Сердце-вещун

– Не тушуйся, Михаил. – Макарыч разлил еще по одной. – Про такое не стыдно рассказывать. Про такое люди знать должны.

Мишка неторопливо пару раз затянулся и притушил окурок о торец покоцанного стола. Мужики молча ждали.

– Наша часть тогда под Бамутом стояла, – начал он. – Разведгруппа приказ получила: район прочесать. Шли всю ночь. Четырнадцать бойцов. На рассвете в ущелье спустились. Идем вдоль ручья. Туман – ни черта не видно! Тут мы и напоролись на них. Командира и еще четверых сразу положили. Мы за автоматы. «Духи» вроде назад оттянулись. Они ж тоже не видят ни шиша, в тумане-то. Откуда им знать, сколько нас? Мы по ущелью рассыпались, окапываемся под огнем. Я с пулемета откусываюсь, не даю подойти. Полчаса с начала боя прошло, не больше – огляделся, а, кроме меня, на ногах никого. Пацаны, кто еще живой, все раненые. Все тяжелые. Ну, думаю, кирдык нам. Вот и все, Мишаня, отгулял ты свое. А «духи»: «Сдавайся, русский свинья!» И такая тут меня злость взяла! Хрена вам, думаю. Своих, кто в живых остался, стащил всех вместе. Залегли за валунами. А «духи» садят из подствольников – крошево от камней в разные стороны! Пацаны перетянулись, перебинтовались как могли. Я отстреливаюсь, а они – кто ленты заряжает, кто мне передает. Ствол греется. Второй пулеметчик-то сразу погиб. Так я от одного пулемета к другому… И тут слышу, Леха, кореш мой, орет дурниной: «Миха, сюда! Миха, ранили меня!» Куда – «сюда»? В тумане не видно ни хрена. Где его искать? И я ж понимаю: убьют меня – всем хана. «Духи» лупят со всех сторон, отстреливаться не успеваю. А тот блажит… Я ему: «Не могу! Давай сам – на голос!»

Мишка помолчал. Мужики не торопили.

– Как он дополз, не знаю. В окоп перевалился. Вместо лица – месиво. Я его перемотал, промедол вкатил. Он, как в себя пришел, тоже давай помогать. Ленту заправляет – глаза стеклянные, того и гляди отключится. Сам тоже чую: бежит по пузу, тельник кровью пропитался уже весь. Понять не могу: куда меня? Не чувствую ничего. И тут вдруг затихли «духи». Слышу: «Пацаны… Свои… Не стреляйте…» Ага, думаю, щас! Мы тогда уже знали, что там у них и наши были, и хохлы… Всякой, в общем, сволочи хватало. «Как, – ору, – командира части зовут?» Тишина. Я – по ним! А у самого уже в глазах двоится. Думаю, перебинтоваться надо. К Лехе обернулся, а над ним «дух» стоит. Видать, в тумане как-то пробрался незаметно. Я его очередью пулеметной срезал, но он все-таки успел – зацепил Леху, плечо ему прошил.

Короче, когда наши подошли, я почти в отключке был. Сразу не поверил, что свои. Продолжал отстреливаться, пока паренек один не побоялся под пулеметом ко мне в окоп пробраться. Ну а после я уже не помню ничего. В госпитале мне потом сказали, что отряд, с которым мы хлестались, триста голов насчитывал, а бой четыре часа шел. И что к званию Героя России меня представили. Правда, со званием пролет вышел.

– Как это? Почему? – удивился Головин.

– Так завернули штабные меня, – усмехнулся Мишка. – Должно быть, решили – не достоин. Хватит с меня и ордена Мужества.

– А в госпитале долго лежал?

– Долго. Сначала вроде ничего, подлатали. А через какое-то время нога сохнуть стала. Сказали, операцию сложную надо делать. Дорогую. Квоты, мол, на десять лет вперед все расписаны. Так мне мужики всей частью деньги собирали. Только благодаря им и хожу. Вот такие дела.

Закончив рассказ, Михаил похлопал себя по карманам, достал сигареты. Головин смотрел на него и пытался представить: как этот парень, с виду совсем не супермен, а в то время и вовсе пацан, против трехсот головорезов выстоял?

…Когда Люська вернулась в избу с ощипанными глухарями в руках, изрядно захмелевшие мужики негромко пели:

Служил я не за звания и не за ордена,Не по душе мне звездочки по блату…* * *

Перед отъездом Головин зашел к Саврасихе. Попрощаться.

– Ну что, Анна Григорьевна, отбываю я к месту постоянной приписки, – отрапортовал он.

– Да и то, загостился ты, Игорь Иваныч! Семья-то уж заждалась небось?

– Ну да… Соскучились, говорят.

– Да от-тож… Удивляюсь я жинке твоей. Мужик цельное лето шаболдается незнамо где, а ей и дела нет. Не показалась ни разу.

– Да это я запретил.

– А что так? Или плохо живете?

– Нормально живем. Просто одному побыть захотелось.

– Ишь ты… – Саврасиха пожамкала губами. – И детки есть?

– И детки есть, и внуки.

– Ишь ты! – опять подивилась Саврасиха. – Чудно́ живете, молодые. Был бы мой Николай Михалыч жив, рази ж я от него куда делась?

– Хорошо жили?

– Душа в душу. – Саврасиха промокнула кончиком платка уголки глаз. – Только вот ребятишек Господь не дал. Застудилась я да надорвалась… В лагере. На лесоповале. Я ведь зэчка. Слыхал, поди?

– Разное люди говорят, – смутился Головин.

– Ну да… – Она опять утерла глаза. – Чужой рот не свои ворота, не затворишь.

– А за что сидели, Анна Григорьевна? – не удержался он.

– Так убивица я.

Головин опешил. Что угодно ожидал он услышать, только не такое.

– Вижу, не веришь?

Он замялся.

– Да ты не пужайся, – печально улыбнулась Саврасиха. – Я девчонкой тогда совсем была, только школу закончила. В техникум поступать собиралась. Мы с мамкой в Свердловске жили. Папку мово на фронте убило. Война только зачалась, а мы уж в августе похоронку получили. Мамка по первости убивалась. А потом… Сама-то она на заводе работала. Ну и сошлась там с этим контуженым… Это уж после войны. – Она вздохнула. – Пил он. А как напьется – гонял нас. У соседей, бывало, переночуем, поутру домой вертаемся, а он и не помнит ничего. А в тот раз я с танцев пришла, за полночь уже. На крыльцо поднялась, глядь – дверь расхлобучена, а в дому тёмно. Я поначалу-то не поняла ничего. Слышу только, возня на кухне и хрипит кто-то. Страшно так, со свистом. Я свет зажгла, а там…

Саврасиха вдруг жалобно, по-детски заплакала. Игорь Иванович смотрел на нее потрясенно.

– Гляжу, – продолжила она, – мамка на полу лежит, в крови вся, а он ее сапожищами по голове… Дальше и не помню, как и что. Опамятовалась, смотрю – а у меня топор в руке. Откуда взялся? И этот… рядом с мамкой, на полу… В общем, дали мне десять лет – фронтовика убила! Сначала в лагере, потом на поселении. Там и встретила Николая Михалыча мово. Как освободились, решили на новом месте жизнь начинать. – Она опять всхлипнула. – Мамка моя к тому времени померла. У Николая тоже никого родных…

Саврасиха замолчала, с умилением глядя на портрет мужа, что висел на стене. Очнувшись, добавила:

– А жили с ним, слава богу, хорошо… Хорошо жили. Грех жаловаться.

– И давно он умер, Анна Григорьевна?

– Почитай, сорок годков одна.

– Надо же… И не пожил совсем. Болел чем?

– Не-е… Не болел. На мотоцикле как-то вечером ехал по полю, на кочку наскочил – да головой о камень. Поутру нашли. Вот и кукую с тех пор одна. А ты говоришь, одному побыть… – Старуха вновь задержалась взглядом на портрете мужа. – Он же всю войну прошел, Николай Михалыч мой. В плену побывал. Бежал… Первый раз, как споймали – собаками рвали. Расстрелять хотели. А после войны попустил Господь у своих в лагерь угодить.

– За что его?

– У них в автопарке поганец один бензин сливал, налево приторговывал. Так Коля мой и прижучил его. Силушку только вот не рассчитал – покалечил маненько. А у того сродственник важной шишкой оказался. Крыса тыловая! Вот так мы и встренулись с ним, с Николай Михалычем моим, в лагере-то.

Игорь Иванович глядел на соседку новыми глазами.

– Надо же, – покачал головой он. – Всю войну пройти – и так обидно погибнуть!

– Так смерть, милок, не выбирают. Она дорогу всяко сыщет.

– Да-а… Ну, пойду я, – засобирался Головин.

– Погоди. Травок тебе соберу с собой.

– Да не надо, Анна Григорьевна…

– А ты не перечь! Не перечь… Зимой прижмет – вспомнишь тогда бабку Саврасиху. Тебе, с сердцем твоим, кажный день эту травку пить надо. Скажешь своей, чтоб заваривала…

Она тяжело поднялась и, охая, хватаясь за поясницу, поковыляла в кладовку. Головин смотрел ей вслед и думал: как же страшно, как трагично складывается порой судьба человеческая. За что такие испытания молодой, жизни еще не видевшей девчонке? Мужу ее, всю войну прошедшему, а в лагерь попавшему из-за какого-то паразита? А Мишке? За какие такие грехи? И как же стыдно за себя, за свое бесконечное нытье…

«Прости меня, Господи!» – подумал Игорь Иванович и неожиданно для себя перекрестился на освещенную лампадой икону в красном углу.

До станции Головина провожали Мишка с Вовой Лиходеем. Стоя на перроне и глядя на них, он с удивлением отметил про себя, как же дороги, как близки стали они ему за это короткое лето. Казалось бы, что общего между городским интеллигентом в третьем поколении и этими простыми деревенскими ребятами? А вот ведь! «Сроднились», – думал он, прощаясь и крепко обнимая их напоследок.

* * *

Вновь в Растеряево Головин приехал на зимних каникулах. Новый год встретил с семьей, как положено. Долг исполнил – и ходу. Тамарка, как всегда, разобиделась, а потом рукой махнула: нашел, дескать, дурак игрушку. Езжай уж, что с тебя взять. И сама к сестре гостить отправилась.

Мишку Головин увидел, как только свернул в свой проулок. Тот стоял посреди улицы и, отчаянно жестикулируя, о чем-то переругивался через забор с Саврасихой.

– Здравствуйте, Анна Григорьевна! Как жизнь, Михаил? – Головин широко улыбнулся. Он сам не ожидал, что так обрадуется встрече.

– О! Иваныч! – Мишка, раскинув руки, похромал к нему, разом забыв про соседку. – Я как знал! Зайца вчера подстрелил. Прикинь, прям в огород ко мне заскочил. Ты рагу из зайчатины пробовал когда? То-то! Не пробовал. Заходи вечерком. Я щас на ферму метнусь – бабы просили проводку починить. Электрик-то наш все Новый год празднует, в дело негож!

– А ты, смотрю, ничего? Сухой, как лист! – похвалил Игорь Иванович.

– А то! Нет, ну мы, само собой, с мужиками отметили праздник. Но культурно! Чисто по ностальгии, по тихой грусти…

Михаил был, как всегда, энергичен, рот до ушей, а под глазом у него сиял огромный фингал.

– По тихой грусти, говоришь? – усмехнулся Головин, кивая на синяк.

– Да это Люська, зараза. Приголубила.

– Неслабо она тебя приголубила, – посочувствовал Игорь Иванович, разглядывая Мишкин заплывший глаз. – Это за что ж тебе такая немилость выпала?

– Да темная баба! Дура, одним словом. Никакого понятия о научно-техническом прогрессе! Ко мне Леха, кореш мой армейский, приезжал недавно. Телефон свой старый подарил. Гляди, какой! – Он вытянул из кармана обшарпанный, с треснувшим экраном «самсунг». – Вишь? Ну вот. У меня-то старый был кнопочный и не фурычил уже ни шиша, а тут сенсорный экран, все дела. Интернет, само собой. А еще, гляди, мне Леха показал, здесь штука есть такая – «Алиса» называется. Ты ее спрашиваешь, а она тебе на любой вопрос отвечает. Прикинь!

– Да знаю я, – улыбнулся Головин.

– Не, ты смотри! Алиса, когда в наш магазин водку привезут?

– Ой, даже не хочу об этом говорить, – промурлыкал в телефоне девичий голос.

Мишка довольно захохотал.

– Ты, Миш, как ребенок, честное слово, – покачал головой Игорь Иванович. – С этой Алисой, поди, и дела все забросил?

– Дела у меня днем. А вечером куда деться – зимой-то? Сидишь один, как сыч. Словом переброситься не с кем. А тут – пожалуйста…

– Я так и не понял, какая связь между Алисой и фингалом у тебя под глазом?

– Да че там понимать! Я ж тебе толкую! Пришел я к Люське Печенкиной – похвастаться. Мы же с ней подруживаем иногда. Когда она в настроении. Баба-то одинокая, сам понимаешь. Ну вот… Смотри, говорю ей, какая у меня полюбовница есть. Спрашиваю у Алисы: «Любишь меня?» А она: «Люблю». Я ж для смеху! А эта дура приревновала! Нет, ты прикинь – к телефону ревновать? Ну и засветила мне со всей своей рабоче-крестьянской любовью промеж глаз! Етить-колотить! – Михаил с обидой рубанул воздух рукой. – Хожу теперь по деревне вечером, дорожки освещаю фонарем своим.

– Ох, Михаил, добром ты не кончишь. Тебе бы жениться. Чем тебе та же Люська плоха?

– Да ты че, Иваныч, на кой черт я ей сдался? Ты ведь Люську знаешь. Это ж танк, а не баба! Самоходная, блин, установка! Она картошку копает – от нее пар валит. А дрова, ты видел, как она колет? Она ж полено с одного раза – хрясь! – и в лоскуты. А от меня в хозяйстве проку, как от козла молока. Култышкой своей вон ковыряю потихоньку… Не-е! Не готов я ущемлять свое мужское самолюбие. Не дождется.

– Так сопьешься же один!

– Не боись. Я свою норму знаю. Ладно, покедова! – Мишка хлопнул Игоря Ивановича по плечу. – Я на ферму. А вечерком жду. На дичь!

* * *

Вечером за столом, разговорившись под дичь и привезенный Головиным коньячок, Мишка доложил, что в Растеряеве все по-старому. Саврасиха жива-здорова. Че ей, старой кочерыжке, сделается? Митька Люськин четверть на «отлично» закончил.

– Вот ведь головастый пацан! – восхищался Михаил. – Я-то обормотом был в школе.

В общем, все идет своим чередом. А вот на ферме беда. Флянтиков зарплату три месяца не платит, половина баб поувольнялись. С такими делами и последние разбегутся. Кто за скотиной смотреть будет? А тут еще слухи пошли, что на Флянтикова налоговая наехала. Так он затихарился где-то, на ферме не показывается. Не сегодня завтра корма закончатся, а ему – етить-колотить! – и дела нет. Хозяин, называется…

– Ты-то как? – Игорь Иванович с улыбкой смотрел на разошедшегося соседа.

– Да че мне сделается?

– Не тоскливо зимой одному?

– А мне когда тосковать-то? – удивился Мишка. – Бабы поразбежались, так я на ферме с утра до вечера. Веришь, нет – с доильным аппаратом наловчился управляться. Дальше так пойдет – я почетным дояром сделаюсь. Вечерами вот только… Сижу как неприкаянный, в ящик этот проклятый пялюсь да с Алиской вон разговоры разговариваю…

У Головина сердце сжалось, когда он представил, как Мишка вечерами беседует с телефоном. Один. В пустой избе.

– А как насчет этого? – Игорь Иванович кивнул на бутылку.

– Иваныч, ты что?! Я ж обещал! На Новый год… и то чисто символически. По тихой грусти. Чес-с-слово!

– Мужик!

– Ну так!

У кровати на полу Головин заметил стопку книг. На корешке одной из них разглядел: «Судьбы России».

– Читаешь?

– Да лучше бы не читал. Расстройство одно. Вот скажи мне, Иваныч… Как так получается? Возьми хоть ту же Германию. Ни нефти у нее, ни газа. На карте и то хрен разглядишь! Но старики у них на свою пенсию по всему миру путешествуют. А наши? Куда наша Саврасиха может путешествовать, кроме как до сортира в огороде и обратно? Или вот ты. Всю жизнь в школе горбатился, детей разумному, доброму, вечному учил. И много ты заработал? Че ты себе окромя больного сердца и давления нажил? Может, ты в отпуск на море ездишь? Или в санаторий? Ведь гад этот, Генка, Поскребыш который, – он же, ежели по совести сказать, прав! Это что у нас за государство такое, если ты на свою учительскую зарплату, окромя еды и штанов, ничего купить не можешь? Митька после школы в университет хочет поступать. Люська узнавала: три бюджетных места, а платно – сто двадцать тыщ в год. Где Люська тебе сто двадцать тыщ возьмет? У нее зарплата – восемь. А пацан башковитый. Все олимпиады по математике выигрывает в области.

– Так-то оно так, Миша. – Игорь Иванович невесело усмехнулся. – Самому тошно на все на это смотреть. А что делать? До неба высоко, до власти далеко.

– Так гнать такую власть надо! Поганой метлой!

– Я тебе, Миш, как учитель истории скажу: у нас всякий раз, как народ власть скидывал, страна кровью умывалась.

– И что ж? Молчать теперь в тряпочку?

– Не знаю, Миша, не знаю. – Головин вздохнул. – Нет у меня для тебя ответа. – И тут же, улыбнувшись, добавил: – А ведь ты Поскребыша за такие же разговоры чуть глаза не лишил. А?

– Я его не за это. Я за то, что ему на родину свою глубоко плевать, – возразил Мишка. – Поскребышу без разницы, какая власть! Он при любой власти свою страну хаять будет. Генка же всегда землю эту презирал. И людей, что на ней живут и пашут ее. И родителей своих – за то, что не гнались за длинным рублем, а всю жизнь здесь, в родной деревне, детишек учили. Не могу я тебе всего этого, Иваныч, объяснить! Не умею.

– Да понятно, Миш. Все так. Таких поскребышей хоть золотом осыпь, все равно дерьмом плеваться будут.

Михаил поднял рюмку. Замер.

– Знаешь, Иваныч, мне в последнее время сон один и тот же снится.

– Что за сон?

– Мне лет десять, наверное, было. – Мишка поставил рюмку на стол. – Поехали мы с родителями на море, в Гурзуф. Батин сослуживец армейский в гости позвал. А там – красотища! Пляж, море, солнце. Фрукты – ешь не хочу! Я из воды целыми днями не вылазил. После нашей-то лужи! Со скал нырял. Мамка ругалась! А тут как-то раз с батей решили с лодки порыбачить. Там рядом станция лодочная была. Отошли от берега недалеко, якоря бросили, рыбачим. Вода прозрачная-прозрачная – дно видать. Просидели уж не помню сколько – не клюет. Батя скупнуться решил, нырнул и погреб к берегу. А я в лодке остался. Он порядком уж отплыл, когда, гляжу, теплоход прогулочный из-за мыса выруливает. Музыка, отдыхающие на палубе… И, ты понимаешь, прямо на меня прет! Уже расстояние между нами всего ничего, метров двадцать. То ли капитан пьяный был… Вода бурлит под винтами, буруны белые накатывают, меня качает… И тут лодку с якоря сорвало! Я испугался, в воду сиганул и к отцу погреб. Он мне машет: мол, назад плыви, к лодке. Я назад – а лодки-то и нет: ее далеко в сторону откинуло. И тут чую: к теплоходу меня тянет, вот он, борт! Помню, вдоль борта того, у самой воды, приступочек. На нем матрос: одной рукой за веревку держится, другой – до меня пытается дотянуться. «Руку, – машет мне, – руку давай!» Кто-то круг спасательный кинул, но его отнесло сразу. Отец видит это все, кричит мне что-то. А меня вдоль борта тащит. Борт скользкий. Я по нему ногтями царапаю, зацепиться хочу – и чувствую: меня под корму затягивает. Хана, думаю. Внутри все захолодело. Распластался я на воде, чтобы ноги винтом не отрубило. Как сообразил только? Тут меня под корму затянуло – и в сторону отбросило. Далеко, к лодке как раз. Я – в нее. Тут батя подгреб, белый весь, губы трясутся. За лодку зацепился, а залезть не может. Я его тащу… – Голос у Михаила пресекся, он ненадолго замолчал. – Кое-как батя через борт в лодку перевалился, из последних уже сил. Он ведь тогда подумал, что конец мне. Представляешь, Иваныч: твой ребенок у тебя на глазах погибает, а ты сделать ничего не можешь!..

Мишка встал, прошелся по комнате. Остановился у окна.

– И вот снится мне уж какую ночь, что опять вдоль того борта меня тащит. Только на теплоходе уже нет никого. Ни души. И некому мне помочь. И тянет меня под корму – под винты! – как тогда. С такой силой тянет, что не спастись. И гул стоит от махины этой железной жуткий! А сквозь гул этот крик отца слышу. Зовет меня.

Михаил замолчал, сосредоточенно вглядываясь в холодную мглу за окном. Достал из кармана сигареты, приоткрыл форточку. В комнату потянуло колючей уличной стужей.

Через пару дней Головин был вынужден отправиться домой: сердце опять поприжало. Михаил с беспокойством поглядывал на друга. В конце концов не выдержал:

– Давай-ка, Иваныч, до дому. А? Там, в городе, жена, врачи под боком. А тут тебя прихватит – мы чего делать-то будем? Давай, брат, давай… от греха подальше.

– Я, Миш, этих каникул знаешь как ждал? Дни считал! Думал, мы с тобой в лес выберемся, на зайцев поохотимся…

– Обязательно поохотимся! На выходные приедешь, как поправишься, и поохотимся. А летом мы с тобой на кабана пойдем! И Лиходея возьмем. У них все равно на лесопилке нынче сплошь простои. Один фиг – без дела мается. А тут, слышь, – Мишка хлопнул себя по коленке, – заявил мне недавно: в город, говорит, поеду. В охранники подамся. Наши мужики, мол, с лесопилки собрались, а я чем хуже? Работа не бей лежачего: сутки работаешь, двое отдыхаешь. Так я ему живо хвоста накрутил! Какие, на хрен, охранники? Какой город? Он же, Иваныч, хуже ребенка. Ей-богу! Любая сволочь его облапошит. Да еще в блудняк какой-нибудь втравят. Охранник, блин… Так он, слышь, обиделся! Дня три пыхтел, не разговаривал.

– Ты, Миш, помягче бы с ним, – улыбнулся Головин.

– Да я что? Я ж для его пользы. Он уже в прошлом году чуть не вляпался в историю. Объявились тогда у нас доброхоты в деревне, уболтали его в соседнюю область поехать лес валить. «Черные лесорубы» – слыхал? И наш, значит, с ними собрался. Так я его в баньку к Саврасихе заманил, вроде как печь истопить, а сам дверь лопатой подпер, пока вербовщики эти с деревни не свинтили. Он же лось здоровый, я разве с ним справлюсь? – Мишка рассмеялся. – А так бы щас в местах не столь отдаленных лесорубил. Этих-то красавцев накрыли потом, ага. И нынче Лиходей наш без работы совсем захандрил. Забегал тут к нему на днях – квасит. По тихой грусти…

– Миш, ты сам-то тоже, смотри…

– Чего?

– Ну… спиртным не шибко увлекайся.

– О-о-о! Опять… Я ж обещал! – Мишка приобнял соседа. – Не журись, Иваныч. Болей себе на здоровье, а об нас не беспокойся. Все путем будет!

На следующий день Михаил проводил Головина до станции. На прощание крепко обнялись.

– Ты, брат, держи оборону, – пошутил Игорь Иванович. – Не поддавайся буржуям недорезанным.

– Ты про Флянтикова, что ли? А я на него жалобу в Гринпис накатаю, чтоб над животиной не издевался. Мы-то потерпим. А вот скотину жалко. Ладно, Иваныч, прощевай!

Головин зашел в вагон. Электричка тронулась. Он выглянул в окно: Мишка одиноко стоял на перроне. Рука его, с зажатой в кулаке шапкой, была поднята в прощальном взмахе. Сердце Игоря Ивановича тоскливо защемило.

* * *

Перед самыми весенними каникулами у Головина опять прихватило сердце. Довел он таки себя на работе. Доконал. Как ни зарекался не высовываться и беречь нервы – не удержался. С педсовета на скорой и увезли.

Две недели под капельницей на больничной койке провалялся. А как только малость отпустило, запросился на выписку. Лечащий врач и слушать не хотел, все инфарктом стращал. Договорились, что Головин дома отлежится, амбулаторно долечится. Дома, как известно, и стены помогают. А тут от одного запаха больничного, да на соседей болезных глядючи, захиреешь. Одним словом, уломал доктора.

Однако пациентом Игорь Иванович оказался несознательным: как выписался – сразу в Растеряево засобирался. Тамарка в слезы, ведь только-только оклемался! Но Головин одернул причитающую жену: не голоси, дескать, как по покойнику, мне там на свежем воздухе сразу полегчает.

Подъезжая к знакомой станции, Головин почувствовал, что ему и впрямь как будто стало лучше. Щурясь на яркое солнышко за окном электрички, он представлял, как, добравшись до дома, растопит печь, отогреет промерзшую за зиму избу, заварит себе чаю с мятой и смородиновым листом и станет просто пить чай, слушая, как гудит огонь в печи. А вечером пойдет в гости к Мишке. Будут они, сидя за столом, вести неторопливый мужской разговор. Выпьют Люськиной самогоночки – так, чуток. Для задушевности беседы. «Чисто по ностальгии, – улыбнулся Игорь Иванович, – по тихой грусти…»

Пока он добирался от станции до деревни по узкой, протоптанной сельчанами тропинке, весь взмок. Солнце припекало. Слежавшийся снег вокруг покрылся ледяной коркой и перламутрово переливался под ласковыми весенними лучами. А над головой раздавался радостный щебет натерпевшихся за зиму птах.

Головин с трудом отворил калитку. Пробрался по осевшему снегу к дому, постоял, облокотившись о перила крыльца. Отдышался, сходил в сарай за лопатой и – потихоньку, с передыхами – стал расчищать тропинку от крыльца к калитке. Время от времени он поглядывал на соседский дом. Странно… Запил Мишка, что ли? Двор заметён, крыльцо снегом завалено. Уехал куда?

Он уже заканчивал с расчисткой, когда подошла Люська:

– Здравствуйте, Игорь Иваныч.

– Здравствуй, Людмила.

– Давненько не показывались. Все на работе? Заняты, поди, с охламонами вашими, забыли нас совсем? Думала, на весенних каникулах приедете…

– Да я, Люда, приболел. На днях только из больницы выписался.

– Ну да, ну да… – Она отвела глаза.

– А у вас как дела? Что-то Михаила не видать. Снег во дворе, гляжу, не убран… Загулял, что ли?

Люська всхлипнула.

– Ты чего, Люд? – Игорь Иванович с тревогой посмотрел на соседку, только сейчас обратив внимание на ее черный платок.

– Нету больше нашего Миши. Помер. В прошлую пятницу схоронили.

Головин, оглушенный страшным известием, долго молчал. Наконец, придя в себя, с трудом выдавил:

– Как же так?

– Затосковал он в последнее время. Как ферму закрыли, так и затосковал. Мужик без работы – сам знаешь… Телевизор целыми днями смотрел, про политику все. Да Трофима слушал, «Аты-баты» свои… Не разговаривал ни с кем. Сидел и пил. А он же до этого три месяца – ни грамма. Я, говорит, Иванычу обещал. А тут Вова, паразит, какую-то отраву притащил. Лиходей проклятый! У самого ноги отнялись, еле откачали. А Миша…