«Голубая вена. Крепость»

К вечеру мы привели всё в порядок.

Трупы убрали за стену, в лес, чтобы не привлекали зомби. Оружие и патроны пересчитали, разложили по ящикам, спрятали в подвал. Раненых перевязали, напоили кипятком, уложили отдыхать.

Ира вышла из подвала, держа на руках Вику, и подошла ко мне.

— Егор, — сказала она. — Ты как?

— Нормально, — ответил я.

— Не ври, — она посмотрела на меня внимательно, изучающе. — Я вижу, что ты устал.

— Я не устаю. Камень даёт мне силы.

— А морально?

Я помолчал.

— Морально — да, устал, — признался я. — Но это не важно.

— Важно, — сказала она. — Если ты устанешь морально, ты начнёшь ошибаться. А если ты начнёшь ошибаться, мы все погибнем.

— Я не ошибаюсь.

— Ты человек, Егор. Даже с камнем.

— Иногда я сомневаюсь, что я ещё человек.

Она взяла меня за руку.

— Ты человек, — сказала она. — Потому что ты чувствуешь. Потому что ты любишь. Потому что ты защищаешь.

Она поцеловала меня в щёку — быстро, но тепло — и ушла в столовую.

Я остался стоять у ворот.

Николай подошёл ко мне, опираясь на палку — он её нашёл в сарае и теперь всегда носил с собой, хотя хромал не сильно.

— Егор, — сказал он. — Я хочу тебя кое о чём спросить.

— Спрашивай.

— Ты веришь, что мы выстоим?

— Верю, — ответил я.

— Почему?

— Потому что у нас есть стены, есть оружие, есть патроны — и их достаточно. Потому что у нас есть люди, которые не сдаются. Потому что мы уже прошли через ад и остались живы.

Николай кивнул.

— Я тоже верю, — сказал он. — Но не в стены и не в оружие.

— А во что?

— В тебя, — ответил он. — Ты — наш командир. Ты — наша надежда. Если ты сломаешься, сломаемся все.

— Не сломаюсь, — сказал я.

— Знаю, — он улыбнулся. — Потому что ты упрямый.

Я усмехнулся.

— Это да.

Он похлопал меня по плечу и ушёл в столовую.

Я остался один.

В лесу темнело. Где-то там, за деревьями, пряталась «Армия». Раненая, но не сломленная. Они перегруппировывались, пересчитывали потери, ждали приказа.

Я смотрел в темноту и чувствовал, как камень внутри меня пульсирует в такт сердцу.

— Приходите, — сказал я тихо. — Я вас встречу.

Часть 10. Разговор с Верой

Поздно вечером я поднялся на вышку.

Вера сидела там, перебирая патроны. Её плечо было перевязано, но она уже не хромала и не морщилась при каждом движении. Катя сделала хорошую работу — рана была чистой, швы крепкими. Через несколько дней Вера сможет снова драться в полную силу.

— Как ты? — спросил я, садясь рядом.

— Нормально, — ответила она, не поднимая головы. — Катя сказала, что через неделю снимет швы. Кость не задета, мышцы целы. Буду как новенькая.

— Хорошо.

— Егор, — сказала она после паузы, откладывая патроны в сторону и поднимая на меня глаза. — Сколько ещё мы выдержим? Не по ресурсам — по духу.

— А что с духом?

— Люди нервничают, — ответила она. — Светлана плачет по ночам, думает, что никто не слышит. Надя замкнулась, почти не выходит из подвала. Даже Михаил — и тот начал сомневаться.

— В чём?

— В том, что мы победим.

— Мы и не победим, — сказал я. — Мы выживем. Это разные вещи.

Вера посмотрела на меня долго, пристально.

— Объясни, — сказала она.

— Победить — значит уничтожить «Армию», захватить их базу, убить Странника. Это невозможно. У нас двадцать один человек, у них — сотни. У нас одна база, у них — целая сеть лагерей.

— Тогда что значит выжить?

— Выжить — значит отбиться сегодня. И завтра. И послезавтра. Выжить — значит заставить их заплатить такую цену, чтобы они не захотели лесть к нам снова. Выжить — значит дождаться момента, когда они устанут, когда у них закончатся люди, когда Странник поймёт, что эта база— не его уровень.

— А если не поймёт?

— Если не поймёт — мы будем драться до конца.

Я помолчал.

— До последнего патрона. До последнего человека. До последнего вздоха.

Вера усмехнулась.

— Ты оптимист, — сказала она.

— Я реалист, — ответил я. — Просто я знаю, что мы можем.

— А что мы можем?

— Мы можем не сдаваться. Это уже много.

Она кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Я тебе верю.

— Спасибо.

— Не за что, — она встала, опираясь на здоровую руку. — Пойду вниз. Тебе тоже надо отдохнуть.

— Я посижу ещё немного.

— Не перетруждайся, — сказала она. — Ты нам нужен живым.

— Я живучий.

Она усмехнулась и ушла.

А я остался на вышке.

Смотрел на лес.

И ждал рассвета.

Глава 4. Голос издалека

Часть 1. Радиоперехват

Утро после первого штурма было серым и тяжёлым, как свинцовая плита, навалившаяся на плечи. Небо затянули низкие облака, из которых сочилась мелкая ледяная морось, смешанная с весенней грязью и гарью от сожжённых тел. Запах смерти стоял такой плотный, что, казалось, его можно было резать ножом. Даже ветер, который обычно разгонял эту вонь, сегодня стих, будто тоже устал после вчерашнего.

Я сидел в штабе на втором этаже, где мы оборудовали что-то вроде командного пункта. Стол, сколоченный из досок, два стула, карта на стене, несколько ящиков с патронами. Окна были заколочены, и единственный свет падал от керосиновой лампы, которую мы нашли в подвале. Она коптила, давала жёлтое, дрожащее пламя, и тени от неё прыгали по стенам, как призраки.

Передо мной на столе лежали трофейные автоматы — десять штук, которые мы собрали после боя. Я разбирал их один за другим: отщёлкивал магазин, вытаскивал затворную раму, чистил ствол от нагара и копоти. Работа была механической, почти медитативной, она помогала отвлечься от мыслей о вчерашнем — о телах, о криках, о том, как пули входят в живую плоть.

В углу комнаты Дима-механик возился с радиостанцией. Он подключил её к аккумуляторам, которые мы зарядили от солнечных панелей ещё на ферме, и теперь крутил ручки настройки, пытаясь поймать хоть какую-то волну.

Динамик шипел, иногда выдавая обрывки чужих переговоров — неразборчивых, далёких, как будто голоса доносились из другого мира.

— Есть что-нибудь? — спросил я, не поднимая головы. Голос мой прозвучал глухо, даже для самого себя.

— Шипение, — ответил Дима-механик, не оборачиваясь.

Его лысеющая макушка блестела в свете лампы. — И иногда голоса. Но очень далеко. Может, на сотню километров отсюда.

— Попробуй другую частоту.

— Пробую.

Он повернул ручку. Шипение сменилось треском, потом снова голосами — на этот раз ближе, отчётливее. Я бросил автомат и замер.

— Докладываю потери тяжёлые двадцать семь убитых, двадцать раненых нужна поддержка — говорил кто-то хриплым голосом с металлическим акцентом, похожим на тот, который бывает у людей, привыкших орать на плацу.

— Принимаю, — отвечал другой голос, спокойный, почти безэмоциональный, с лёгкой хрипотцой, которая придавала ему особую, гипнотическую убедительность.

— Держите позиции. Не лезьте на стены, не тратьте людей. Осада — наше всё. Странник будет к вечеру.

Я поднял голову.

— Странник? — переспросил я, хотя прекрасно расслышал это имя.

Оно уже успело обрасти легендами в наших разговорах, и каждый раз, когда я его слышал, внутри поднималась волна холодной ярости.

— Да, — Дима-механик повернулся ко мне. Его лицо было напряжённым, лоб наморщен. — Я слышал это имя и вчера, когда пытался настроиться на волну. И позавчера, когда они только подходили к нам. Тот самый человек? Тот, о котором ты говорил? Которого ты знаешь из прошлой жизни?

— Тот самый, — ответил я, сжимая рукоятку автомата так, что побелели костяшки пальцев.

Камень внутри меня пульсировал — не так, как при приближении зомби, а ровно, тяжело, словно второе сердце, которое знало, что враг не просто близко — он уже здесь, в эфире, в голосах его солдат.

— Он говорил про осаду, — заметил Дима-механик. — Значит, они не будут штурмовать каждый день. Будут ждать, пока у нас кончатся ресурсы.

— У нас их много, — ответил я. — Еда на месяц, патронов — на два. Воды — хватит. Мы не умрём с голоду раньше, чем они решатся на второй штурм.

— А они решатся?

— Странник — терпеливый. Он будет ждать, пока мы начнём ошибаться. Пока кто-то из нас сломается. Пока внутри возникнет раскол.

Дима-механик вздохнул.

— И что тогда?

— Тогда мы покажем, что не ломаемся.

Я подошёл к радиостанции, встал за спиной механика.

— Можешь записать их переговоры?

— Попробую. — Он нажал какую-то кнопку на старом магнитофоне, примотанном к стойке изолентой. — Это не цифра, качество будет так себе, но разобрать можно.

— Записывай всё, что сможешь. И следи за частотой. Если услышишь что-то про их планы — сразу мне.

— Понял.

Я положил руку ему на плечо.

— Ты молодец, Дима. Спасибо.

— Не за что, — ответил он, и в его голосе прозвучала усталая, но твёрдая гордость. — Я делаю то, что умею.

Я вернулся к столу, сел, взял следующий автомат. В комнате снова стало тихо, только шипение радиостанции да лязг металла о металл нарушали тишину.Но в голове у меня всё ещё звучал голос Странника. Спокойный, почти ласковый, как у человека, который уверен, что прав. Такие голоса я слышал в прошлой жизни — от проповедников, от командиров, от тех, кто вёл людей на смерть и называл это высшей целью.Я знал, чем это кончается. И я знал, что должен остановить его.

Часть 2. Голос Странника

К обеду небо окончательно затянуло тучами, и начал накрапывать мелкий дождь — холодный, весенний, с ветром, который задувал за шиворот.

Мы сидели в столовой, ели жидкую кашу с тушёнкой, и почти не разговаривали. Усталость после вчерашнего боя ещё не прошла, мышцы ныли, глаза слипались. Даже дети вели себя тихо — Настя и Павел ковыряли ложками в мисках, Соня спала на руках у Нади.

И вдруг — треск.

Он раздался снаружи, со стороны леса. Громкий, электрический, такой противный, что у меня заныли зубы. Динамик. Громкоговоритель. «Армия» установила его на дереве, метрах в двухстах от ворот, и теперь включала на полную мощность.

— Что это? — спросил Лёша, отодвигая миску.

— Слушай, — ответил я, отставляя свою кружку.

Из динамика донёсся голос. Спокойный, низкий, почти бархатный, с лёгкой хрипотцой. Голос человека, который привык говорить с толпой и знал, что его слушают.

— Внимание, защитники базы. Говорит Странник.

Я поднял голову. Олег замер с ложкой у рта. Вера опустила нож, который чистила. Катя и Марина переглянулись. Даже Николай, который обычно сохранял невозмутимость, нахмурился и отложил чётки.

— Вам нечего бояться, — продолжал голос. — Я не зверь. Я не убиваю без нужды. Я предлагаю вам мир.

— Мир? — усмехнулся Олег, но негромко, чтобы не заглушить голос. — После того, как мы положили полсотни человек, они говорят о мире?

— Тише, — сказал я. — Дай послушать.