Ложное наследие

По всей аудитории раздался скребущий противный звук. Как будто что-то металлическое нашло на стекло или фарфор, заставляя всех слушать этот скрежет. Даже скрип микрофона, который они порой слышали в концертном зале своей школы, звучал менее противно, хоть и вызывал какое-то инстинктивное отторжение. Оливер рядом охнул и накрыл рот рукой. Только тогда Лира кинула взгляд вперед, на подиум, где был профессорский стол. За ним сидел человек лет пятидесяти, одетый в мантию со всеми положенными ему регалиями, выглядящий слишком формально. Они одевались подобным образом на торжественный ужин для первокурсников в своем колледже в начале прошлой недели. Тогда ей впервые удалось одеть мантию, и это завораживало, будто окунало ее по-настоящему в эту новую академическую среду, восторгало. Но сейчас образ профессора был каким-то чрезмерно вычурным.

Тот сидел за столом с белым платком, заправленным поверх мантии, с вилкой и ножом в руках, с бокалом красного или даже рубинового по цвету вина, и резал стейк. Стоило этому скребущему звуку повториться – и все оставшиеся возгласы в аудитории окончательно погасли, создавая какую-то неестественную тишину, в которой профессор Стентон орудовал с хирургической точностью своими серебряными столовыми приборами. Все вокруг молчали. Все наблюдали. Лира тоже наблюдала, не зная, что ей делать. Это было так странно и необычно, что у нее просто не было слов, чтобы попытаться шепнуть их Оливеру, обсудить это действо перед ними.

– Homo homini deus, si suus sit. – Произнес профессор на латыни, а Лира перевела его слова в своей голове: «Человек – бог человеку, если он принадлежит себе». Ей доводилось изучать греческий и латынь, как и выпускникам дорогих частных школ. Само собой, такому не учили в общеобразовательной школе, там попросту не могло быть подобного рода преподавателей. Так что ей приходилось изучать все самой. И не сказать, что она владела этими языками в совершенстве – разве что в очень крохотном и кривоватым видом совершенства, куда вложено слишком много иронии, чтобы можно было применить подобный термин к ее владению этими языками.

– Мораль и власть… – Голос профессора Стентона пронесся по аудитории, где каждый сейчас завороженно смотрел на него. Он поднял бокал, будто салютуя студентам, а потом осушил его, ставя на стол.

– Именно с этого мы и начнем. Наш путь – от Аристотеля до Макиавелли. – Лира нарочито поморщилась, потому что никогда не разделяла взглядов Макиавелли, пусть и была знакома с ними достаточно поверхностно, исключительно чтобы понимать концепт, описанный им в работе «Государь». Но едва ли она была бы способна в полной мере поддержать разговор с глубоким знанием темы и всей философии этого человека.

– Аристотель считал, что власть должна служить благу – eudaimonia. Но Макиавелли отвечал, что власть служит лишь себе. Между ними – две тысячи лет попыток убедить людей, что добродетель выгодна. На удивление ни одна не увенчалась успехом. – Лира поймала себя на мысли, что прошло по меньшей мере двадцать минут, а она сидит и завороженно слушает, ловя каждое слово. Она даже забыла, что держит ручку в пальцах – скорее по инерции, для соблюдения негласного ритуала, ведь за все это время ей не было записано ни слова. Ни один учитель в школе, где они с Оливером учились, не умел читать лекции таким образом, не умел приковывать к себе все внимание, словно он фокусник, и ты хочешь разгадать каждый его трюк на сцене. Но это было что-то другое, что-то необъяснимое: словно сам бесплотный академический дух пронизывал все ее тело и заставлял сердце бешено биться. Только сейчас девушка поймала этот стучащий ритм в собственных висках. Это было невероятно.

– Мораль не исчезает, подобно Луне, когда наступает день и появляется власть. Она становится ее зеркалом. Как кровь – не враг телу, а его питание. Так и власть не убивает мораль – она питается ею. Каждый правитель хочет казаться добродетельным, даже когда топчет добродетель. – Лира уже не могла отличить, где были мысли Аристотеля, где вступал в дело Макиавелли, а где – слова профессора Стентона. Все смешивалось в ее голове, наполнялось смыслом и танцевало в небывалом вальсе философских знаний. Когда Оливер звал ее на этот курс, она и подумать не могла, что это будет настолько завораживающе. Она не видела никого, кроме профессора. Не слышала даже собственного дыхания, лишь слова, разносящиеся поставленным голосом по аудитории. Это была не монотонная речь, а настоящая вершина ораторского искусства с выверенными паузами, расставленными акцентами, словно все полтора часа – вовсе не план с импровизацией. Нет, это будто настоящая научная театральная постановка, где каждое слово прописано в сценарии, и профессор озвучивает его, создавая для них образы, играя тонами, отчего у Лиры кружилась голова.

– Ὁ ἄρχων ἀναγκαῖον ἐστιν ἄρχειν ἐπ᾽ ἀνθρωπων, οὐχι ἐπ᾽ ἀγγελων. – Голова начинала гудеть. С греческим у нее всегда было хуже, чем с латынью, слова давались тяжело на слух.

– Правитель правит не ангелами, а людьми? – Она и сама не знала, кого спрашивала шепотом, но ответ получила.

– Тому, кто правит, приходится править людьми, а не ангелами. Так поэтичнее. – Лиру передернуло, потому что она заметила, как парень, сидящий перед ней и поцеловавший блондинку с каре, сейчас на самом деле смотрел на нее и улыбался. Один его глаз был прищурен, словно оценивал ее, подобно новой брендовой вещице, а потом он отвернулся.

– Si vis servare potestatem, disce simulare virtutem. – Уж в латыни она точно могла не опираться на чужие костыли, прокручивая в мыслях перевод: «Если хочешь сохранить власть – научись притворяться добродетельным». Впрочем, эту фразу тут же вытеснила назойливая и едкая мысль о том, как же раздражает ее этот выскочка из Баллиола. Его ведь никто не спрашивал, почему он развернулся и заговорил с ней. Ну и что, что она произнесла слова вслух – это не приглашение, и уж точно не повод. Оливер толкнул ее в бок. Лира только сейчас поняла, что кривит лицо и фыркает, отчего попыталась вновь принять заинтересованный и безобидный вид.

– Если вы не поняли, что между этими фразами нет двух тысяч лет, то, вероятно, вам не стоит приходить на мою следующую лекцию. А на сегодня это все. – Профессор Стентон сделал отработанный поклон, словно сейчас должны были раздаться аплодисменты, но возникла некоторая пауза. После чего первой захлопала та самая блондинка на ряду ниже перед ними. Потом ее поддержал студент из Баллиола, за ним его друзья, а потом вокруг загремел настоящий ливень из хлопков. Оливер тоже уже стучал в ладоши, но от его рьяных действий казалось, что он сломает руки этими хлопками. Лира хлопала исключительно показательно – без звонких ударов ладоней, без эмоций, просто показывая свое уважение. Профессор Стентон уж точно заслуживал его и не зря получил все свои титулы. Он мог гордиться собой по праву. Подобного человека она еще не встречала в своей жизни.

Стоило ему удалиться из Шелдонского театра, как вокруг повисла тишина. Никто не спешил схватить свой рюкзак и побежать прочь из аудитории. Все молчали. И эта тишина говорила лишь о том, насколько удачным было выступление Уордена Колледжа Всех Душ.

ЧАСТЬ 4: ЛИРА

Следующий день для Лиры и Оливера начался с разрушения их традиции завтракать в «Кладовые и сад», потому что все утро шел дождь, и тот факт, что студенты просыпались и шли на учебу, явно не разжалобил природу прекратить этот потоп. Так что их привычный столик на углу с видом на Камеру Рэдклиффа был отметен как бесперспективный вариант. Пришлось быстро перекусить сэндвичи под аркой Рэдклифф-сквер, пытаясь прижаться к стене старой часовни, чтобы студенты не выбили еду из их рук. Лира носила с собой термос с кофе, который теперь делала себе сама, стараясь заварить его покрепче в турке на маленькой переносной электрической конфорке. Приходилось экономить на еде и начинать брать ее с собой, потому что такими темпами все выданные карманные деньги уйдут в бюджет «Кладовых и сада», а ей останется еще пару недель жить и питаться на что-то. Оливер тоже сообразил, что жизнь на широкую ногу не для них, но не мог отказаться от того, чтобы ухватить булочку с пеканом и глазированным кленовым сиропом, которую сейчас уминал с особым старанием. Лира подумала, что сейчас он выглядит как бурундук, который съежился и что-то грызет, заталкивая себе еду за обе щеки. Она понимала, что это больше похоже на бурундука из мультфильмов, но ничего не могла поделать с собой. Такие ассоциации ее веселили, заставляя улыбаться за очередным глотком кофе.

– У меня две лекции, а потом я присоединюсь к тебе в библиотеке, – проговорил Оливер с набитым ртом, пытаясь одним махом прожевать половину булочки, которую запихнул в рот целиком, словно это поможет ему быстрее с ней разделаться.

– Хорошо. – Лира лишь спокойно кивнула ему в ответ, убирая термос в портфель. После чего она выдохнула, закрыла глаза, открыла их снова и вошла в стену дождя. Зонта у нее не было, но стоило купить, учитывая, что погода в Оксфорде была капризной. Где-то стучал колокол, ему вторил другой, но в каком-то ином темпе, и казалось, что вдалеке с ними переговаривался третий. Она не могла понять, был ли он на самом деле или просто ей так слышалось, потому что дождь барабанил рядом.

Ей надо было пройти всего сотню шагов до входа в Камеру Рэдклиффа, но и этой сотни хватило, чтобы она промокла. Хорошо, что она предусмотрительно взяла с собой небольшое полотенце, чтобы вытереть лицо и руки, иначе ее шансы попасть в читальный зал были бы около нулевых. Ей не столько требовалось брать что-то в самой библиотеке, сколько просто поработать за ноутбуком.

Конечно, это можно было сделать и у себя в комнате – не обязательно было пересекать половину Оксфорда ради подобного. Но когда ты сидишь на лавочке за столом в Камере Рэдклиффа, это совершенно иные ощущения. Она вошла внутрь, провела все ритуалы перед библиотекарем, перед тем как ее допустили дальше. Свободных столов было не так уж и много, но несколько нашлось. Лира уселась за одним, укладывая перед собой тетрадь, ноутбук и книгу Аристотеля, которую она взяла сразу после лекции профессора Стентона.

Почему-то в ее сознании отложилась мысль о том, что Аристотель выступал за знания, выступал за просвещенность, был по-своему идеалистом, насколько позволял исторический период, и также поддерживал власть народа. Вот только томик «Политике» в переводе говорил ей, что демократия – это неправильный строй, и даже монархия является куда более преимущественной. Впрочем, тут Лира непременно поспорила бы с античным мыслителем, ведь монархия находилась буквально в одном шаге от тирании, и попробуй найди между ними точную грань.

На листах тетради начинали появляться мысли. Ноутбук был открыт, но экран успел погаснуть. Лире всегда нравилось писать от руки – так мысль прокручивалась в голове и буквально с мышечной памятью оседала там, давая возможность отпечататься, а не промелькнуть и исчезнуть. Она старалась выводить слова красивыми, писать неторопливо, но получалось так себе. Почерк никогда не был ее сильной стороной, пусть и был лучше, чем у многих, за что ее всегда хвалили в школе, но Лира считала, что над этим ей еще предстоит немало поработать.

– Здесь не занято? – Она не успела ничего ответить, как темноволосый парень шлепнулся на скамейку рядом с ней. На его одежде не было и капли дождя, и либо тот кончился, либо у него был большой зонт, с которым он наверняка гордо расхаживал по улочкам пытающегося не утонуть Оксфорда.

– Вообще-то… – Внутри нее горело раздражение из-за его бесцеремонности, но сказать ей не дали.

– Ты же та девушка с лекции Стентона? Сидела выше на один ряд над нами с Скайлар. – Как он узнал ее? Ей почему-то казалось, что студенты из Баллиола не замечают никого, кроме себе подобных, ну и кроме первых красавиц университета, к коим непременно относилась блондинка. Скайлер. Так ее звали. Чертово имя – даже оно у нее красивое и необычное.

– Да. – Ее голос дрогнул, но Лира и сама не могла понять почему. Вдруг внутри нее неуверенность построила свой замок и плотно в нем обосновалась, так что даже возьми она его в осаду – сдача была бы не скорой.

– Тебе бы греческий подтянуть, а то читать Аристотеля в переводе… Мне лично было бы даже стыдно. – На щеках Лиры выступил яркий румянец смущения. Еще никто не говорил с ней так интеллигентно и грубо одновременно. Чертов суки сын из Баллиола! Хотелось взять «Политику» Аристотеля и показать ему, что такое тирания за этим столом, но Лира боялась, что библиотекари не оценят ее вклад в политическую теорию античных философов и выгонят на улицу под дождь. Так что пришлось просто сидеть перед этим парнем, раздувая свои ноздри от праведного гнева.

– Да, кто… – И ей снова не дали договорить.

– Боже, я просто отвратителен. Забыл представиться… Фредерик Платт IV. – Он протянул руку в формальном приветствии, но ответа от нее не получил. Они почти минуту смотрели друг на друга, словно ждали, кто сдастся первым. Рука висела перед ней, а ее глаза уперлись в него так, словно хотели выжечь пару асимметричных дырок на его идеальном жилете. Наконец пауза прервалась, а рука была убрана. Парень… Фредерик! Лишь пожал плечами и достал ноутбук из своей кожаной сумки. На его пальце блеснул перстень с рубином, отчего Лира только сглотнула. Украшений у нее почти не было. Ей это казалось лишним. Светские мероприятия старательно обходили ее стороной. Или это она сама старательно уворачивалась от всего, что кидало в нее общество в виде социальной активности.

– Кстати, скажу по секрету, так сказать, из первых уст. Стентон… – Нет, ну какой же наглец. Она просто не могла не вмешаться.

– Профессор Стентон! – Лира намеренно поправила Фредерика, потому что называть такого человека без его звания было форменным неуважением и проявлением неуместного панибратства.

– Да, он самый. Задаст сегодня всем желающим посетить его лекцию написать до понедельника эссе на 2000 слов, в котором надо будет изложить позицию относительно морали во власти, используя доводы Аристотеля… – Она снова не дала ему закончить, прерывая его слова.

– И Макиавелли. Я уже получила рассылку от университета. – Парень лишь поднял удивленно бровь, потом пожал плечами и открыл ноутбук, выкладывая на стол книгу. Она не сразу поняла, что это.

У него в руках был старый томик в кожаном переплете, будто издание из прошлых веков, но это не могло быть правдой. Она глянула на обложку – там красовалась надпись «De Principatibus». «Государь» – Макиавелли. Сперва в голове промелькнула мысль, что это может быть оригинальное издание. Но потом Лира быстро отвергла этот наивный и безумный фонтан изобилия и глупости, потому что оригинал был издан в первой половине шестнадцатого века и точно не мог быть в руках студента, который выкладывает его с такой легкостью из рюкзака на стол в читальном зале Бодлианской библиотеки. Нет, это наверняка была какая-то старая книга, может двадцатый век, подарочное издание или что-то в таком роде. Он же богатенький сынок из Баллиола, но даже это не могло объяснить, откуда у него эта книга.

Фредерик будто поймал ее немой вопрос, потом отвел глаза вверх, на купол Камеры Рэдклиффа, и дал ответ:

– Подарок на день рождения от друга семьи.

Подарок за тысячу фунтов? Парень говорил об этом как о чем-то само собой разумеющемся, будто это обычная вещь, все равно что ноутбук или тетрадь. Но это была старинная книга (или как минимум сделанная под старину с невероятным качеством).

– Можно посмотреть? – Ее голос снова предательски дрожал. Да и сама она была готова дрожать. Ей никогда не приходилось держать в руках ничего подобного, ничего столь прекрасного и вызывающего неподдельный академический интерес. Это была ее слабость, и она была готова простить ему любое хамство и грубость лишь за возможность прикоснуться к этому фолианту, наполненному знаниями, пусть и неприятными ей. Но это все было неважно. Важно лишь то, что эта книга была великолепной.

– Конечно, бери. – Боже, даже этот жест он сделал с такой небрежностью, что чуть ли не бросил книгу ей в руки. Но Лира побоялась и быстро встала со скамейки, потянувшись через стол, чтобы поймать ее до того, как он бросит, и аккуратно взять. Она не могла позволить такому артефакту пролететь над столом, а потом оказаться в ее кривых руках, которые загибались бы зигзагами в неловкой попытке футбольного вратаря поймать то, что ему передали.

Наконец, заполучив книгу, она провела по ней ладонью. Это и правда была дорогая кожа с теснением на обложке. Имя автора, название на латыни. Это было что-то священное, волшебное. И Лира была готова молиться всем богам, которых только знала, за возможность прикоснуться к такой вещи, а уж тем более держать ее в руках и прочитать. Как хорошо, что латынь ей давалась лучше греческого. Читать Аристотеля в оригинале она бы точно не смогла, или постоянно бы запиналась и сбивалась, отчего мысли в голове оставались рваными. Но латынь всегда была для нее священной, академическим языком, который даже в настоящее время считался чем-то особенным и элитарным. Будто, зная его, ты получал доступ к особому таинству, вроде ключей от Александрийской библиотеки.

Она открыла первую страницу, пробегаясь глазами по названию первой главы, точнее не главы, а некоего предисловия… послание Медичи. Но стоило глазам понять обман, как на лице Лиры появилось разочарование.

– Но… Но… Она ведь на… – Какой же жалкой она себя сейчас чувствовала. Хотелось провалиться под землю, прямо на этом месте, залечь вместе с фундаментом этого зала и забыться. Казалось, что она вот-вот заплачет, и лишь невероятная сила воли удерживала ее от этого.

– На итальянском? – На губах Фредерика появилась нахальная усмешка.

– Да! Она ведь должна быть на латыни! – Вот тут и правда разочарованию не было предела. Как он собирался ее читать? Это же совершенно другой язык.

– О, так ты не знала, что Макиавелли был новатором своего времени? Он написал книгу не для академической среды Флоренции, а для обычного итальянского народа, политиков и власть имущих, которые не были так хороши в умении «испражняться» на латинском.

– Фу! – Лира не поддерживала такую метафоричность в устных изъяснениях, что тут же выразилось на ее лице.

– И все же он был демократом, желавшим объединить Италию в период раздробленности, а не подчеркивать привилегированность Рима и церкви. – Лира попыталась открыть рот, но, если честно, на это ей было просто нечего сказать. Так что она тут же его закрыла, делая вид, что зевнула.

– Забирай. Я не знаю итальянского, для меня книга бесполезна.

– E se uostra Magnificientia dallo apice della sua alteza qualche uolta uolgerà gli occhi in questi luoghi bassi conoscerà quanto indegnamente io sopporti una grande, e continua malignità di Fortuna. – Девушка уставилась на Фредерика, который читал книгу на чистейшем итальянском, возможно даже с каким-то акцентом или диалектом, которого она совершенно не понимала и не могла оценить. Она лишь раскрыла глаза и удивленно смотрела на него так, словно это Макиавелли сидел перед ней и декламировал строки собственного послания Лоренцо Медичи.

Она и подумать не могла, что студент из Баллиола может так владеть языком. Тем более не самым популярным. И даже не просто владеть – а читать книгу в оригинале.

– Т-т-ы… – Она начала спотыкаться в словах – плохая примета. Лира ущипнула свою руку под столом, чтобы сбросить с себя это ощущение заколдованной принцессы, которую должен поцеловать принц. В ее истории принц способен только «испражняться словами».

– Говорю по-итальянски, да. – Невыносимый и напыщенный тип! Он даже эти слова произносил с таким самомнением, что ему лишь чудом удалось вместить это самомнение под своды Камеры Рэдклиффа. Но с этим было покончено, а ей предстояло поработать над своим эссе для профессора Стентона. К тому же Оливер через несколько часов должен был к ней присоединиться, и будет лучше, если он не застанет ее вместе с этим… Фредериком.

ЧАСТЬ 5: ЛИРА

«Что ты здесь делаешь, мам?» – этот вопрос кружился в ее голове уже некоторое время. За два часа до своего приезда мама написала ей сообщение на телефон, попросив встретиться. Они решили выбрать небольшой коктейльный бар, который открывался в полдень в субботу – «Маяк» и находился в удобном месте: прямо на автомобильной парковке на Вустер-стрит, примерно на равном расстоянии до центра Оксфорда, которым Лира уже по праву считала Бодлианскую библиотеку и Камеру Рэдклиффа, и от железнодорожной станции, куда и приезжала мама. Это был настоящий сюрприз, отчего Лира даже не понимала, что ей чувствовать. В ней тоже смешивался настоящий коктейль. Одновременно она чувствовала приятное тепло. Еще один знакомый человек в Оксфорде – это же замечательно. Они всегда были в хороших отношениях с мамой, можно сказать, что та была в каком-то смысле ее лучшей подругой, потому как других столь близких у Лиры и вовсе не было.

Вот только с другой стороны приезд мамы мог означать нечто важное. Неужели у нее что-то случилось, и она не смогла сказать об этом по телефону? От этих мыслей Лира стала переживать, начиная накручивать себя и прокручивать в голове не самые приятные варианты. Однако она решила отбросить их хотя бы временно, чтобы ее не стошнило. Несмотря на обеденный час она еще даже не завтракала, потому что была слишком взволнована встречей, и никакой кусок не лез в горло. А может это просто такой родительский надзор – подумала девушка. А что, если мама просто хочет проверить, как она тут освоилась? Ведь когда-то и мать была всего лишь студенткой, молодой и, наверное, очень красивой леди (она и в свои годы была ужасно красивой, что порой их считали скорее сестрами), Рози Лейн, которая также училась в Оксфорде. Ее путь не был долгим, и именно он побудил Лиру оказаться в этом месте, добиться того, чего не смогла мать, и исполнить не только свою мечту, но и ее.

– Лира! – Колокольчик на двери звякнул, и Рози своей отточенной походкой вошла внутрь, покачивая бедрами в стильной юбке-карандаше, словно роскошная каравелла, плывущая по волнам в сапожках на высоком каблуке, постукивающем о деревянный пол.

– Что ты здесь делаешь, мам? – Девушка вопросительно подняла бровь, ее лицо выражало слишком смешанный набор эмоций, который нельзя было бы с точностью распознать даже человеку, который отлично ее знал.

– Вообще-то я старалась ради тебя, привезла подарок. – Лира удивилась. Подарок? Да, у мамы с собой был большой бумажный пакет, в котором она обычно доставляла какие-то наряды, пошитые в своем домашнем ателье. Но почему-то Лира и подумать не могла, что это для нее. В Оксфорде наверняка были мамины клиенты, ведь большая их часть была богатыми и состоятельными. Она помнила, как мать ездила порой даже в лондонский Сити, к этим чужеродным башням из металла и стекла, совсем не вписывающимся в старомодный облик Лондона. И пусть далеко не весь Лондон был историческим, но многим его кварталам было несколько веков, как и домам на улицах, а этот писк современной моды казался чем-то неуместным, слишком американским…

– Прикрой рот, а то птичка залетит. – Усмехнулась Рози, и девушка поняла, что сидит с открытым от удивления ртом, совсем не контролируя свое тело.

– Но зачем ты мне привезла это? – Она до сих пор недоумевала, что могло быть настолько важным, чтобы ради этого совершить поездку на поезде из Аксбриджа в Оксфорд.

– Даже я знаю, что сегодня у тебя состоится бал первокурсников. – Лира немного помялась, бросая взгляд в сторону. Если честно, она вообще не хотела на него идти. Однако тьютор сказал ей, что мероприятие обязательное и показаться на нем необходимо. Проводить все время там не нужно, так что она предполагала уйти пораньше и не показываться никому на глаза. Но, кажется, у ее мамы были совсем другие планы на этот бал.

– Ты же знаешь, что я не умею танцевать, мам. – На лице девушки появилась гримаса, с которой она покачивала головой и выдыхала, будто лишь тот факт, что она не умеет танцевать, должен был быть решающим в том, идет она на бал в Сомервиль-колледже или нет.

– Вот и научишься. Может, какой-нибудь порядочный джентльмен протянет тебе руку, а ты не будешь маленькой и наглой девочкой, чтобы ему отказать. Тебе нужно немного повеселиться, Лира. – С весельем у нее и правда были очень натянутые отношения. Скорее они даже предпочитали не замечать друг друга и постоянно смотреть в разные стороны. Хотя если подойти к вопросу философски, то для нее весельем было заниматься, читать книги, участвовать в дебатах, а не напиваться и хаотично двигаться под какие-то странные электронные ритмы с безумной и одновременно глупой улыбкой на лице.

– Это платье, Лира, я сшила его специально для тебя и надеюсь, что ты все же наденешь его. – Она уже знала, что наденет, потому что не могла так поступить с собственной матерью. Та всегда старалась ради нее и делала абсолютно все. Рози в одиночку воспитала ее, дала ей максимум из возможного. Как можно было ее в чем-то винить или не любить? Нет, это была величайшая степень уважения. А потом, проглотив собственную гордость, девушка знала, что бал сегодня будет долгим.