Абиссинец 1889. Том 2

Сергей Насоновский, Сергей Щербатых

Абиссинец 1889. Том 2

Глава 1. Деревня хунхузов

Лежа в полумраке сарая, куда меня забросили хунхузы, решив заработать серебра на моей тушке, я размышлял.

Что-то слишком часто я оказываюсь в подобных ситуациях, вроде бы совсем недавно французы готовились вздернуть меня на рее «Метеора», и думалось, что, попав на Родину, я от всего этого оказался далеко.

А вот поди ж ты! Здесь на окраине империи спокойствием тоже не пахнет. Хоть дядя Аркадий меня о том и предупреждал, но столкнувшись со всем этим лично, начинаю понимать, куда меня занесло.

И все же сейчас я воспринимал свое положение спокойнее, чем тогда, в Абиссинии. Не от того, что жить расхотелось. Жить я как раз хотел, и до старости дотянуть тоже был не против. Просто связь с Добрецовым стала проявляться сильнее. Его опыт из будущего не просто всплывал в голове, он менял меня самого. Давал навыки, знание, выдержку, да много еще чего. До обстрела форта Новой Москвы я был одним человеком. Теперь стал другим. Кем именно, черт его знает, время покажет.

Мысли мои прервала головная боль, я прокашлялся, попытался перевернуться на бок. Очень хотелось пить, прям чертовски пересохло в горле.

Порезы, что оставил мне Чжан Фэн, вместе с ушибами ныли и саднили. Садист этот поиздевался знатно.

Приоткрыв глаза, я осмотрел себя. Грязные подранные штаны, рубаха не лучше. Ноги босые, замерзли уже порядком. У стены сидел Илька. Такой же разутый и ободранный, с багровыми отеками на скуластом лице. Грудь у него была перетянута каким-то тряпьем.

Ощупал себя и понял, что хунхузы все же удосужились меня перевязать. Повязки были на голове, груди и правой ноге. Воняло от них знатно, карболкой, кажется, с камфорой вперемешку.

Заметив, что я очнулся, Илька подался вперед. Разбитые губы метиса растянулись в улыбке.

— Очухался, Андрей, слава духам, — выдохнул он. — Три дня без памяти валяешься. Я уж думал, к праотцам собрался.

Я сглотнул вязкую слюну и сипло спросил:

— С катера... кто-нибудь кроме нас жив остался?

Улыбка сошла с лица парня.

— Никого, Андрей. Все погибли. Кого в бою посекли, кого после добили. А уж когда в эту деревню приволокли, то еще и издевались.

Перед глазами всплыло лицо матроса Мишки Лосева, на котором Чжан Фэн вымещал ярость перед тем, как приняться за меня.

— Храни Господь их души, — я попытался перекреститься, но руку резануло болью там, где был порез.

— Да чтоб тебя, — выругался я. — Что это за дрянью нас намазали? Карболкой несет за версту.

— Не, Андрей, тут другое. Старуха ихняя, Линь ее зовут, зелье какое-то мешает. Карболку туда, видать, тоже добавляет. Я знаю такую мазь: медвежий жир, красная смола и, кажется, змеиный корень. Ранам гноиться не дает. Только странно, что ее на нас тратить стали. Да и старую Линь, целительницу, специально притащили.

— Специально для нас?

— Угу. Она далеко отсюда живет, я про нее от стариков слыхал. Чтобы тебя выходить ее и притащили. А еще, когда она тебе раны обрабатывала, амбой звала. Говорила, дух в тебе не человеческий, а звериный.

— Что за бред, Илька? Какой еще звериный? И ты разве по-ихнему разумеешь?

Я закашлялся.

— Немного. У нас в стойбище на зимовке и китайцы останавливались, и корейцы. Тут мы на всех языках помаленьку говорим. Но я сам видел тебя в бою на катере. Со старухой, знаешь ли, согласен. Ты будто зверь дрался. Почитай, четырнадцать хунхузов на тот свет спровадил. В деревне их родня теперь твоей смерти хочет. Если б не лаода, тебя бы уже на ремни порезали.

Он помолчал и спросил тише:

— Где ты так выучился тесаком махать да стрелять, почитай, не целясь? Не видывал такого никогда.

— Батя мой, царствие ему небесное с малых лет учил.

— Угу, угу, — кивнул Илька, чуть прищурив раскосые глаза.

Снаружи раздались тяжелые шаги и злые выкрики. Там начинался спор. Странно, но я и вправду понимал почти все, о чем они говорят. Похоже, знания Добрецова опять делали свое дело.

По голосу я узнал Чжан Фэна. Здоровяк требовал у охраны выдать ему маоцзы, чтобы взыскать долг крови за убитого племянника.

Звякнул железный засов, створка со скрипом распахнулась. Но вместо мстительного бандита на пороге показалась старая Линь, сгорбленная китаянка с морщинистым лицом. Увидев, что я открыл глаза, она ойкнула и визгливо крикнула охраннику:

— Маоцзы очнулся! Передай лаода, маоцзы пришел в себя!

Шаркая ногами, бабка подошла ко мне, зацокала языком и споро принялась менять повязки, обрабатывая раны новой порцией своей вонючей мази. Закончив, так же быстро удалилась.

Как только дверь закрылась, я подполз ближе к Ильке.

— Ну что, братка, хорош прохлаждаться. Надо думать, как отсюда уходить.

— Тише ты, — зашептал он. — Там за стенкой еще сарай пристроен. Сегодня ночью туда двоих кинули, то ли старатели, то ли варнаки какие. Хунхузы их с золотишком в тайге сцапали. Было трое, но ночью одного прирезали. Для сговорчивости наверно.

Илька подался чуть вперед, понизил голос:

— Так вот, те двое от страха теперь на все пойдут, лишь бы шкуру свою спасти. Так что тсс...

Я не успел переварить его слова, как засов снова лязгнул. На пороге появился давешний щуплый толмач в сопровождении двух хунхузов. Меня подхватили под руки и потащили на свежий воздух.

Первым делом я наткнулся взглядом на Чжан Фэна. Здоровяк стоял шагах в десяти, скрестив руки на груди. Поймав мой взгляд, он медленно провел большим пальцем по горлу. Морда у него и без того была не дружелюбная, а сейчас ее еще и перекосило. Толмач визгливо ругнулся на него, пригрозил гневом лаода. Чжан Фэн сплюнул себе под ноги и пошел прочь.

Пока конвой толкал меня в спину, я примечал, что и как здесь устроено. Деревня хунхузов пряталась на дне глухого распадка. Десяток низких полуземлянок и фанз с дерновыми крышами сливались с тайгой. У костра сидели китайцы и провожали меня ненавистными взглядами. Каждый, похоже, уже знал, сколько их соплеменников недавно погибло от моей руки.

Меня втолкнули в просторную фанзу. На шкурах восседал старый лаода с костяной трубкой. На низком столике перед ним лежали мои документы и рапорт капитана Шестакова.

— Мы знать, кто ты такой, Громов, — усмехнулся толмач. — Ты идти в станица Лончаково. К свой крестный, Кравцов. Хороший станица. Богатый.

Он придвинул ко мне склянку с чернилами и перо.

— Ты сейчас сидеть и писать письмо для свой крестный. Если напишешь хорошо, поживешь еще и добра наживешь. Так у вас говорить?

Толмач растянулся в ехидной улыбке.

Я попытался переварить ситуацию. Выходило, эти паразиты хотят отправить письмо Степану Анисимовичу и потребовать выкуп. Но крестный ни сном ни духом не знал, что я вообще где-то в этих краях. Мы с ним даже не виделись ни разу в жизни. О моем рождении батя ему, конечно, писал, но сколько лет назад это было, уж и не сосчитать.

Нет, писать было нельзя. Да и в то, что письмо спасет мне жизнь, я не верил. Я потянулся к чернилам и рухнул прямо на стол, опрокинув склянку. Чернила растеклись по листу. Я как смог, сымитировал обморок: обмяк, дыхание почти остановил, тело стало ватным.

На секунду все замолкли. Потом закричал старый лаода, но я понял лишь часть его слов.

— Где старуха?! — чеканил главарь. — Скажи этой черепахе: если маоцзы не сможет стоять на ногах через два дня, я закопаю ее по пояс в тайге рядом с муравейником. А рядом к деревьям привяжу ее сына, невестку и всех внуков, чтобы глядели, как ее жрут заживо. Так и передай!

Меня подхватили и поволокли обратно в сарай. Вскоре туда влетела старая Линь. От ее недавнего спокойствия не осталось и следа. Бабку трясло от страха. Она рухнула передо мной на колени и, всхлипывая, принялась хлопотать.

Лечение больше походило на пытку. Запуганная до смерти, бабка уже меня не жалела. Снова сдирала присохшие тряпки, сыпала в глубокие порезы какой-то порошок. Как потом сказал Илька, это был перетертый сухой мох. Потом опять пошли вонючие мази и ее сердитое бормотание.

Закончив со мной, она переключилась на Ильку. Я лишь частично понимал ее брюзжание.

Потом она притащила горшок с бульоном и деревянной ложкой стала вливать мне его в рот, придерживая голову. От горячего наваристого бульона сил и правда прибавилось.

— После обеда сварю вам еще, — сказала она, скорее Ильке, потому что я по-прежнему изображал беспамятного.

И не обманула. После полудня охранник просунул в приоткрытую дверь две миски с дымящимся варевом.

— Глухарь, — тихо хрипнул Илька, принюхиваясь. — С можжевеловыми ягодами. Хунхузы такой суп любят.

В этот раз я приподнялся, и вместе с Илькой мы выхлебали все до последней капли. Потом я осторожно потянулся, проверяя тело. Раны еще саднили, но жить можно.

— Добре, со мной все понятно, — произнес я негромко. — Меня как бычка на заклание готовят. А к тебе у них какой интерес?

— Прав ты, Андрей, взять с меня нечего, — вздохнул Илька. — Стойбище наше крохотное, денег у родичей отроду не водилось. Родня моя: дед-шаман да сестренка малая. Вот я и подался к купцу приработать. Надо же сестре на приданое собирать, да и ружье себе хотел.

Он помолчал, глядя в пол.

— Думаю, меня не прибили, чтобы в случае чего на твоих глазах прирезать. Или убивать медленно, чтобы ты посговорчивее стал. Вот увидишь, если упрямиться начнешь, они станут от меня по куску отрезать. Они в этом деле толк знают.

Тишину после этих слов нарушил глухой стук в стену.

— Эге, слыхал, по-русски баете. Стало быть, наши, — раздался сквозь щели хриплый простуженный голос. — Эй, хлопцы, чего заглохли?

Илька замер. Я тоже сразу понял, что нас слушали.

— Да не прячьтесь вы эвон там, — насмешливо продолжил невидимый сосед.

— Слыхали мы уж, чё вы по нашему толкуете!

За стеной раздался сухой лающий смешок, больше похожий на кашель.

— Да ладно вам, будет уже. Мы ж теперь одним миром мазаны. Малой, который Илька, я за тобой почитай с самой ночи пригляд держу. А ну-ка присмотрись сюды, ближе к углу.

Илька вопросительно глянул на меня и, дождавшись кивка, осторожно пододвинулся к указанному месту. В узкой щели между тускло блеснул глаз.

— Ну шо, считай, познакомилися, — удовлетворенно хмыкнул голос. — А второй чего сидит, будто маку объелся? Ты, казачок, который. Как у вас там? Здорово дневали, Андрей, что ли?

Не дожидаясь ответа, невидимый наблюдатель продолжил:

— Ты, значит, узкоглазых энтих знатно проредил. А с виду и не скажешь: сухоребрый какой-то, кожа да кости. Ладно, давай чин по чину. Гаврилой меня звать, с Вятки я. Для вас можно просто Сипа. Со мной тут Яшка кукует, для вас просто Ягель, он з Тамбовских будет. Но когда это было, почитай, все мы тут уже местные. Ну и за вас теперь тоже знаем маленько.

— Мы тут с Яшкою кумекаем, чё вы в бега удариться хочите, — как ни в чем не бывало продолжил сосед.

Илька нахмурился:

— Ты, Сипа, думать можешь что угодно, то не возбраняется. Только мы с тобой не одним миром мазаны. Ваши каторжные прошлой зимой на наше стойбище налетели, выждав, когда охотники в тайгу уйдут. Рассказать, что они там творили, или сам догадаешься? А теперь ты мне брататься предлагаешь?

Сипа словам Ильки внимания не придал.

— Та погоди ты кипятиться, малой. Мы с приисков, свою каторгу честь по чести отбыли и должок закрыли. Почитай, уже как два года вольные. Рыжье в тайге моем да продаем, а на стойбища мирные сроду не хаживали. Так што не ставь нас в одну упряжь с теми душегубами, што вам жизнь попортили. Ты лучше сейчас глянь, дела у тебя, да и у меня худые. Сам знаешь, чего стоит жизнь твоя нынче. Видел, как эти нелюди уши отрезают?

Он кашлянул и продолжил уже тише:

— Да и товарищу твоему тоже придется несладко, как тольки за него выкуп ляжет. Шо с выкупом, шо без выкупу, один хрен дорога вам на тот свет прописана. Только сперва в кандалах на прииске кайлом помашете, золотишко помоете. А как мухи белые полетят, если доживете, конечно, всех под нож. Им зимой лишние рты кормить не с руки.

Я понимал, что этот варнак прав. Примерно то же самое и сам предполагал.

— Ну чё, продолжим нашу сходку обездоленных? — снова заскрипел за стеной смех Сипы.

Я медленно выдохнул:

— Ты, Сипа, раз уж голова работает, говори по делу. Что предлагаешь?

За стеной на секунду повисла тишина. Потом каторжник тихо загоготал, хлопнув ладонью по дереву.

— Ягель, ты чуешь? — сквозь кашель выдавил он. — А хлопчик этот не прост, ой не прост.

Отсмеявшись, Сипа резко сменил тон:

— Казачок, вижу, ты с характером будешь. Но пыл-то свой поубавь. Нам теперя вместе кумекать надо, как на тот берег перебираться. Мы в этих местах все тайные тропы знаем, да только нужно сперва на них выскочить. А если я правильно слыхал, стреляешь ты хорошо и в деле этом дюже пригодиться можешь.

Я молча отломил щепку от доски, кивнул Ильке в дальний угол и, выровняв место на земле, начертал корявые буквы: «Что думаешь?»

— Э, вы чё там творите? План какой малюете? — тут же раздался голос Сипы, и он снова хрипло заржал.

Илька перехватил у меня щепу и, кусая разбитые губы, торопливо вывел на песке: «Сдадут».

Я задумался, а Сипа, словно почуяв наши сомнения, стал выкладывать козыри:

— Я ж чую, робяты, чё вы там мнетесь. Эти манзы косоглазые в нашем каземате бочки старые хранят. По запаху чую, рыбу в них на зиму солят. Так мой Яшка парень рукастый. От тех бочек обруч железный оторвал, об угловой валун до блеска обстрогал да кончик в щели загнул. Выдра знатная вышла! Как время придет, он аккурат железку меж косяком просунет, занозу наружную подтолкнет да засов скинет. Ну и заточку мы из остатка полосы сварганили. Так что ключик и оружие какое-никакое имеются. Но главное даже не в том. Вы на себя посмотрите. Два живых покойника, в одних портках. Кто из вас на весла сядет? На реке течение бешеное, а вы з отбитой грудиной и полсотни саженей не выгребете. А по тайге босиком пойдете? До первых камней? А мой Яшка здоровый, как тот лось. Он один лодку вытянет. Да и обувку, где манзы прячут, мы приметили.

Довод был верным. С переломанными ребрами Ильки и моими ранами грести мы нормально не сможем.

Я подошел вплотную к щели и тихо спросил:

— Мягко стелешь, Сипа. Но на кой тебе тащить с собой двух калек? В случае погони мы ж для вас обузой станем.

За стеной одобрительно хмыкнули, явно оценив прямоту.

— Мы народ простой, Андрей. Нам рыжье нужно или на крайний случай серебро. Судя по тому, что манзы тебя для выкупа держат, за тебя богато дают. Глядишь, у твоей станице мы как-нибудь за твое спасение тоже получим. Как думаешь, казачок? Нам медали не нужны. Нам бы так, чтобы было на чё зиму в тепле прожить. Ну, ударим по рукам али как?

Мне все было понятно. Люди, движимые выгодой, в таких делах часто надежнее тех, кто внезапно предлагает помощь бескорыстно. Я обернулся к Ильке. Тот молчал, но по лицу его видел: веры каторжникам у него нет. Других вариантов, впрочем, не имелось и я ответил:

— По рукам, Гаврила.

— Ну, коли сговорились, слушай сюда, казак, и товарищу своему растолкуй, — Сипа притиснулся к самой щели, и шепот его стал похож на шуршание сухой травы. — Бежать будем в самую глухую пору, перед зарей, когда манзы спать крепко будут. Щасз сидим тихо, как мыши в подполе.

— Охрана и собаки? — тихо спросил я.

— Собак у манз всего две, волкодавы лохматые. Они их у фанзы на привязи держат, чтоб чужие не совались. Как вам вечернюю баланду принесут, мясо с костями не жрите. Нас-то мясом не потчуют. Все подчистую сныкайте. Кобелям под нос бросить нужно будет и пока те жрать будут, мы и проскочим.

— А лодки? — спросил я и покосился на свои босые пятки. — И обувь?

— Обувку нашу и вашу, с одежей, они в сарай возле кухни свалили. То я днем видал. Туда бы Ильку надо направить. У него шаг тихий должен быть.

Я посмотрел на Ильку. Он держался, но сломанные ребра давали о себе знать. Поняв мой немой вопрос, парень пожал плечами.

— План верный, Сипа, — негромко произнес я. — Только в тишине у Ильки сейчас может не получиться. Он крепкий, но ребра поломаны. Не до беготни ему теперь.

За стеной понимающе хмыкнули.

— А на этот случай пусть Илька у бабки, шо вам лекарства мажет, настойку цаоу выпросит. Для тебя, мол, от боли спать мочи нет. Корень у них такой, ядовитый. Манзы его на спирту костоправам варят. От цаоу любая боль враз немеет, кости будто примораживает. Будет Илька бегать да горя не знать.

Сипа на секунду затих, потом продолжил:

— Дальше на бате пойдем. Лодка у них такая долбленая, здоровая. Мы приметили, они ее недалече прячут, в заводи камышовой, надо только вытащить. Яшка на весла сядет, да я ему подмогну. Сначала по течению пойдем, а там уже к нашему берегу потянем.

Да еще, глядишь удастся один карабин раздобыть. Так што ты, казачок, на корме сядешь, коль стреляешь хорошо. Будешь назад поглядывать, чтоб спину прикрывать, уразумел?

— Все у тебя складно, Сипа, — негромко ответил я. — Только с охраной не ясно. Слишком много всего на удачу.

За стеной раздался сиплый смешок.

— С охраной разберемся, не бойся. Ночью один стражник остается, он у костра греется. Вот его Яшка тихонько прирежет, а карабинчик приберет. Без фарта, казачок, нам тут правда не обойтись. Так што будем выбираться и надеяться на удачу.

Я прикрыл глаза, обдумывая услышанное, понимая, что план Сипы держится на соплях, но выбор черт возьми и правда не было.

— Добре, — глухо сказал я. — Других вариантов все равно нет. Станем пробовать.

Спустя час засов на дверях сарая тяжело заскрипел. На пороге возникла сгорбленная фигура китайской бабки. В руках у нее было чистое сукно и склянка с вонючей мазью. Следом охранник занес миски с супом, поставил подле нас и остался на пороге.

Старуха молча опустилась на корточки сперва возле меня, меняя тряпки на ранах, потом пересела к Ильке. Он тихо зашипел, когда ее пальцы коснулись ребер. Караульный отвернулся к костру, и Илька, едва шевеля губами, попросил настойку цаоу. Для меня, чтобы опять от боли в беспамятство не провалился, а то бандиты с нее же и спросят.

Бабка недовольно фыркнула, прервав его на полуслове. Потом что-то отрывисто забормотала, качая головой. Смысл я понял сразу: настойки мало, да и нам такое не положено.

Я чуть подвинулся и негромко сказал:

— Илька, переведи ей. Скажи, что без нее опять свалюсь от боли, а муравейников в тайге много. Она поймет.

Илька удивленно вскинул брови, но тут же перевел.

Взгляд бабки изменился мгновенно. Руки задрожали. Старуха резко поднялась, сердито прошамкала что-то себе под нос, подхватила снадобья и спешно вышла.

Мы с Илькой переглянулись. Ночь предстояла не из легких. Без этой настойки Ильке будет совсем худо, а побег превратится в чистую авантюру.

Прошло около двух часов. Уже стемнело, когда у двери снова послышались шаги. Старуха вернулась и сердито объясняла караульному, что у нее приказ лаоды выходить нас, потому раны надо обработать на ночь.

Хунхуз нехотя уступил. Засов отодвинулся, бабка вошла. Прошла мимо Ильки, не взглянув на него, опустилась рядом со мной, будто поправляет повязку. Широкие рукава коснулись земли.

Едва заметным движением она вытащила из складок одежды маленькую склянку и сунула мне в руку. Через пару минут уже выходила, оставляя нас одних.

Я протянул склянку Ильке. Если это и правда сильное обезболивающее, то у нас появился шанс спастись.

Глава 2. Побег из импаня

Ожидание было долгим. Ночью похолодало, несмотря на май, тайга как-никак. Если днем солнце уже грело, то ночью сырость и холод в этом распадке пробирал до костей.

Я осторожно придвинулся к стене, через которую мы переговаривались с Сипой, и тихо поскреб ногтем по доске.

— Сипа, спишь там? — едва слышно позвал я.

За стеной зашуршали.

— Який там сон, казачок. Околеть можно, чуть дуба не дали, — просипел он. — Шо у вас?

— Бабка зелье все-таки принесла. Цаоу, кажись, — шепнул я.

Повисла пауза, а потом раздался шепот Богдана:

— Ты погодь радоваться, казачок. Манзы народ хитрющий. Может, старая вам яду какого подсунула. Ну-ка, поднеси сюда. Понюхать трэба. Оно вонючее, я зараз пойму.

Я вытащил деревянную пробку из склянки, из нее тут же пахнуло спиртом и резкой травяной горечью.

— Нюхай. Как по мне, мерзость какая-то.

Подставил горлышко к щели. Сипа шумно вдохнул раз, потом еще.

— Ты гляди-ка, не объегорила старая, — воодушевился он. — Вот те крест, Андрюха, це воно и есть. Но пить все одно не спешите. Ты плесни чутка Ильке на ушиб. Ежели то цаоу, он вмиг скакать будет, яки русак.

— Илька, давай.

Метис молча вытянул ногу с воспаленным кровоподтеком. Я капнул из бутылки прямо на ушиб и растер ладонью. Прошла минута, другая. Илька удивленно глянул на ногу, потом на меня.

— Не болит, Андрюха. Совсем не болит.

Я снова прильнул к щели.

— Работает, Сипа, будто заморозило.

— То-то же, — едва слышно просипел Богдан. — Зараз ждем. Когда Яша засов ковырять начнет, я дам знать. Тогда отмерь Ильке пять капель прямиком в горло. Больше не лей, а то сердце екнет. Все, ховайтесь покуда.

За стеной послышалась возня. Потом Сипа добавил:

— Постучу два раза, як время приде.

Я подобрался к стене, выходившей во двор, и приник глазом к расщелине. У тлеющего костра сидел один хунхуз, кутался в стеганую телогрейку и прихлебывал что-то из деревянной плошки. На коленях у него тускло поблескивал ствол старой берданки.

«Оружие у этих бандитов, похоже, сплошь трофейное. Эх, а как жаль своих винтовок с канонерки… Ну да теперь не до жиру».

Время тянулось очень медленно. И наконец дождались, по стене глухо стукнули два раза.

— Илька, пора, рот разевай!

Я зажал край горлышка пальцем и сцедил ему примерно пять капель настойки. Он покатал их на языке, сглотнул и замер.

— Ну? Как?

— Работает, кажись. Боль уходит помаленьку. — Илька глубоко вдохнул. — И дышать стало легче. Готов я, Андрей, готов!

Снаружи раздался тихий царапающий звук металла. Следом лязгнул отодвигаемый засов. Дверь соседнего сарая чуть скрипнула. Этот звук услышал не только я.

Смотрю в щель и вижу, как хунхуз у костра подымается, берет берданку и осторожно двигается в сторону сараев.

Что происходит у соседней двери, я видеть не мог, но по звуку понял, что хунхуза вырубили и затащили внутрь. Яшка сработал как надо. Китаец не успел ни вскрикнуть, ни поднять тревогу.

Через пару секунд засов на нашей двери скользнул в сторону. Створка отворилась, и Илька бесшумно метнулся к кухне. Гольд двигался мягко, словно тень.

Я стоял у приоткрытой двери рядом с Сипой и смотрел, как на пути Ильки поднялись два огромных волкодава. Цепи брякнули металлом. Илька бросил им куски мяса, что мы еще вечером выловили из своей похлебки.

Один пес жадно вцепился в приманку. Второй подачку проигнорировал, прижал уши и оскалился. Пока только глухо рычал, но, если бы эта тварь зашлась лаем, нам всем была бы крышка.

Илька не отступил. Чуть присел, медленно подался навстречу собаке, растопырил пальцы, словно когти, и издал странный звук, похожий одновременно на шипение и волчий рык. Матерый волкодав продержался еще пару мгновений, потом вдруг заскулил, попятился и скрылся в будке.

Через пару минут Илька вернулся и бросил на холодную землю четыре пары чужих сапог. Мы торопливо натянули их. Мне достались на размер, а то и на два больше. Хорошо, у старухи-лекарки удалось умыкнуть тряпок. Намотал их на ноги, иначе далеко бы не ушел.

Едва мы углубились в кустарник, как прям передо мной из темноты вырос маньчжур. Думать и анализировать времени не было, пришлось действовать сходу.

Я выбросил правую руку вперед, вбив костяшки в кадык. Хунхуз захрипел, схватился за горло. Еще для верности пробил ему двойку в живот, и тот стал заваливаться на землю.

Яшка, оказавшийся рядом, ударил ногой по голове, прилетело ему не хило. Может, очухается, а может, и нет.

Я быстро обшарил хунхуза и поднял с земли однозарядный Маузер, как мне подсказала память Добрецова. Вот с патронами была труба, всего один в стволе и три в кармане.

— Ну ты дал, — прошипел Сипа, хватая меня за плечо. — Давай бежим уже. Ничего у него боле нет.

За спиной, со стороны костра, раздался крик. Похоже, кто-то наткнулся на тело хунхуза в сарае. Форы по времени у нас почти не осталось.

Мы рванули сквозь кусты к реке, и кто на заднице, кто кубарем скатились по скользкому глинистому обрыву к привязанным на берегу оморочкам.

Яшка бросился к ближайшей лодке и навалился на нее всем весом, пытаясь столкнуть в воду. Но, как назло, вытащили их на берег почти целиком. Я смотрел на верх и уже скоро на краю обрыва мелькнули первые силуэты хунхузов. Не дураки, поняли, куда мы рвемся, и уже орали остальным. Минута-другая, и тут будет вся банда.