему нерв и движение. Якову казалось, что это не просто его правая рука тянется к скобе и проверяет, не ослабла ли она, — словно сама мощь страны помогает ему подтянуть её и смазать петли. И так сто раз, по нескольку кругов. Суббота всегда изнуряла больше других дней недели. Хотя Яков уже потерялся во времени, третьи сутки он находился на станции. Его напарник, который дежурил по ночам, получил сильную травму. А работать некому. Перед сном он глубоко вздыхал, вспоминая Варвару с детьми. Особенно он скучал по Мусе.

А травма у напарника появилась по причине усталости, ведь не может человек работать без отдыха. Михаил дежурил на вокзале уже пятые сутки, подменял то одного, то второго, вот и в ту ночь заменял Якова. Когда совсем стемнело, пришел поезд на станцию, тот спросонья недокрутил, вагон стал отцепляться. Мужик полез соединять, но ему оторвало руку, чудом вырвался и откатился на дорогу. Местный врач сказал, что слишком много крови потеряно, и неизвестно, выживет потерпевший или нет. Постепенно из-за несвоевременной помощи, стало появляться посинение.

После этого случая на Якова взвалили еще больше работы. Для начальника вокзала люди были лишь винтиками в огромной машине: главное, чтобы всё крутилось без сбоев, а поезда катились по рельсам строго по расписанию. Человеческие трагедии его не трогали.

Вся эта ситуация еще обострялась и так в неспокойной стране, железнодорожники бунтовали, требовали укоротить рабочий день, ввести выходные, страховки, гарантии. Правительство кивало головой, обещало сократить рабочий день, повысить уровень зарплаты, но изменений не было. Мужики так же работали на износ, оставаясь на дополнительные смены.

Якова вызвали в депо, которое было в двадцати километрах. Нужно было обучить вновь прибывших, а найти более опытного трудно найти. Как самого опытного работника ему приказали обучить вновь прибывших рабочих. Среди них были молодые, совсем без опыта и знаний, повзрослее, кто отработал уже несколько лет на железной дороге, но в другой должности. И только такой умелый работник, как Яков, знал, как быстро передать свои знания. Это означало, что он задержится еще минимум на пару дней.

Внутри Якова начала подниматься злоба. Полдня он ходил и думал, как ему обратиться к начальнику и поднять разговор об оплате этого последнего месяца. Сердце бешено колотилось от напряжения, усталости и предвкушении неприятного разговора. Переработок было много, а вот конкретных сумм по оплате не звучало. В голове крутились разные фразы: «Начальник, надо поднять оплату, начальник, хочу повышения, Вольдемар Исаевич, вы должны понимать, Вольдемар Исаевич, мы так долго не протянем…Всё это выше моих сил, ходить попрошайничать. А что делать, дарить свой труд этому напыщенному коротышке? Вот Варвара бы нашла нужные слова, но её здесь нет…»

Разговора с начальником так и не случилось, к нему не пустили. Секретарша попросила написать прошение. Однако безграмотный Яков не смог составить письмо. Его попытки сводились к невнятным каракулям, которые, разумеется, не могли служить документом. Две недели он провел в депо, изнуряясь работой и прокручивая в голове неудавшуюся попытку достичь справедливости. Вернувшись в Псков, Яков решил действовать решительно. Он вновь отправился к Вольдемару Исаевичу. Секретарша и в этот раз преградила ему путь, отказываясь пропускать его. Но терпение Якова лопнуло. Он не стал снова просить, а просто обошёл секретаршу, прорвавшись в кабинет начальника. Разразился скандал. Вольдемар Исаевич, удивленно приподняв брови от такой наглости работника, изначально спокойно попросил покинуть его кабинет. На что Яков твердо ответил:

— Пока не будет мне бумаги с вашей рукой, где прописано, что за труды мои сполна заплатят и смены пойдут по правде, а не по вашему хотению, — уйду я от вас. А пока буду стоять тут, хоть до белых мух, и с места не сдвинусь. — Вид надо сказать у Якова был правда устрашающий. Давно не стриженный, уставший, с закоптившимся лицом, закатанными по локоть рукавами, которые обнажали мощные жилистые руки. И сам взгляд. Это был взгляд не загнанного работника, а зверя, которого разозлили, загнали в угол, и от этого он стал еще свирепее и злее, готов сорвать шкуру со своих обидчиков.

Начальник опешил от такой силы, и пытаясь не показать испуга перед натиском Якова, привстал со своего кресла, аккуратно поправил очки на переносице, и глядя прямо в глаза произнес:

— Уважаемый, присядьте, пожалуйста! Для начала опишите суть вашего негодования. — При этом он медленно продвигался в сторону двери, видимо, чтобы была возможность выскользнуть из кабинета и позвать на помощь.

— Аль вы и впрямь ослепли? Люди-то мы не железные, ломаемся! Жертвы — одна за одной. А всё оттого, что заездили нас вусмерть. Вот напарник мой — уже не жилец. За что сгинул? За копейку эту несчастную, чтоб детишек малых накормить! Вместо помощи — гнут в дугу, пока дух не испустит. Кто теперь его семью поднимет? Обещали по-божески с увечными поступать, подмогу давать... Где она, подмога-то? — И тут Яков резко подошел к начальнику и схватил его за грудки. — А вы тут чаи гоняете да на нас, как на псов бездомных, смотрите!

Вольдемар Исаевич вжался в свой костюм, пути отхода были уже перекрыты. Необходимо включать свои дипломатические таланты.

— Уважаемый, эт-это правда-правда ужасно. — Начальник начал мягким голосом. — Я сам в ужасе, что творится! И я думаю над решением этого вопроса… — Он слегка разжал тиски Якова и стал отходить от него, затем продолжил уже более высоким голосом. — И поверьте, совсем скоро всё изменится. Вы же понимаете, наш вокзал огромен, сюда приезжают люди со всех городов, и далеко не простые люди. И я сам собираюсь в Москву, есть необходимость встретиться с теми, кто поможет мне решить финансовый вопрос.

Яков еще был зол, но, внимательно выслушав обещания начальника, решил всё-таки присесть. В этом положении он был уже не так страшен, да и сам уже в глубине души стыдился своего всплеска. Он же хотел просто поговорить и настоять на своих правах.

— Я знаю, что вопрос о выплате, мне обещанной, можно решить.

Вольдемар Исаевич, увидев, что бес внутри Якова стал успокаиваться, сам немного расслабился и пошел обратно к своему рабочему столу.

— Сейчас, голубчик, решим… — В голове у него рознились мысли. Одни были положительные, так как он не хотел, чтобы скандал вышел дальше этого кабинета и ужас как боялся если рабочие всей толпой, придут к нему. А с другой одолевала жадность и сомнения, а вдруг они всё равно придут всей толпой и начнут требовать выплат. Выплатить сейчас он всем не мог. И тем более удовлетворить требования каждого железнодорожника, уж слишком все это все глобально, такие вопросы необходимо решать постепенно. Да и вообще стоит ли решать все? Да, это тяжелое бремя — быть во главе вокзала.

— Так-с, и что вы хотите сейчас от меня? — Ещё раз переспросил начальник после паузы.

Лицо Якова опять стало приобретать красный оттенок. Он что, его не слушал? Еле сдерживаясь от возрастающей изнутри злости, он проговорил:

— Деньги мои отдайте и работу по совести дайте. На вокзале жить мочи нет, домой пора.

— Хорошо, я понял. За оплату отвечаю не я. Сейчас попрошу секретаря проверить ваши дела и выплатить... Что касается остального… Возьмите выходные, отдохните пару дней. А далее работайте в своем режиме. — Начальник был уж слишком вежлив, но Яков чувствовал, что это возможно временно, как бы потом не последовало от него чего нехорошего. Молча кивнул в знак благодарности и уже хотел выйти из кабинета, как Вольдемар Исаевич его остановил.

— У меня к вам просьба. Не надо распространяться среди других рабочих о нашем разговоре. Я буду в частном порядке решать дела каждого.

— Добро. Только уж перво-наперво позаботьтесь о моём товарище да о его семействе, чтоб с голоду не помёрли.

На этом они и попрощались. Яков выдохнул. После выходных будет голова свежее, и он уже по-крайней мере сделал шаг вперед, заставил себя услышать.

Какое же это счастье наконец-то вернуться домой… Увидеть наконец свою семью, жену, детей. На рынке в Пскове он купил мальчишкам расписные сладкие пряники, Варваре тёплый вязаный красный платок. А Мусе новое шерстяное одеяльце.

Он вернулся домой уже под вечер — попутчиков в сторону деревни не оказалось, и дорога растянулась на добрых два часа. Но Яков не роптал: эти одинокие прогулки были ему по душе. Шаг за шагом он стряхивал с себя накопившуюся за день усталость и раздражение, а сегодня предстояло избавиться от груза, что давил на плечи уже несколько недель.

Перед поворотом в деревню, Яков почувствовал, как стал покрапывать дождик. Он прибавил шагу. Подходя к дому, услышал звуки балалайки. Мелодия, нежно ласкала, гладила и звала скорее дойти до дома. Звук балалайки переплетался с мужским бархатным баритоном. Вот это уже немного напрягло, ведь мелодия шла от его дома.

«Я бы рад, я бы рад тебе воспевати, Я бы рад, я бы рад тебе воспевати, Ох, мово голосу не стало, Ох, мово голосу не стало».

Яков открыл калитку и увидел соседа Архипа, который вольготно расположился на лавке, побрякивая на музыкальном инструменте. Рядом с ним сидела Варвара, её лицо было расслабленно, глаза улыбались, словно пригретая солнышком, она нежилась от звука балалайки. Муся тихо спала у жены на руках, а мальчишки расположились у ног, вытянув свои личики и с умилением прислушиваясь к музыкальным трелям. Варвара, как почувствовав мужа, подняла свои ясные любящие глаза.

— Яков! — Вскрикнула она радостно, — и вскочила ему навстречу. — Муся сегодня кричит весь день. Я ее и так, и так, от груди отворачивается, сосет пальцы. А вот Архип пришел, и музыка её успокоила, заснула.

Яков недолюбливал Архипа, был он слащавый и падкий на чужих жен. В деревне ходили слухи о его непристойном поведении с одной из замужних жительниц, когда её муж отсутствовал. Эти слухи усиливали неприязнь Якова к соседу. Почему-то в голову пришел образ Архипа, нагло лапавшего его жену, как она залепила ему оплеуху, после чего полетела кубарем к печи.

Архип, не прекращая игру, хитро скалился в сторону Якова. Его седые местами волосы, только казалось, придавали его облику какой-то дьявольский образ. Кожа местами уже выдавала возраст. Но и эти морщины будто еще больше привлекали женщин, придавая ему мужественности. А как он мог красиво говорить! И это было главное оружие — он ласкал женские уши такими комплиментами и ласковыми речами, что самая неприступная открывала ему двери своей души и позволяла вытворять такое, что даже у самых извращенных умов могли выступить капли пота на лбу от стыда.

Яков недовольно метнул взгляд на Архипа, стиснул зубы, так сильно, чтобы не дать своему языку сказать что-то едкое нежданному гостю. Варвара это заметила и стала выпроваживать гостя.

Все бы ничего, если бы Архип на прощание не ущипнул женщину за щёчку. Это уже Яков вынести не мог. Буквально за мгновение его кулак уже был у челюсти соседа. Архип от неожиданности завалился на землю, издавая последние ругательства и кроя на чем свет стоит Якова.

— Ты сдурел, что ли?! — голос Архипа дрожал от ярости, а кулаки непроизвольно сжимались.

— Ты чужих жён не лапай, понял?! Иначе я тебе так морду разукрашу — не узнаешь себя в зеркале. А остальное… сам догадайся, куда засуну, — прошипел он, шагнув к обидчику вплотную.

Варвара испуганно вздрогнула, крепко прижала Мусю к груди и отошла в сторонку, инстинктивно загораживая собой детей. Такого разгневанного мужа она ещё никогда не видела.

На работе, знала она, Яков мог быть резким, порой грубоватым — повышал голос, жёстко ставил на место нерадивых. Но чтобы вот так, с открытой, почти звериной яростью — и при жене, и при детях… Он словно переступил какую‑то невидимую черту. В его глазах сейчас читалась не просто злость — в них полыхало что‑то древнее, первобытное: готовность защищать своё любой ценой.

Муся тихо всхлипнула, вцепившись в сарафан Варвары, а старшие дети замерли, переглянулись — в их взглядах смешались испуг и удивление. Они привыкли видеть отца спокойным, рассудительным; этот незнакомый, грозный человек пугал их до дрожи.

— Яков, милый мой, давай пойдем отужинаем. — Жена, конечно, должна встречать мужа с хлебом и солью. И тут Варвара поняла свою оплошность. Никогда такого не было, чтобы Яков приходил, и его не ждал теплый ужин, а тут еще этот проклятый Архип нарисовался, и она совсем забылась, не доготовила любимые щи мужа.

На это Яков осторожно отодвинул Варвару в сторону, еще раз приложился кулаком к бокам Архипа, потом пнул его, поднял за грудки, и глядя прямо в глаза, прошипел:

— Чтобы больше я тибя здесь не видал.

В деревне воцарилась тишина. Кажется, из каждого окошечка повылазили хозяева, чтобы услышать новую сплетню и разнести её наутро. Архип хоть и был трусом и бабником, но также был и редким гадом. Перед тем, как скрыться за калиткой, кинул на прощание:

— А ты спроси у жёнки, понравилось ей, как я ее за груди обжимал.

Это было такой глупостью, что каждый, кто знал хорошо Варвару и Якова, ну ни за что не приняли это за правду. Но Яков был так зол, что это было еще одной каплей, которую он не мог спокойно пропустить мимо ушей.

Он схватил первое попавшееся полено и побежал вслед за обидчиком. Архип быстро, словно молодой волчок, мчался, не чувствуя ног, по направлению к своей холостяцкой избе.

Из домов стали выходить люди и всматриваться, что же происходит, что за крики поднялись на ночь глядя. Кто-то обронил, что Яков с катушек съехал, кто-то, что Варвара с Архипом обжимается пока мужа нет, да и Муся вовсе не его дочка. Права поговорка «На чужой роток не накинешь платок»…

Домой Яков возвращался уже совсем в потемках. Луна, будто испугавшись ярости ревнивца, спряталась за облака, ни в одном доме не горел свет. Ему приходилось идти буквально на ощупь, пробираясь по неровной дороге к дому. Дети уже спали на печи, ночи выдались холодные, и Варвара решила их согреть. Муся лежала рядом с ней, медленно перебирая пальцами грудь и прижимаясь щекой к нежному материнскому телу.

Дверь тихо скрипнула, в дом ворвался сырой осенний воздух с легким ароматом пожелтевших листьев. Тяжелые шаги Якова. Тишина.

Варвара немного приподнялась, вгляделась в темноту, стараясь рассмотреть мужа.

— Яков?

— Корми, жена, говорить будем.

В комнате стояло напряжение, как перед грозой. С улицы доносилось завывание ветра и шелест листвы, погода разбушевалась не на шутку. Где-то вдалеке раздался вой собаки. Варвара быстро поставила еду на стол и села рядом с мужем.

— Яков…

— Молчи! Поем — поговорим!

Женщина сидела и разглядывала в полутьме профиль мужа. Его тело было так сильно напряжено, что даже волосы, казалось, торчали в разные стороны. Лицо оставалось непроницаемым. А ей так хотелось прижаться, как обычно по вечерам, к груди мужа и просто посидеть молча, насладиться его силой, спрятаться за его могучими плечами от появившейся тоски и житейских проблем. Она не любила жаловаться, или еще чего ворчать и докучать своими женскими жалобами. Ей просто было достаточно его объятий и ласкового взгляда.

А что сейчас? В голове крутились вопросы, она не поняла, как так резко всё произошло, что Яков рассвирепел и схватил Архипа. И зачем этот Архип вообще пришел, да еще и гадости какие-то говорил. И зачем она позволила ему играть и петь для Муси? Ведь могла бы, и сама справиться. Справлялась же до этого.

Её руки нервно теребили старенький белый пуховый платок, который подарили на свадьбу. Он частенько согревал ее холодными вечерами, когда она шила или готовила загодя. Но в этот вечер от платка совсем не было тепла…

Яков отодвинул миску. Тяжело поднял глаза на жену и тихо сказал:

— Скажи мне правду, жена…

— Яков, муж мой, посмотри мне в глаза. Журавль ты мой. — Она протянула к нему руки. — Ты же сам всё прекрасно знаешь! Архип балагур и бабник, мимо нас проходил со своей балалайкой, Муся плакала, надрывалась…

— Он тебя трогал? — Резко перебил Яков.

— Выдумал он всё, тебя позлить хотел!

— Зачем вообще во двор пустила? Знаешь, что люди говорят?

Варвара закрыла лицо руками. Её плечи стали подергиваться, послышались тихие всхлипывания. Хотя обычно она не показывала мужу слёз.

— Позор. Говорят, дочь не моя, а жена домой приводит этого, пока я паровозы свои обслуживаю. Мм?

— Не трогал он меня, Яков. — Варвара вспомнила, что вчера Архип несколько раз к ней подходил близко и заглядывался не так, как обычно. Но ничего такого не было. Зачем он подло решил ляпнуть глупость?

— Я завтра дома, начальник отпустил.

Яков устало поднялся со скамьи и вышел из-за стола. Тело уже перестало слушаться, словно каменная глыба, еле волоча ногами, он пошёл к палатям. Вся эта беготня за Архипом, разбирательство с ним, забрали последние силы. Единственное желание — просто лечь и ни о чем не думать. Возвращаясь домой после драки с Архипом, Яков услышал разговор двух соседей, о том, что Муся не его родная дочь, у мужчины в голове все перемешалось. Он не готов был такое услышать. Его идеальный мир, его домашний очаг в один вечер раскололся. И теперь он не понимал, где правда, а где сплетни, и как смотреть жене в глаза.

— Муж мой, я хочу тебе сказать, что всегда любила только тебя, и всегда так будет. Не дай злым языкам войти в наш дом. — Прошептала тихо Варвара немного успокоившись и набравшись смелости подойти к мужу.

— Ты сама позволила этому подлецу войти в наш дом… Я устал, пойду спать. — Резко проговорил Яков. И правда, через пару минут уже заснул, только голова приложилась к подушке.

На следующий день Яков ходил хмурый. Колол дрова, носил воду, ходил в поле, делал всё, только бы не находиться рядом с Варварой. Мальчишки бегали за ним, звенели ему в уши, он особо не обращал внимания.

Варвара же хотела улучить момент, чтобы пообщаться, еще раз постараться убедить мужа, но никак не получалось. Тогда она решила пусть пока походит сам с собой поразмышляет, побудет в своих мыслях. Её мучил вопрос, о чем муж говорил с Архипом, когда догнал его.

В доме повисла никогда не виданная грусть. После обеда начался дождь и поднялся сильный ветер, снося оставшиеся листья. Мальчишки ковырялись дома на полу, играли тихо в деревянных человечков, словно понимали, что-то произошло.

Лишь под вечер Яков заметно смягчился. Зашёл с охапкой дров в избу, снял рабочий сюртук, оголился по пояс. В избе до такой степени натопилось, что забылась и осенняя сырость на улице. Подбросив поленья в печь, уселся рядом с мальчуганами на пол и дал им свежевыструганного деревянного петушка.

— Держи, малец, в следующий раз еще диковинок наделаю. — Старший Андрейка радостно переложил петушка к остальным своим игрушкам, многие из которых были сделаны отцом. Младший брат тотчас заинтересовался новой подделкой, и игра у детей оживилась.

Тут Яков вспомнил, что для Варвары он прикупил платок. Жена сидела за столом. При тусклом свете из окна и лучины, что зажигали под вечер, были видны золотистые пряди, мягко спадающие на плечи. Она медленно, аккуратно стежок за стежком подшивала мужнину рубаху. Как будто с каждым стежком зашивала любовь, свою главную женскую силу, чтобы передать через шитье, насколько глубоки и сильны её чувства. Рубаха должна согреть его раненое сердце и защитить в дальнейшем от ревности и обид. Муж подсел рядом, не говоря ни слова, расправил платок и нежно укрыл её мягкие плечи.

— Это цвет моей любови. Пусть он тебя защищает от злых умыслов.

Красный цвет платка, переплетаясь с волосами, заиграл новой мелодией.

— Какая красота, спасибо, муж мой! — Варвара так сильно прижалась к мужу, поправила платок и по скупой, но доброй улыбке мужа поняла, что он ей к лицу.

И вроде бы гармония опять вернулась в дом семьи.

Но маленький червь, ревностный и противный, спрятался в сознании Якова. Как будто страх, что какой-то Архип может прийти и, пока его нет рядом, посягнуть на самое святое, что есть у Якова, терзал его сердце. Ночью приснился отвратительный сон, будто жена пошла за водой на колодец, а из колодца вылезло чудовище и стало обнимать её. Что хуже всего, она и не сопротивлялась, а охотно принимала ласки. Постепенно образ чудовища в сознании Якова растаял, сменившись обликом знакомого мужика. Тот стоял к нему спиной: седые волосы, крупные натруженные руки — и эти самые руки стаскивали с его жены сарафан, перст за перстом3[1], оголяя её хрупкую фигуру.

Пальцы Архипа скользили по коже Варвары, движения становились всё более настойчивыми, дыхание — чаще. Яков застыл как вкопанный: ноги будто приросли к земле, мышцы свело от бессилия. Он не мог пошевелиться, не мог броситься вперёд, чтобы вырвать жену из объятий соседа. В груди клокотала ярость, сдавливала горло, мешала вдохнуть. И эти стоны, стоны! Это всё должно принадлежать только ему! И послышался животный женский вздох — это было последней каплей, только от его прикосновений могла так стонать Варвара!

Яков открыл глаза. Долго не мог прийти в себя, понять где он находится. Наконец в темноте, в свете луны, которая подглядывала к ним в избу, разглядел мирно спавшую рядом жену и маленькую Мусю, которая смотрела на него в упор. Её взгляд нельзя было назвать младенческим. Она словно хотела что-то сказать, предупредить. Какая-то боль осела в сердце у Якова, необъяснимое чувство разъедало душу. Испугавшись своих мыслей, он отвернулся от дочери и закрыл глаза.

«Надо уснуть! Я так с ума сойду».

Немного помучившись, Яков всё-таки уснул.

Глава 3 Восстание на Железной дороге

Прихрамывая, спотыкаясь, потом заново поднимаясь, душа Якова проходила свой путь. Его, казалось бы, стальное терпение, местами покрывалось коррозией и скрипело. Визжало и стонало, иногда затихая, пугая своей безмолвной тишиной. Ещё с детства Яков боялся тишины. Тишина — это как будто ничего нет, всепоглощающая пустота, которая обгладывает твои лучшие видения и желания. С возрастом он научился справляться с этой тишиной, заполняя ее физическим трудом, а потом появилась Варя… И заполнила собой все его пространство, тишина стала отходить. Душа и сердце заполнилось любовью и крепкой привязанностью, которую нельзя просто так в одночасье разбить, уничтожить, бросить как старый сапог на дороге, нельзя отдать на растерзание мерзким людям, которые готовы с головой окунуться в твою святыню, переворошить всё, выпотрошить, опошлить, потом обсмеять и унизить. Нет, Яков не собирался идти на поводу грязных слухов. Однако в голове то и дело проскальзывали мерзкие реплики Архипа, он их заглушал, и тут наступала она — тишина…