Сердце-вещун

Игорь Иванович обессиленно опустился на скамейку у ограды:

– Так что же вы молчали? Почему не позвонили?!

– Миша не велел. Он ведь не сразу умер. В больнице еще сутки жил. Я с ним до конца была. – Люся опять всхлипнула. – Так он строго-настрого наказал не звонить тебе, не тревожить.

– Да почему?!

– У Иваныча, говорит, сердце больное. Ему волноваться нельзя. Беспокоился.

Головин зачерпнул снега, отер лицо.

– Надо было позвонить. Надо было…

Люська осторожно присела рядом.

– Ты не думай, Игорь Иванович, мы Мишу по-людски похоронили, как положено. – Она вроде как оправдывалась. – Церкви-то у нас, сам знаешь, нет, так Саврасиха всю ночь над ним Псалтырь читала. Подкосила ее Мишина смерть. – Люська сокрушенно покачала головой. – Они ж если когда и ругались, так это так… шутейно. Любила она его. Своих-то детей Бог не дал, так она его, точно сына родного… А как схоронили Мишу – совсем сдала, старая. Забегаю к ней после работы, приглядываю. Миши нет, вот и некому.

– А Вова? Вова как?

– Лиходей-то? Вот уж с кем натерпелись! Он ведь как узнал, что Миша помер от отравы его, так мы думали, умом тронется. Уж как кричал да бился! Сестра его боялась одного дома оставлять: как бы чего не сделал над собой. Осиротел он без Миши. Че уж говорить? Осиротел. За ним ведь, как за дитем неразумным, догляд нужен. Они ж с Мишей были как ниточка с иголочкой. Каково Вовке теперь без него?

Головин достал из кармана пузырек, закинул под язык таблетку.

– Люд, а у тебя ключи есть от Мишиного дома?

– Зачем тебе?

– На память хочу что-нибудь взять. Можно?

– С собой у меня ключи, Игорь Иванович, – почему-то обрадовалась Люська.

Пробравшись к крыльцу по серому ноздреватому снегу, они обнаружили, что замок сорван. В доме кто-то основательно похозяйничал. Люська первым делом сунулась к ящичку с документами. Орденская книжка лежала в стопке бумаг. Сам орден пропал.

– Сволота! – выругался Головин.

– Это не наши! – дернула головой Люська. – Наши не могли. Залетные, видать.

В доме было пусто, холодно и неприютно. Кое-что из вещей, как водится, разобрали на память деревенские. На столе Головин заметил дембельский альбом. Смахнув пыль, раскрыл. С фотографии на него смотрел непривычно серьезный, совсем еще юный Мишка. В новенькой форме, с автоматом на груди, рядом знамя части. Фотография с присяги.

– Я возьму, Люсь?.. – спросил он осипшим голосом.

– Бери, Игорь Иваныч, бери.

Он последний раз окинул взглядом холостяцкое жилье своего товарища. Задержавшись в дверях, погладил дверной косяк – попрощался.

Вышли во двор.

– Айда, Игорь Иванович, ко мне, – предложила Люська. – Помянем Мишу. Да и ночевать у меня оставайся. Чего ты один в нетопленой избе будешь? – Она с беспокойством поглядывала на бледного, осунувшегося соседа. – Гляжу, лихостит[2] тебя?

– Пойдем. Помянем. Только сначала на кладбище сходим. А ночевать не останусь. Домой поеду.

* * *

Как Люська ни уговаривала, ночевать Головин так и не остался. Отправился домой на последней электричке. Людмила велела сыну его проводить: очень уж неважно Игорь Иванович выглядел.

До станции шли молча. Митька простуженно шмыгал носом. Подоспели вовремя: вдалеке как раз показались огни электропоезда.

Головин протянул руку:

– Ну что, Митя? Прощай. Слушайся мать. Ей, сам знаешь, нелегко. Один ты у нее теперь.

– До свидания, Игорь Иванович.

Митька по-мужски крепко тряхнул его руку в ответ.

– Как поступать соберешься – звони. Чем смогу – помогу. Телефон мой у мамы есть.

– Спасибо, – смущенно ответил Митька.

– Ну, бывай.

Головин взялся за поручни. Пройдя в вагон и сев у окна, вгляделся в темное стекло. На пустом перроне одиноко маячила щуплая фигурка. Митька не уходил. В тусклом фонарном свете было видно, как он зябко ежился и поджимал ноги в худых ботинках. Вот так же совсем еще недавно Головина провожал Михаил. Электричка тронулась. Митька, сделав несколько шагов, вдруг сдернул с себя шапку и, сжав ее в кулаке, вскинул над головой. Порывистый жест был до боли знаком. Игорь Иванович глухо застонал.

* * *

Приникнув лбом к холодному стеклу, Головин безучастно смотрел в окно вагона. Мимо проносились серые полустанки, заброшенные избы с заколоченными крест-накрест окнами, покосившиеся электрические столбы. Вдали, на фоне белеющего в полях снега, неприкаянно торчали черные скелеты деревьев.

Глядя на эту сирость и бесприютность, Игорь Иванович вспомнил рассказ Михаила о том, как умирала его мать. Она последние полгода лежачая была, не вставала совсем. Мишка сам за ней ухаживал, никого не подпускал. Последние несколько суток, перед смертью, не отходил от нее. Рассказывал, что мать несколько раз вытягивалась уже. Тогда он усаживал ее в постели, обнимал со спины и держал. Прижмет – и держит. Не отпускал. Туда не отпускал!.. И так несколько раз. А она, удивлялся Мишка, маленькая, легонькая – как ребенок. Посидит он с матерью – она вроде ровнее задышит. А в последнюю ночь сморило его. Под утро очнулся, а она уж неживая. Михаил простить себе не мог, что не выдержал, задремал. Верил, что, не усни он тогда, жила бы мать.

Вспомнил Игорь Иванович эту историю, и так горько на душе стало! Горько, что не случилось ему быть рядом с Мишкой в последний его час. Обнял бы, прижал к себе – глядишь, и не отпустил бы. Удержал.

На одной из станций в вагон с шумом и хохотом ввалилась молодежь. Улюлюкая, перекрикиваясь и не обращая внимания на невольно напрягшихся пассажиров, компания с ходу облепила несколько лавок. У одного из ребят, в яркой нелепой шапке с помпоном, через плечо висела гитара. Девчонки, умостившиеся на коленях своих ухажеров, наперебой принялись просить его сыграть. Гитарист что-то им отвечал. Те закатывались от хохота, ничуть не смущаясь бабулек, которые с осуждением глядели на их немыслимого цвета шевелюры, пирсинги в носу и коротюсенькие, едва прикрывающие срам, юбчонки.

– От бесстыжие… – проворчала сидящая напротив Головина старушка. – Что из них только выйдет? О-е-ей…

Игорь Иванович отвернулся к окну.

Гитарист тем временем заперебирал струны. Гомон умолк. И, сдернув с головы дурацкую шапку, парень запел:

Россия нас не жалует ни славой, ни рублем,Но мы ее последние солда-а-а-ты…

Остальные дружно подхватили:

И значит, надо выстоять, покуда не умрем.Аты-баты, аты-баты…

Головин замер и, оторвавшись от окна, поднял на них повлажневшие глаза. Ах, ребятки, ребятки… Родные вы мои! А ведь он в последнее время, к стыду своему, во всем и вся разуверился. Покоя искал, мира… И теперь, глядя на поющих ребят, чувствовал себя дезертиром, бежавшим с поля боя. Надо же! В деревне думал отсидеться.

«Мы ж для них трава на обочине», – вспомнились ему Люськины слова. Ничего, ничего, Людмила… Не все потеряно. Рано играть отходную. Вот пока дети наши песни такие поют – есть для чего жить. И есть за что воевать. Есть!

А Растеряево… В Растеряево он больше не вернется – сил не достанет. Но часть его надорванного, измученного сердца навсегда останется на старом деревенском погосте с сиротливым холмиком и латунной табличкой на кресте: «Здесь лежит Герой России Михаил Жданов».

Своя колея

Юрка сидел на старой покрышке от КамАЗа у распахнутых настежь ворот СТО и неторопливо потягивал чай из помятой жестяной кружки.

Станция, на которой он впахивал целыми днями вот уже без малого год, лепилась на самом краю города в полузаброшенной промышленной зоне. По одну сторону от нее день и ночь гудела федеральная трасса, по другую – расположилась площадка Вторчермета, с вечно отирающимися у ворот бомжами. Бомжи с утра и до вечера тащили туда разные, невесть откуда добытые железяки, зарабатывая таким образом на пропитание и на прочие нужды нелегкой бродяжьей жизни. Прямо по курсу тянулась жиденькая лесополоса, за деревьями возвышались дымящие трубы химзавода – единственного сохранившегося производства в их некогда благополучном городке. Время от времени было слышно, как по подъездным путям, то и дело сигналя, громыхал маневровый локомотив.

На работу Юрка всегда приходил первым. Нравилось ему, пока народ еще не подтянулся, посидеть в тишине, помечтать, разглядывая дымное, расчерченное проводами небо. И не важно о чем. Сегодня, например, глядя на проносящиеся по трассе один за другим большегрузы, он вдруг подумал, что хорошо, пожалуй, было бы податься в дальнобойщики. Едешь вот так, едешь… И ни о чем не думаешь. Ни о чем не переживаешь. Мимо незнакомых городов и поселков, лесов и перелесков, рек и речушек… А вдоль дороги по обе стороны – поля, поля, поля… Ехать! Днем и ночью. Зимой – по заснеженной, переметенной дороге, а летом – по серому, пахнущему только что пролившимся дождем асфальту. Хорошо! Или вдыхать через приоткрытое окно машины колкий, морозный мартовский воздух. Курить… Вести неторопливый разговор о жизни с напарником или просто со случайным попутчиком. Юрка обязательно бы подбирал автостопщиков. Вот у кого жизнь! Сегодня – здесь, завтра – там. Сам-то он в свои двадцать с небольшим нигде особо побывать не успел. Родился и вырос недалеко от столицы, в маленьком, заштатном городишке, каких много; в стороне от шумного, энергичного мегаполиса с его яркой, насыщенной, до краев наполненной событиями жизнью. Но Юрку это обстоятельство никогда не тяготило. Он любил эти вязкие сонные улицы и проулки, облупившиеся милые его сердцу пятиэтажки и покосившийся деревянный штакетник частного сектора, где день и ночь по вкривь и вкось уложенным рельсам стукотят облезлые трамваи. Все ему здесь было знакомо: каждый угол и каждый закоулочек. А люди? Ему казалось, он знает всех в своем городишке, и его тоже все знают.

Родители Юркины в свое время, как и большинство горожан, трудились на химзаводе. Жили они неподалеку. Юрка еще мелким пацаном, встречая отца и мать с работы, всякий раз с замирающим отчего-то сердцем наблюдал за бесконечным потоком людей, идущих со смены домой. Многолюдный этот поток выплескивался из заводских ворот разом – шумный, оживленный! – и вскоре заполнял собою всю улицу. Многих из проходящих мимо Юрка знал в лицо, его тоже узнавали – улыбались. Знакомые, родные лица. Юрка любил их. И они… они тоже – он был уверен в этом! – любили его. И сидящие целыми днями на лавочке во дворе старушки-соседки, и приблудный пес Тошка, для которого Юрка со своими закадычными друзьями Славкой и Шишей соорудил конуру из выброшенной кем-то на помойку старой тумбочки, и водитель хлебовозки, разгружавший по утрам хлеб у магазина и угощавший при случае Юрку булочкой с посыпушкой, – все они любили его. И весь мир, казалось Юрке, был переполнен этой любовью. А будущая жизнь представлялась ему одним бесконечным, радостным, солнечным летним днем!

Но, вернувшись из армии, Юрка не узнал свой город. Точнее – людей. Изменились люди. Они больше не улыбались. Хмурые, усталые, чужие лица. А может, это он изменился? Кто знает…

Юрка Воробьев дембельнулся по осени. С институтом пролет вышел, вот и загремел после школы в армию. А все потому, что учился он, прямо сказать, неважнецки. И не оттого, что бестолочь, – нет. Просто… очень уж натура увлекающаяся. То в студию театральную запишется, то в спорт ударится, то рок-группу соберет. В общем, пока друзья-товарищи корпели над учебниками, готовясь к экзаменам, Юрку мотыляло из стороны в сторону: все никак не мог определиться – куда податься. В итоге вопрос решился сам собой, и оказался он на Дальнем Востоке, в погранвойсках, о чем, впрочем, ничуть не пожалел. Да и то сказать, что ты за мужик, если в армии не служил? Примерно так рассуждал Юрка, трясясь в плацкартном вагоне по дороге к месту службы с полсотней таких же стриженных под ноль пацанов. В учебке, что и говорить, нелегко пришлось, а потом ничего – втянулся. Благо Юрка – парень спортивный, за спиной уже несколько прыжков с парашютом к тому времени было. С сослуживцами он тоже быстро сошелся: парень-то заводной, веселый, да еще на гитаре играет! С командирами опять же повезло. Ему вообще везло на хороших людей.

Вернувшись домой, Юрка с удивлением осознал, что служба, похоже, была самым беззаботным временем в его жизни. Поначалу как-то даже растерялся. Пока он тянул армейскую лямку, друзья-товарищи поразъехались: кто учиться – как Славка, кто бизнес в Москве мутить – как Шиша. Все при деле. А тут еще… Пока служил – мать с отцом развелись. Отец сразу же новой благоверной обзавелся, из города уехал. Пару раз Юрке написал и пропал. А Юрка… Юрка отца так и не смог простить. Потому что многое можно простить в двадцать лет, многое… но не предательство. Мать после развода да после сокращения на заводе сразу как-то сдала, постарела. Перебивалась случайными заработками – в городишке с работой не ахти. Юрка тоже поначалу потыкался в одно место, другое – не берут: везде опыт нужен. А где его взять, опыт этот? Спасибо Аверьянычу – соседу по подъезду, – выручил, взял к себе в автомастерскую, обещал поднатаскать. «Толковый спец завсегда в цене, – говорил он Юрке. – Потому как машины ломаются независимо от курса рубля к мексиканскому песо! – Аверьяныч ободряюще похлопывал Юрку по плечу. – Не сомневайся, Юрок! На кусок хлеба с маслом и даже с икрой всегда заработаешь». Да тот вскоре и сам в этом убедился. Ну а как?

Весна пришла, подвеска оттаяла после холодов – народ ходовую ремонтирует. В зиму – масло меняет. А с такими убитыми дорогами, как в их городе, подвеску по круглому году шаманить надо. Оттого и переработки у автомеханика – в порядке вещей. А выходные и праздники – вообще самый сенокос. Дух перевести некогда! Хочешь не хочешь, а к утру клиенту машину отдай. Труд тяжелый да и опасный. Аверьяныч рассказывал случай: молодой машину на подъемнике не закрепил как надо – и все… Три месяца в больнице, в гипсе. Да еще кредит пришлось брать, чтобы клиенту убыток возместить. А то, бывает, в смотровую яму раззява какой свалится, или током кого долбанет. В общем, как говорит Аверьяныч: «Сплошная анархия и перманентный хаос». Это тебе не менеджером в офисе часы высиживать, где тепло, светло и мухи не кусают. Тут с утра до вечера не разгибаясь корячишься, в мазуте и масле. Та еще работенка! Но Юрке были по душе спартанские условия гаража.

А к технике его всегда тянуло. Он еще в детстве с отцом частенько по выходным в их стареньком жигуленке копался. В четырнадцать лет самолично двигатель перебрал. Так что в гаражном боксе у Аверьяныча Юрка себя чувствовал как рыба в воде. Слесарное дело осваивал, что называется, по ходу пьесы. Брался за все: хоть рулевую отрегулировать, хоть подвеску поправить. Собрать-разобрать двигатель – запросто, как автомат Калашникова в армии. И вскоре Юрка, несмотря на свой молодой возраст, заслужил у клиентов непререкаемый авторитет. Заработало сарафанное радио, и каждый старался именно к нему машину на ремонт загнать.

В общем, не прошло и года, а Юрка вполне себе уже прилично зарабатывал. Тут ведь как? Как потопаешь, так и полопаешь, – сдельщина! Мог бы и больше: клиента развести – дело нехитрое, даже если он опытный. Возможностей масса! Тот же топливный насос в бензобаке: сроду не увидишь – новый он или нет. Сеточку забора топлива почистят, а скажут, что бензонасос поменяли. Или ремень ГРМ, тоже далеко спрятан, – иди проверь, поменяли, нет. И некоторые его напарники нередко такое практиковали. Но Юрка себе ничего подобного не позволял. К заказчику относился с уважением. Хотя… Иной, случается, так достанет вопросами своими! Спасу нет! А то еще советы под руку давать начнет. Всю душу вымотает! В таких случаях Юрку прямо распирало от «добрых» слов, да куда деваться? Ему с этого клиента еще деньги получать.

Аверьяныч, наблюдая за Юркой, нарадоваться не мог. Еще бы! В наше время толкового механика днем с огнем не сыщешь. Бывает, такие экземпляры попадаются – не знают, в какую сторону гайка откручивается. Аверьяныч даже пообещал Юрке, что если дела и дальше так пойдут – со временем на свое место поставит. На хозяйство. А сам – на пенсию. Хватит уже под машинами валяться. Ну а что? Юрка – парень рукастый, и башка варит как надо. Не ошибся Аверьяныч в помощнике.

В общем, жизнь у Юрки налаживалась. Даже мать, он заметил, улыбаться чаще стала – радовалась за сына. А недавно Славка из Москвы приехал на каникулы, следом Шиша – в отпуск, родителей проведать… И показалось Юрке, что все вернулось на круги своя: лето, гитара, друзья-товарищи… С девчонками вот только не везло. А все потому, что ухажером Юрка был привередливым. На него не угодишь! У одной – руки, видите ли, недостаточно изящные, у другой – щиколотки широкие, у третьей – походка некрасивая. А то еще случай был: познакомился с очередной. Такая прям вся из себя!.. Отношения вроде какие-то наметились, то да се… И тут она эсэмэску присылает, а там… В каждом слове по три ошибки! А Юрка этого на дух не выносил! Ему еще в школе учительница русского языка говорила, что у него грамотность врожденная. В самом сложном диктанте – ни единой ошибки. А у этой… Ну вот какие тут могут быть романтические отношения… после такого? Сплошные разочарования. Но Юрка надежды и бодрости духа не терял и всякий раз, когда парни из гаража посмеивались над его любовными неудачами, смущенно бросал:

– Да не, пацаны… Так себе вариант. Не то пальто! Не то…

– Ты, Юрок, не под тем углом на женский вопрос смотришь, – пытался вразумить его Аверьяныч после очередного любовного фиаско. – Вот ты думаешь, что в бабе самое главное?

– Что?

– Известно – что! Баба, она ласковая да покладистая должна быть. И по хозяйству чтоб шуршала, и мужика своего ценила. Пришел ты, скажем, домой, а там полный порядок! Ну и пожрать – это уж само собой.

– Примитивно ты, Аверьяныч, мыслишь, – не соглашался Юрка. – Пожрать… Хозяйство… Всё это… Ну, не то пальто! Мне такая женщина нужна… – он замолкал, подбирая слова. – Такая… Ну, чтобы вот посмотрел ты на нее – и все… Полный крышеснос! Да ну тебя, все равно не поймешь, – отмахивался Юрка.

– Куда уж мне!

– И вообще… У человека мечта должна быть! Вот и в работе тоже…

– Чего тоже? – напрягался Аверьяныч.

– Ну как чего? – улыбался Юрка, заметив реакцию старика. – Думаешь, я на тебя тут всю жизнь батрачить буду? Не-е-е… Не то пальто!

– А-а-а, – тут же с пол-оборота заводился Аверьяныч. – В Москву свалить решил? Давай, давай… Только тебя там и не хватало! Лажа это все, Юрок! Я знаю, это тебя Славка с панталыку сбивает. Он, змей! Он!.. Вот что ты этого трепача слушаешь? Сам-то он нигде не пропадет. Об нем папа с мамой позаботятся. А ты-то! Ты…

Аверьяныч подскакивал с места и, размахивая руками, принимался нервно расхаживать по мастерской.

– Ну вот кому ты там сдался? Славке? Нужен ты ему, как рыбе зонтик! Ты же прирожденный автомеханик! Уж мне-то поверь. Я в этом деле понимаю. Через годик-другой я тебе дела передам. Считай, хозяином станешь. Чем плохо-то? Да и какой с тебя москвич? – махал рукой старик. – Москвич с тебя, Юрок, прямо скажем, как с дерьма пуля.

– Нет, Аверьяныч, спасибо тебе, конечно, на добром слове, хотя про пулю все-таки обидно, но… Не прав ты. Не прав! – Юрка едва сдерживал смех, глядя на распалившегося не на шутку старика. – Нет, ну до осени я, так и быть, доработаю, а там… Уж прости-извини. – Юрка картинно разводил руками.

Напрасно Аверьяныч беспокоился. Никуда, ни в какую Москву Юрка не собирался. Так… старика подначивал. Хотя Славян ему и впрямь все уши прожужжал с Москвой своей. Как приехал, так и насел.

– Да ты чё, Воробей? Так и будешь всю жизнь гайки крутить? Валить отсюда надо куда подальше, из дыры этой. Пока молодой. А не то оглянуться не успеешь, а тебе тридцатник! А сороковник? О-о-о… Это ж, считай, все – кранты! Жизнь прошла. Наши вон все уже перебрались кто в Питер, кто в Москву. А если ты насчет жилья загоняешься, так вообще не вопрос! Даже не заморачивайся на эту тему. Жить есть где. Мне родаки в Москве хату снимают. Там еще и дядька родной. У него фирма своя, кресла массажные продают. Давно к себе зазывает. И тебя возьмет – менеджером. Круто же! Через год можно будет тачку взять… Ты у Шиши джипа видал? То-то же!

Юрка слушал, какие завлекательные перспективы рисовал ему друг-товарищ, и думал: откуда это в Славке? Сам-то давно ли москвичом заделался? На одной улице росли. Да… Забурели пацаны без него… Забурели. Шиша тоже весь из себя важный. Юрка даже не сразу узнал того при встрече: раскабанел, поперек себя шире стал. И какими такими делами он там в Москве занимается, что джипа нового взял? Это ж бешеные деньги. Ну ладно Славка, у того родители состоятельные, он всегда в мажорах ходил. А Шиша? Отец – мент, мать – домохозяйка. После школы так же, как и Юрка, никуда не поступил. И загремел бы Шиша в армию за милую душу, если бы его батя не отмазал. А теперь гляди, как поднялся!

Юрку в столицу никогда не тянуло. Да и мать, как она тут одна, без него? А самое главное, прикипел он к слесарному делу. Машину клиенту возвращает после ремонта, а у самого душа радуется. Юрке даже запах мастерской родным стал. Да и какой с него менеджер? Какие массажные кресла? Только разве Славке это объяснишь?

– Славян, да ты пойми, ну не то это пальто… Не то.

– Да почему?

– Да потому! Я же здесь каждую собаку знаю, – улыбался Юрка на очередной Славкин заход. – Как у Есенина, помнишь: «В переулке каждая собака знает мою легкую походку…»

– Есенин, тот, между прочим, как раз из деревни в Москву сбежал. Не то что ты! Сидишь тут… Вот скажи мне, ну чего здесь хорошего?

– Да ну как, чего хорошего? Вот иду я по нашей с тобой улице – со мной все здороваются, я со всеми здороваюсь. Мне приятно. Понимаешь? А в Москве твоей ну кто я? Так… Один из… А тут меня знают, уважают. Я даже всех местных бомжей знаю. Тимоха вон заходит ко мне. Помнишь, в соседнем доме с нами жил? Будку еще помогал для Тошки строить.

– Зачем?

– Что «зачем»?

– Заходит зачем?

– Ну как зачем? Поговорить.

– Не, ну нормально? Он уже с бомжами разговоры разговаривает.

– Ну а чего такого? Интересно же. И вообще… Я их всех… Люблю, что ли…

– Кого?

– Всех, – улыбался Юрка. – Аверьяныча, парней с гаража…

– И бомжей?

– Ну а что? Бомж – не человек, что ли?

– С ним серьезно, а он… – вздыхал Славка.

– Да я тоже серьезно! Как тебе объяснить-то? – Юрка на минуту замолкал, подбирая слова. – Ну вот дед мой… Он же на нашем химзаводе всю жизнь отпахал – сорок с лишним лет. Знаешь, как его там уважали? Дед уже сто лет как на пенсии был, а его каждый год с днем рождения с завода поздравлять приходили. И он – в цех свой, к мужикам… в гости. А знаешь, как помер?

Юрка закурил.

– Я тогда в армии был. Мне мать рассказывала. Дед к тому времени совсем плохой был – болел сильно, ему уж под девяносто лет как-никак было. Последнее время лежал, не поднимался уже. А тут вдруг, говорит, встал и давай одеваться. Она ему, мол, куда ты, папа? А он: «Так, на работу». «На какую работу? – спрашивает. – Ты же не работаешь давно. На пенсии ты!» А дед: «Да? Ну ладно». Пошел к себе в комнату. Лег и помер.

Славка озадаченно глядел на Юрку.

– Вот ты к чему мне сейчас это рассказал? Ты, как дед твой, хочешь? До девяноста лет в гараж таскаться? Помереть здесь? Нет, Воробей, ты, конечно, не обижайся, но ты совсем того…

Юрка улыбнулся:

– Да ладно, Славян. Каждому свое, видать. Кому – Москва, кому…

– Нет, Воробей, не будет с тебя толку. Хоть говори тебе, хоть нет. Дело твое, конечно, хочешь – крути гайки в захолустье своем. Только…

– Моем? – удивленно перебил его Юрка. – Оно и твое вроде? Нет?

– Да нет уж, спасибо. Я тут месяц в гостях, и то… Чуть не озверел. Хорошо, хоть с Нинкой замутил, а то совсем тоска зеленая.

Юрку со своей подругой Славян недавно познакомил. А тот как увидал ее, так и… Короче, случился с Юркой полный крышеснос – тот самый, о котором он Аверьянычу толковал. Скажи ему кто раньше, что такое бывает, – не поверил бы. Ведь словом не перебросились! Да… Только это же последнее дело – на девушку друга запасть. Не по-пацански.

«Может, она тупая, как пробка, – уговаривал он себя. – Дура дурой?» И сам же себе отвечал: «Да и пускай. Может, оно и лучше, если дура? А то и так страшно при ней слово сказать, а если еще и умная, так вообще шансов никаких». То есть где-то там, в глубине души, надеялся, видать, Юрка на что-то. Хоть и гнал от себя такие мысли, но… Надеялся.

* * *

Допив чай, Юрка взглянул на часы: ух ты! Скоро народ подтягиваться начнет. Он поднялся и хотел уже было заняться поставленным в гараж еще с вечера «хендаем», как из-за угла выполз Тимоха.

Тимоха, как и его сотоварищи, время от времени пробавлялся тем, что сдавал разные железяки во Вторчермет. Юрка любил с ним, как говорится, «побазарить за жизнь». Тот частенько заходил к парням в мастерскую: потрындеть и почифирить. К этому делу он на зоне пристрастился. При этом старался подгадать так, чтобы Аверьяныча на месте не оказалось. Тот эту публику на дух не переносил и именовал не иначе как дармоглотами и гопотой подзаборной.