Абиссинец 1889. Том 2

Мы двигались вдоль кромки леса еще около двух верст, останавливаясь через каждые двести саженей. Наконец наткнулись на подходящее место.

Распадок, укрытый лапами вековых деревьев, выходил к высокому обрыву над Уссури. Отсюда река просматривалась на пару верст в обе стороны. А с воды нашу стоянку было почти не разглядеть, деревья закрывали.

Я втянул волокушу в ложбину, рухнул рядом и вытащил нож.

— Слушай меня, Илька. Давай так: ты теперь голова, я руки. В здешней тайге я как слепой котенок.

— Идет, — слабо улыбнулся он. — Перво-наперво раны обиходить надо. И тебе, и мне. Поищи в низинке мох салатовый, пушистый. Он по сырым местам ковром стелется. Наши шаманы им кровь останавливают, он ранам гнить не дает. По пути живицу с пихты или сосны собери.

Мох нашелся быстро, целая полянка во влажном овражке. Там же с нескольких пихт я наскреб смолы.

Дальше требовался костер. Иначе в мокрой одежде мы быстро окочуримся и ночь не переживем, ну и тряпки, которыми сейчас раны перевязаны, простирнуть и высушить надо.

Илька накрошил берестяной трухи на плоский камень. Я перехватил нож режущей кромкой к себе и стал бить обухом по острому краю кремня. Вышло не сразу. Содрал костяшки, пока пара тусклых искр не вцепилась в труху.

Илька склонился и осторожно раздул тлеющий огонек. Вскоре в низинке уже трещал костерок, давая первое спасительное тепло.

Только теперь дошел черед до одежды. Дрожа на ветру, я стянул с себя тряпье, которым меня заматывала китайская старуха. Потом аккуратно размотал слипшиеся лоскуты на груди Ильки.

С охапкой грязных тряпок я спустился к тихой заводи. Вода была ледяная, пальцы сводило, словно в проруби. Запекшуюся кровь оттирал долго. Вернувшись к костру, развесил мокрые лоскуты на рогатинах у огня. От них сразу повалил густой пар.

Пока тряпье сохло, я занялся ранами. Размял мох в мягкую губку, обмыл порезы водой, густо замазал края тягучей живицей. Смола липла к пальцам, стягивала кожу, зато кровь понемногу унималась.

Когда лоскуты просохли, я обложил раны мхом и туго перевязался. Потом занялся Илькой. Грудь стянул ему потуже, чтобы не мог глубоко вдохнуть. Пусть лучше хватает воздух мелкими глотками, зато боль от сломанных ребер меньше будет беспокоить.

— Теперь вот что, Андрей. Поищи, где старицу затопило или низину какую. Вода там тихая должна быть. Утка сейчас гнездится. Авось кладку найдешь.

Я поднялся и побрел вдоль берега, высматривая распадки. Вскоре и впрямь набрел на глухую старицу. Половодье загнало сюда воду, да так и оставило. Течения почти не было, только тонкий ручей подпитывал заводь.

Припав к камням, я напился ледяной воды, отдающей лесом. Умыл лицо и полез в низину. Осторожно запрыгал по осоковым кочкам, пробираясь сквозь стену прошлогоднего камыша.

Илька не ошибся. Почти из-под ног вспорхнула утка. С кряканьем сорвалась с насиженного места и унеслась прочь. В гнезде, устланном серым пухом, лежали семь крупных, еще теплых яиц.

Я бережно сложил их за пазуху.

С такой ношей не побегаешь. К костру возвращался осторожно, словно нес фарфоровый сервиз. Яйца мы испекли в горячей золе, у самого края костра.

Голод они полностью не утолили, но сил немного добавили.

Сумерки уже скоро, а дел еще хватало. Сначала я натаскал сухостоя на всю ночь. Потом собрал десятка два крепких булыжников и свалил их прямо в костер. Следом наломал пихтового лапника для лежанки.

Покончив с этим, выбрался ближе к обрыву. Река отсюда просматривалась хорошо.

— Далеко видать? — крикнул Илька.

— Пару верст в обе стороны, даже чутка побольше.

— Сигнальный костер думаешь сделать?

— Надо. А то проскочат и не заметят.

На открытом месте я сложил высокий шалаш из сухого валежника. Рядом навалил гору сырого лапника. Если пламя разгорится, брошу сверху и пойдет густой дым. С палубы должны углядеть.

Солнце тем временем спряталось за сопки. От реки потянуло холодом, пробирающим до самого нутра.

— Андрей, — хрипло окликнул Илька. — Пока камни калятся, яму рой. На пол-аршина глубиной. В длину и ширину так, чтоб вдвоем лечь смогли.

Копать одним ножом да палками, то еще удовольствие. Но почва оказалась песчаная, под мхом мягкая, так что управился быстрее, чем думал.

— Теперь булыжники выкатывай и на дно клади, — просипел Илька. — Плотно. Один к одному. Потом землей да песком засыпь. Слой в ладонь, не меньше, иначе бока прожжем.

Я разложил раскаленные камни, засыпал землей. Снизу сразу пошел жар, как от печи. Сверху лег лапник в три слоя. Его я заготовил с запасом, чтобы и укрыться хватило.

Стоило нам забраться в яму, холод начал отступать. Горячая земля грела спину. Густой запах нагретой хвои кружил голову и клонил в сон.

Но спать приходилось вполглаза, по очереди. Нужно было слушать реку и не дай Бог не пропустить судно.

Утро выдалось зябким и промозглым. Над разливом Уссури стоял плотный туман, напрочь скрывший противоположный берег. Я сидел у костра, подламывая мелкий сушняк и бросая в огонь.

Сырой воздух далеко разносил любой шорох над водой. Потому сквозь ровный шум реки я отчетливо уловил посторонний звук парохода.

Я выхватил из костра пылающую ветку и помчался через кусты к самому краю обрыва.

Белесый туман над рекой как раз начал расползаться. И я увидел его. Крупный колесный пароход уверенно молотил мутную воду Уссури, двигаясь по течению.

Я ткнул горящую ветку в сухой валежник. Дождался, пока полыхнет, и навалил сверху гору сырого лапника. Через минуту густой белый столб поднялся в небо.

Скинув свой зипун, я выскочил на самый урез обрыва и замахал им над головой.

— Эй! Сюда! На помощь! — заорал я, срывая голос на холодном ветру.

Пароход шел мимо. На палубе мелькали темные фигуры, но никто не смотрел в сторону тайги. Судно неумолимо проходило ниже нашего распадка, оставляя за кормой бурлящую пену.

Я продолжал орать, пока голос не сорвался в хрип.

Неужели белый дым слился с туманом? Расстояние росло. Пароход уже ушел саженей на сто вниз по течению. Я обессиленно рухнул на колени, понимая, что придется ждать следующего.

И вдруг над рекой раздался протяжный гудок.

Колеса стали замедлять ход, вспенивая плицами мутную воду. Судно пошло по дуге, медленно разворачиваясь к нашему берегу.

— Илька! Они нас заметили! Сюда идут! — крикнул я сорванным голосом.

С парохода кто-то закричал, но слов я пока не разобрал.

Плицы заработали в реверс, гася ход. Пароход замер саженях в двадцати от берега, борясь с течением Уссури.

На его темном борту я прочитал крупную надпись:

«Сунгача».