Дети антоновки

Давид Саносян

ДЕТИ АНТОНОВКИ

Глава

ДЕТИ АНТОНОВКИ

Введение

Представьте запах антоновки осенью. Терпкий, яблочный, смешанный с дымком печей и влажной землёй. Представьте дом у леса, где брёвна хранят тепло поколений.

Эта книга — не о громких событиях, которые пишут в учебниках. Она о том, что звучит тише, но живёт дольше: о корнях, которые держат нас крепче любого фундамента, о любви, которая учит подниматься после падений, и о семье — той самой крепости, что строится не из камня, а из общих радостей и общих потерь.

Вы войдёте в дом, где за одним столом собираются четыре поколения. Вы услышите, как смеются дети под старой яблоней, как поёт гармонь зимними вечерами, как шелестят письма, летящие через всю страну. Вы почувствуете запах парного молока и свежеструганого дерева, увидите, как из крошечного саженца вырастает целая вселенная.

Это история одной семьи — и в то же время история многих. Она о том, что самое главное всегда остаётся незыблемым, даже когда мир вокруг меняется до неузнаваемости. О том, что память, переданная от деда к внуку, способна пережить любые бури.

Начните читать — и вы услышите шелест листьев над страницами этой саги.

Пролог: Семена

Осень 1961 года в селе Новостроенко дышала не увяданием, а сладким, щемящим предвкушением. Воздух, ещё хранящий в своих складках тепло ушедшего лета, был насыщенным и звонким. Он вбирал в себя яблочный дух из корзин, дымок печей и запах вспаханной земли. А ещё — что-то новое, незнакомое, щекочущее ноздри, как запах нераспечатанного учебника или свежей типографской краски на только что вывешенном плакате. Это был запах перемен, осторожно ступающих по деревенским улочкам.

Для Маши и Вани этот сентябрь был не просто началом учебного года. Для них он стал первым, робким шагом в общую, неведомую вселенную, имя которой — Жизнь. Вселенная эта начиналась здесь, в шумном классе сельской школы, пахнущем мелом, свежей краской и детским волнением.

Они сели за одну парту. Не по строгому указанию Валентины Николаевны, учительницы с указкой и вечным недовольством на лице. Словно невидимая, но прочная нить потянула их друг к другу сквозь гул голосов и скрип новых портфелей.

Маша. В скромном ситцевом платьице, от которого веяло домашним уютом, запахом выстиранного белья и дегтярного мыла. Две шелковистые, туго заплетённые косы, перекинутые через плечи, как тёмные ремешки. И глаза… Глаза серые, стылые, широко распахнутые, полные испуганного любопытства перед огромностью открывающегося мира. Она сидела очень прямо, аккуратно разложив перед собой тетради с ещё чистыми страницами, пальцы её слегка дрожали.

Ваня. В перешитой отцовской рубахе, грубой и местами выцветшей, но чистой. Стриженный незамысловато «под горшок», что делало его круглую голову похожей на спелый репейник. Руки, лежавшие на парте, были крупнее, шершавее, чем у других мальчишек, с уже проступающими узлами жил на тыльной стороне — руки, знавшие не только мяч, но и топорище, и ведро с водой из колодца. Взгляд его, тёмный и цепкий, жадно впитывал всё вокруг: плакаты на стенах, строгий профиль учительницы, соседей по парте, солнечные зайчики на потолке. Мир был огромным и интересным.

И вот — кульминация этого первого, неловкого утра. Резкий, звенящий звук разорвал воздух. Новенький Машин пенал, синий, блестящий, с маленьким колокольчиком — предмет её гордости и страха потерять — выскользнул из дрожащих рук и грохнулся на деревянный пол. Звон колокольчика умолк, сменившись глухим стуком пластмассы. Маша ахнула, губы её задрожали, а по щекам мгновенно разлился румянец стыда. Весь класс на миг замер, повернув головы.

Но прежде чем первая насмешливая ухмылка успела оформиться на чьём-то лице, Ваня молча нагнулся. Его шершавые пальцы уверенно подхватили пенал. Он не улыбнулся насмешливо, не бросил его обратно на пол. Он просто бережно, почти с нежностью, стряхнул невидимую пыль и положил сияющую пластмассовую коробочку перед Машей на парту. Их взгляды встретились. На миг его пальцы коснулись гладкой поверхности пенала — шероховатость встретилась с холодной полировкой.

И тогда на лице Маши расцвела робкая улыбка — тонкая, неуверенная, как первый луч солнца после дождя. Она не сказала ни слова. Просто кивнула, и в её серых глазах блеснула капля тепла и благодарности, растопившая ледок страха.

Так началась их дружба. Два семечка, упавшие рядом в плодородную почву детства. Два будущих корня, которым предстояло сплестись навеки в земле Новостроенко, пережить бури и засухи, дать жизнь могучему древу, что устоит даже тогда, когда рушатся империи.

Часть Первая: Под тенью Антоновки (1961--1979)

Глава 1: За одной партой

Их дружба пустила корни не в громких словах, а в тихой взаимности, прораставшей сквозь ткань школьных будней. Казалось, сама парта, объединявшая их, стала живым существом, хранящим тепло их локтей и тайные записки-подсказки, просовываемые под линейкой.

Мир Маши был упорядочен, как нотный стан. Ее буквы в тетрадях по чистописанию ложились идеальными строчками. Каждый крючочек «б», завиток «д», овал «о» был результатом невероятной сосредоточенности. Брови слегка сдвигались к переносице, образуя две тонкие вертикальные морщинки. Строки напоминали вышитый крестиком узор — кропотливый, безупречный, где каждая клеточка прописей была канвой для маленького шедевра. Ее пальцы, тонкие и бледные, почти не касались чернил, двигались легко, будто перо само знало путь. Запах фиолетовых чернил, дерева парты и мела для нее был ароматом безопасного мира правил, где все имело свое место.

Мир Вани в тетрадях был другим — живым, хаотичным, сопротивляющимся границам. Его крючки и палочки норовили сбежать со строки, как непослушные жучки. Цифры путались в голове, как клубки ниток после игр с дворовым котом Васькой. Он сжимал перо слишком крепко, оставляя углубления на деревянном стержне и кляксы на странице. Лицо его, обычно открытое и любопытное, во время письма хмурилось, лоб покрывался потом. Цифры в столбиках умножения для него были не абстракцией, а утомленной головоломкой реального мира: сколько дощечек нужно для каркаса скворечника? Сколько шагов до реки? Сколько литров молока в ведре? Но записать решение — это было мукой, от которой он готов был вскочить и убежать во двор. «Опять грязь в тетради, Иван!» — раздавался строгий голос Валентины Николаевны, и Ваня вздрагивал, пытаясь стереть ладонью неудобный символ, только размазывая синеву.

Но стоило урокам закончиться, и его руки преображались. Он ловко собирал сломанную ручку, вставляя новое перо из гусиного крыла, найденного у пруда. Он складывал из спичек и ниток диковинных птиц с размахом крыльев в ладонь — неуклюжих цапель или стремительных ласточек, которые трепетали на ветру. Он мог починить треснувшую линейку, скрепив ее тонкой жестяной пластинкой, или собрать из обломков цветного стекла калейдоскоп, в котором мир преломлялся в волшебные узоры. Его пальцы, шершавые от смолы и земли, обретали невероятную точность и нежность, когда касались хрупких вещей.

— Ваня, гляди, — шептала она на чистописании, ее тонкий палец, белый и чистый, как мел, указывал на его корявую, расползшуюся букву «А». — Палочка — строго вверх. Вот так. — И ее рука выводила рядом идеал — четкий, безупречный контур, будто отштампованный. Она не смеялась, не упрекала. В ее серых глазах было только терпеливое понимание и желание помочь.

Он хмурился еще сильнее, высовывал кончик языка от усердия, терпеливо переписывал, водя пером с натугой, будто пахал землю. Линии выходили корявыми, но чуть прямее. А после уроков, когда двор заливался криками игр в «казаки-разбойники» и звонким стуком мяча о стену, он находил ее под старой липой у школы. Там, в тени резных листьев, пахло медом и тишиной. И он протягивал дар. Не цветок (цветы он считал девчачьими), а нечто существенное, найденное или сотворенное:

Гладкий камушек, отполированный водой в речной извилине, теплый от солнца и его ладони.

Деревянную свистульку, вырезанную ножом с любовью и небрежным мастерством из ветки клена — с трещинкой на боку, но издававшую чистый, зовущий звук.

Или — чаще всего — спелое яблоко из их сада. Твердое, с чуть шершавой кожей, бочком, тронутым румянцем. Оно было теплым, будто впитало и хранило в себе кусочек уходящего летнего солнца. Он выбирал самое красивое, без червоточин.

— За науку, — говорил он, смущенно отводя взгляд, но стоя при этом прямо. Не ожидая благодарности, просто констатируя факт обмена: ее знание букв — его знание мира.

Она брала подарок. Пальцы ее касались его ладони на миг — легкое, едва уловимое прикосновение, как крыло бабочки. И в ее серых глазах, поднятых на него, засиял тихий восторг и глубокая благодарность. Это был свет, теплее и искреннее любых слов. Она не говорила «спасибо». Она крепче сжимала подарок в руке, и легкая улыбка касалась ее губ. Этого ему хватало. В этом свете отражалось все: и признание его мастерства, и радость от внимания, и немое обещание дружбы. Так начался их негласный обмен — знания на умение.

Глава 2: Школьные тропы

Школьные годы текли для Маши и Вани, как неторопливая река, неся их сквозь круговорот весен, зим и осеней. Но настоящая жизнь, та, что била ключом и хранила самые сокровенные тайны, начиналась за школьным порогом. Дорога домой, петлявшая меж колхозных полей золотистой ржи, через проселок, где шелестели березы, и мимо тихого пруда (местные жители называли его Старица, а ребятня — Дельфин), была их царством. Эта тропа стала свидетелем их взросления, их открытий, их безудержного смеха и первых, еще детских обид.

Ранняя весна преображала тропу. Снег сходил, обнажая темную, влажную землю, пахнущую жизнью. И вот на проталинах у обочины пробивались первые подснежники — хрупкие белые колокольчики, пробившиеся сквозь темную, сырую землю у обочины. Маша замирала перед ними, боясь дышать. «Смотри, Ваня, какие они смелые! Сквозь ледок пробились!» — шептала она, ее глаза светились тихим восторгом. Он, обычно такой шумный, стоял рядом тихо, и в его глазах отражалась нежная белизна цветов. Однажды он устроил целое «паломничество» к самой большой полянке, указав тропинку, будто открывал государственную тайну: «Тут их целое войско! Спрятались, пока никто не видит!» Они долго стояли, любуясь, а потом осторожно срывали по цветку, неся хрупкие сокровища в ладонях, пока те не увядали от тепла, оставляя лишь память о весенней смелости.

Лето окутывало тропу щедрым теплом и ароматами. Алая земляника, как рассыпанные рубины, манила из-под резных листьев у самой дороги. Они устраивали соревнования: кто найдет самую крупную ягодку или самую причудливую «двойняшку». Сок пачкал пальцы и губы, оставляя сладковато-терпкий привкус детства. А над головой, в зелени ветвей старой раскидистой ивы, заливалась переливчатой трелью иволга. Ваня, задрав голову, пытался подражать ее песне, издавая забавные свистящие звуки, от которых Маша, смеясь, покачивалась из стороны в сторону, прикрыв рот рукой. «Да замолчи же ты, ты страшнее кошки на заборе!» — шептала она сквозь смех, но Ваня только важничал, раздувая щеки и выводя новые рулады, пока настоящая иволга не улетала, видимо, оскорбленная такой конкуренцией.

Однажды, под тенью старой липы, Ваня заметил юркую ящерицу. «Гляди, Маша!» — воскликнул он и бросился ловить проворное создание. Маша, увидев стремительное мельтешение серо-бурого потомка великих динозавров в траве, невольно вскрикнула и отпрыгнула, прижав руки к груди. Ваня, в увлеченной погоне, уже накрыл добычу ладонью, когда Машин испуганный вскрик заставил его оглянуться. Увидев ее широко раскрытые глаза и бледное лицо, он расхохотался: «Боишься? Да она же крошечная! Смотри, какая красивая!» Он осторожно поднял ящерицу, показал Маше. Та, преодолевая страх, шагнула ближе. Солнечный свет играл на чешуйках. «Правда... красивая, — прошептала она. — Но пусть идет». Ваня опустил руку, ящерица метнулась в траву и исчезла. Маша вздохнула с облегчением, а Ваня потом долго подтрунивал над ее страхом перед «дракончиками».

Однажды, в разгар такого летнего похода домой, случилось нечто. Они шли по узкой тропинке, пролегающей вдоль высокой стены из лопухов и крапивы, ведущей к старому заброшенному саду. Ваня шел чуть вперед, размахивая прутиком и что-то увлеченно рассказывая о новом тракторе в колхозе. Маша слушала, улыбаясь его пылу. Вдруг, буквально из-под самых его ног, из густой зелени у края тропы, с оглушительным, резким треском крыльев, похожим на порыв сильного ветра в паруса, вырвался фазан. Это был взрыв цвета и звука! Огромная птица в рыже-зелёных перьях метнулась прочь.

Эффект был мгновенным и невероятно смешным. Ваня, застигнутый врасплох этим внезапным фейерверком перьев и грохотом, взвизгнул не своим, тонким, перепуганным голосом и подпрыгнул вверх, как мячик, едва ли не выше собственного роста. Его руки инстинктивно взметнулись к небу, прутик полетел в кусты, а лицо исказила гримаса чистого, детского испуга. Он приземлился, спотыкаясь, и замер, широко раскрыв глаза глядя вслед удаляющейся птице, которая уже скрылась за деревьями, оставив лишь дрожащие ветки да облачко пыли.

Маша, увидев эту картину — могучего фазана и Ванину реакцию богатыря, подскочившего от страха, как котенок, — не смогла сдержаться. Сначала она фыркнула, потом засмеялась тихо, зажав рот рукой, но смех нарастал, как снежный ком. Он вырывался наружу звонкими перекатами, сотрясая ее плечи, пока она не схватилась за живот, не в силах дышать. Слезы смеха выступили у нее на глазах. «О-о-ой! Ванечка! — выдохнула она сквозь смех. — Ты... ты как подброшенный! Выше фазана прыгнул!»

Сначала Ваня смущенно покраснел до корней волос, растерянно оглядываясь. Он хотел было буркнуть что-то вроде «Да я не испугался!», но увидел Машино лицо — раскрасневшееся, сияющее от искреннего смеха. Его собственной нелепости, Машин безудержный смех и внезапно осознанный абсурд ситуации — богатырь, испугавшийся птицы, — накрыли и его волной искреннего смеха. Уголки его губ дрогнули, потом растянулись в широкую, смущенную, но уже веселую ухмылку. Он фыркнул, потом рассмеялся тихо, а потом его звонкий смех слился с Машиным — громкий, раскатистый. Он смеялся над собой, над своим испугом, над тем, как высоко он подпрыгнул, и просто потому, что смеялась она. Они стояли посреди тропы, держась друг за друга, чтобы не упасть, и их смех звенел в летнем воздухе, пугая воробьев с ближайших кустов. «Ну и птица! — сквозь смех выговаривал Ваня, вытирая ладонью глаза. — Диверсант! Подкрался тихо... Целый взвод бойцов мог перепугать!» Этот эпизод стал их тайной усмешкой на долгие дни — стоило кому-то из них крикнуть «Фазан!», как на лицах вспыхивали улыбки.

Осень одевала деревню в золото и багрянец. Шепот опавшей листвы под ногами создавал особую музыку — шуршащую, как страницы любимых книг, которые Маша читала взахлеб, сидя на пеньке во время привала. Ваня слушал, затаив дыхание, его мир расширялся через ее слова. Он мог слушать часами про пиратов, про индейцев, про далекие страны. Особенно любил приключения, а когда герой попадал в беду, Ваня вскакивал и начинал размахивать воображаемой саблей, «спасая» героя прямо посреди тропы. «Так, значит, этот злодей Базилио...» — начинал он, подражая Машиному чтению, но тут же путался в именах и сюжете, вызывая новый приступ ее доброго смеха. Иногда они собирали самые яркие листья — кленовые ладошки, резные дубовые, нежно-желтые березовые — и устраивали «выставку» на большом валуне, споря, чей лист красивее, пока ветер не разметал их сокровища.

Зима превращала тропу в поле для подвигов. Борьба с сугробами выше колен была настоящим приключением. Смех звенел, когда кто-то, чаще Ваня, пытаясь проложить «тоннель» или резко свернуть, проваливался в рыхлый снег по самую грудь, оставляя только макушку и растерянное лицо. Маша, смеясь до коликов, пыталась его вытащить, но часто сама проваливалась рядом, и тогда они барахтались в снегу, как пингвины, отряхиваясь и фыркая. И всегда рядом была крепкая рука Вани, всегда готовая вытащить, поддержать, отряхнуть снег с ее шапки или перекинуть на себя ее портфель, когда сугроб казался непреодолимым. Однажды после сильного мороза дорога превратилась в идеальную ледяную горку. Используя свои портфели как санки, они с визгом скатывались с пригорка, пока не приехал дядя Миша на тракторе (тракторист в колхозе) и не погрозил им пальцем, хотя в его глазах светилась усмешка.

Он стал ее щитом не только в снегу. Когда старшие мальчишки, словно стая нахальных ворон, обступили «отличницу» Машу, требуя списать контрольную или просто издеваясь, Ваня, меньше их ростом, но сжав кулаки и расправив плечи, встал перед ней. Его спина напряглась, как тетива лука, голос, обычно веселый, стал хриплым от ярости, но твердым и громким: «Отвалите! Она умнее всех вас вместе взятых! И я... я вас всех переломаю!» Эта детская, но абсолютная решимость, его взгляд, горящий бесстрашием, обезоружили даже задир. Насмешники, ошеломленные такой яростью от обычно добродушного Вани, отступили, бурча что-то невнятное. Маша смотрела на его взъерошенный затылок, на узловатые детские мышцы, готовые к бою, и почувствовала, как в груди распустилось что-то теплое и колючее одновременно — восхищение и страх за него. Она коснулась его рукава: «Пойдем, Ваня. Не надо. Они не стоят этого». Он обернулся, увидел ее глаза — полные тревоги и благодарности — и разжал кулаки. Молча подхватил ее портфель, тяжелый от книг. Ее рука так и легла на его рукав — легкое, доверчивое прикосновение. Он нес эту ношу до самого ее дома, чувствуя ее тепло сквозь ткань, как ношу чести, важнее любой победы в бою.

Машино терпение было безграничным, как небо над Новостроенко. У него на кухне, под убаюкивающий треск дров в печи и шипение самовара, она объясняла дроби, уравнения, превращая непокорные цифры в понятные истории: «Представляй, что это не задача про трубы, а про то, как корова поедает сено из разных стогов...». Писала для него шпаргалки — крошечные шедевры ясности и аккуратности, которые он бережно хранил, но стыдился использовать. В благодарность его руки творили чудеса для нее: чинил куклам суставы, мастерил полочки для ее сокровищ-книг, однажды смастерил из жести и проволоки подсвечник в виде цветущей яблони — неуклюжий, но такой пронзительно искренний, что он стал ее самым дорогим талисманом, стоявшим на столе рядом с книгами. Он открывал ей мир природы: как развести костер, который не задует даже степной ветер; как читать следы на снегу — тайные письма леса от зайца-беляка или осторожной лисы; как ставить силки на мышей в амбаре (хотя сама она не решалась проверять их, сердце сжималось от жалости к зверькам, и она просила Ваню отпустить пойманных). Они делились самым сокровенным в тишине у реки на закате: ее мечты о школе, где она будет сеять знания, как ее бабушка сеяла рожь; его восхищение отцом-мастером, который мог починить что угодно, и тайное увлечение звездами — далекими, холодными огнями, такими похожими, как он однажды сказал, глядя на нее пристально, на ее глаза в сумерках. Их молчание у костра было вроде слов — оно было соткано из полного понимания, доверия глубиной до дна души. Ваня мечтал, как отец, стать механиком в колхозе «Советский», оживлять железных коней, пашущих родную землю. Он мог часами рассказывать Маше о двигателях, о том, как трактор «оживает» под его руками, как будто это живое существо, а не груда металла. И Маша слушала, кивая, хотя названия деталей путались у нее в голове, но ее восхищал его пыл и уверенность, с которой он говорил о своем будущем, о их будущем, здесь, на этой земле. Их тропа, их разговоры, их смех и тишина — все это сплеталось в прочную нить, связывающую их все крепче, как корни молодых деревьев, переплетающиеся в плодородной почве детства.

И вплетались в эту нить праздники. Масленица звала к веселью: Маша азартно лепила снежки для снежного городка, а Ваня, важный и сосредоточенный, помогал старшим ставить чучело и таскал хворост для главного костра. И как же вкусны были мамины блины, которые они ели, обжигаясь, стоя на морозце! Святки наполняли воздух звоном девичьих песен и запахом молодой листвы. Маша с девчонками завивала березки, а Ваня с пацанами гонялся по лугу, стараясь успеть «украсть» девичий венок — их смех и визг сливались в одну веселую карусель. Сабантуй на лугу за селом — там Ваня, ловкий как юркий стриж, участвовал в беге в мешках, а Маша, заливаясь смехом, кричала ему вслед, подбадривая. Потом они вместе глазели на борцов, богатырей из соседних деревень, и уплетали сладкий мед. Ночь на Ивана Купалу манила к реке. С замиранием сердца, держась за руки, они пробирались сквозь кусты. Ваня, знавший каждую тропинку, показывал Маше густые заросли: «Вот тут, говорят, папоротник цветет!» А Маша, смеясь от страха и восторга, пускала свой венок с лучинкой по темной воде и следила, как далеко уплывет ее маленький огонек. Спасы — Медовый, Яблочный, Ореховый — были праздником вкуса и щедрости земли. Вместе с другими ребятишками они бегали в церковь освящать душистый мед в сотах, первые румяные яблоки (Маша всегда берегла самое красивое, чтобы положить рядом с жестяной яблоней-подсвечником) и пучки лесных орехов. А потом на берегу, вытирая липкие руки, с наслаждением грызли медовые соты или хрустели сочным яблоком, чувствуя, как хорошо жить на этой щедрой земле. Эти праздники — игры Сабантуя, блины и костры Масленицы, венки и беготня Святок, трепет купальской ночи и сладкая радость Спасов — были еще одним слоем той самой теплой, родной почвы. Почвы, где пускали корни их детские души, где крепла их дружба, впитывая вековые ритмы, запахи трав, треск костров и липкий след яблочного сока на пальцах.

Глава 3: Песня и яблоко

1968 год. Им по четырнадцать. Весна ворвалась в Новостроенко буйно и неудержимо. Река, сбросив ледяные оковы, рванула к свободе, неся мутные воды и обломки прошлогоднего камыша. Воздух звенел от птичьих песен, пьянящего запаха влажной, ожившей земли и первой зелени, пробивающейся сквозь старую траву. Школа, как и вся деревня, оживала после зимы и готовилась к смотру художественной самодеятельности, посвящённому 23‑й годовщине Великой Победы.

Актовый зал, обычно пахнущий пылью и мелом, сегодня был наполнен гулом голосов, скрипом стульев и нервной энергией. На сцене маршировали юные барабанщики, в углу репетировал хор младших классов, а у рояля суетилась учительница музыки Антонина Сергеевна, раскладывая ноты. В первом ряду, стараясь выглядеть взрослой и важной, сидела Валя. Она училась в десятом классе, была старостой и активисткой, а главное — помогала в школьном медпункте после уроков, мечтая стать врачом. Валя, высокая, с аккуратно заплетенными косами и серьезным выражением лица не по годам, сидела с блокнотом на коленях. Ее пригласили помочь организаторам смотра и посидеть в жюри «от старшеклассников». Она просматривала список выступающих, делая пометки, и изредка строго поглядывала на расшумевшихся малышей. Ее присутствие добавляло мероприятию оттенок серьезности.

Для Маши этот смотр стал настоящим испытанием. С ее чистым, прозрачным, но очень тихим голоском, ей выпало петь соло. Стоя за кулисами, она чувствовала, как волнение сжимает горло ледяным комом. Ладони стали липкими, ноги ватными, а сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь зал. Она сжимала подол своего лучшего платья — синего, в мелкий белый горошек, перешитого из маминого, — пытаясь унять дрожь в руках. Перед глазами плыли пятна. «Не могу... Не смогу...» — стучало в висках.

Ваня, вечный непоседа, которому сцена и выступления были чужды, умудрился протиснуться в первый ряд, как раз позади серьезной фигуры Вали. Он сидел, не мигая, впиваясь взглядом в кулисы, откуда должна была выйти Маша. Его кулаки были сжаты от напряжения — не за себя, а за нее. Он видел, как она бледнела, когда учительница объявляла порядок выступлений.

И вот настал ее черед. Учительница произнесла: «Мария. Песня "С чего начинается Родина"». Зал затих. Валя отложила блокнот и подняла взгляд на сцену с выражением делового интереса. Она знала Машу как тихую, старательную девочку из младших классов, но пение ее не слышала.