Дети антоновки

Иван превратился в немую, застывшую тень. Чаще его видели либо уходящим на рассвете с удочками к замёрзшей реке Дельфин, либо возвращающимся затемно — иногда с неплохим уловом. Эти дни становились сытыми рыбным днем, но чаще он возвращался без значительного улова, с плечами, втянутыми от холода и стыда. Когда же он был дома, то не находил себе места. Стоял у окна, курил горькие самокрутки из редкой махорки, уставившись невидящим взглядом в промозглую мглу. Но видел он не лес. Он видел: пустые полки в сельмаге; ржавеющую брошенную колхозную технику на голых полях; почерневшие, почти пустые закрома погреба; худые бока Зорьки, мычавшей в полутемном хлеву от недоедания; потрёпанную одежду детей, особенно Олино пальто с заплатками. На языке ощущалась горечь беспомощности. Страх сжимал горло ледяным комом — перед голодом, перед невозможностью защитить своих. И стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд перед Машей, которая держалась из последних сил, перед детьми, которым он не мог дать даже самого необходимого. Он был кормильцем, который не мог накормить. Хозяином, чей дом рушился на глазах.

Попытки Марии достучаться разбивались о глухую стену его молчания. Лишь когда Антон пробирался к нему и лез на колени с потрёпанной книжкой — «Папа, читай!» — в его глазах мелькала искра. Но она гасла почти мгновенно. Он машинально гладил кудрявую голову сына, и Мария видела, как напрягаются его челюсти от сдерживаемых чувств.

Андрей, ощущая груз ответственности, рвался из холодного дома. Он хватался за любую работу: помогал старому школьному сторожу — таскал воду, чистил снег во дворе; но чаще носил тяжёлые вёдра угля в кочегарку, откуда выходил пропахший гарью, с лицом и руками, чёрными от пыли. Иногда к нему присоединялся Никита. У того своя беда: отец года два как уехал на заработки и пропал без вести, дома — только мать, тихая, измучанная нуждой женщина, так что каждый кусок хлеба и каждое ведро угля добывались мальчишками в две пары рук. Тогда они вместе таскали, чистили, грузили — и общая ноша становилась чуть легче. Случалось принести им домой мешочек картошки или ведро угля, пару килограмм сахара, или банку тушёнки с нечитаемыми буквами. Возвращался Андрей вечером, промёрзший насквозь, еле волоча ноги, с лицом, посиневшим от усталости и холода. Мария молча принимала добычу, гладила его по стриженой колючей голове — в этом жесте была и гордость за маленького мужчину, и жгучая боль, и немой вопрос «За что им это?», и глухая вина. Иногда ночью, когда Антон уже засыпал, она слышала, как Андрей глухо, сдавленно всхлипывает под одеялом — от немыслимой усталости, от бессильной злости на весь мир, на холод, на бедность, на свою слабость. Его детство кончилось этой зимой. Он учился ненавидеть — холод, голод, беспомощность, эту вечную, вымораживающую душу пустоту.

Зима, словно злобный дух, решила испытать их на прочность до самого конца, обрушив на Антона жестокую, изматывающую болезнь. Это были не просто детские сопли или безобидный кашель, к которым все уже привыкли. У Антона третий день держался жар под сорок. Он метался на печи в горячечном бреду, слабый, как пташка со сломанным крылом. Губы его потрескались и побелели от сухости, глазки, обычно такие живые, ввалились и потускнели, смотрели сквозь родителей, не видя. «Мама… Папа… холодно…» — вырывался хриплый стон сквозь раскалённое горло, и Мария чувствовала, как сердце её сжимается ледяным кольцом ужаса. Она открыла дверцу старого шкафчика, где всегда держали пузырьки и коробочки с лекарством, но пальцы нащупали лишь пустоту — ни единой таблетки, ни заветного флакона. Всё, что у них было, — это горсть сушёной малины и собственный страх, от которого не спасали никакие отвары. Она прижала ладонь к пылающему лбу сына и зашептала молитву — единственное лекарство, которое у неё оставалось.

Иван метался по избе, как загнанный зверь. Его большие, когда-то сильные руки беспомощно сжимались и разжимались. Он то прикладывал ладонь ко лбу сына, обжигаясь жаром, то бежал к печи, подбрасывая дров, словно мог этим огнём выжечь болезнь, то замирал у окна, уставившись в непроглядную зимнюю тьму. «Дыши, сынок, дыши глубже», — хрипел он, растирая Антону холодные ступни своими шершавыми ладонями, чувствуя, как ничтожны его усилия против недуга.

Маша, лицо её, измождённое бессонницей и тревогой, белее снега за окном, ходила по всей деревне, стучалась в каждую дверь. Голос, всегда такой твёрдый и ровный, теперь срывался на шёпот, дрожал от стыда и безвыходности: «Люди добрые… нет ли у кого жаропонижающего? Антибиотика? Хоть анальгина, хоть чего-нибудь! Антону… Антону очень плохо… Спасите…» В глазах стояли слёзы, которые она не могла позволить себе пролить на людях, но и сдерживать была не в силах.

Соседи откликались, как могли, неся последнее. Галя, их подруга с детства, с заплаканным лицом принесла заветную, почти пустую бутылочку детского парацетамола, припрятанную ещё с лучших времен для своей дочурки Зины, и горсть сушёной малины. Иван, встретив её у порога, лишь глухо крякнул, сжал её руку так, что кости хрустнули, и молча сунул бутылочку Маше. Его благодарность была немой и безмерной.