Ритуал Раевского

Ему вспомнились несчастные герои поп-культуры. Вот падает им на голову дар, укусит какой-нибудь радиоактивный паук, и они сразу становятся сверхлюдьми, которые готовы спасти человечество просто «потому что». Как они справлялись с грузом, рухнувшем на плечи? Совершенно нереалистично.

У всех героев есть цель. А в чем цель Темы? Помочь защитить самовлюбленного упыря от других группировок нежити? Вклиниться в их чудную семейку, чтобы начать ориентироваться в новом мире?

Дурость какая.

Сюрреализм происходящего никуда не делся. Артему не верилось в новообретенные силы. А нет веры — нет и действия.

И все равно. Нужно пробовать, ибо обещание — есть обещание.

Артем вытащил из кейса наушники, воткнул в уши и включил свой любимый плейлист. Качнулся на рванном бите голос Дельфина. Брызнули солеными каплями ноты, шевельнулся рябью воздух. Повело в разные стороны, подхватило дыханием строки. Зашептал морской бриз, по коже побежали мурашки. Вскрикнуло небо голосами мальчишек, затанцевала на выжженом поле война. Всюду — трупы героев из книжек, еще недочитанных до конца.

Тема прикрыл глаза. Подпрыгнуло к горлу сердце, закружилось под свист ветра на аудиодорожке, застучало в ритм.

«Я теперь легче цветочной пыльцы, — с надломом и тихой печалью выдохнул Дельфин. — Летящий сквозь время в райском безбрежье, спрятанном в сердце последней весны».

Голос ускользал. Шептал дождевой водой. Звучал изнутри, струился сквозь поры, топил в туманной сырости.

Тема откинулся на спинку кресла. Сжал губы и обхватил дрожащие плечи. Приоткрыл глаза, затянутые серой пеленой, и вдруг различил сквозь стены светящийся призрачной дымкой силуэт Яна. Он быстрым шагом шел по двору, приближался к подъезду. Нет, Тема не увидел Буяна наяву, скорее почувствовал запах земляники и уголками глаз заметил сгусток темной энергии. Словно знал, что земля прогибалась под его легкой поступью.

«Если в дверь постучатся — значит, мне не померещилось. Значит, сработало», — подумал Тема, поставил песню на паузу и вернул наушники в кейс. Закружилась голова. Запульсировала тупая боль в висках.

Он подвинул к себе кружку. Сделал пару глотков кофе, обжег язык и поморщился.

«До костей сверкающей белизны, до черепов ослепительной глади», — прошептал себе под нос и поднялся из-за стола. Покачнулся, но двинулся к двери, как в бреду. Словно слышал, как подошвы кроссовок Яна собирают подъездную пыль. Вот они, шаркают по бетонным ступенькам, преодолевая этаж за этажом.

Тема коснулся входной двери. Положил ладонь на ручку и провернул замок. Не нужно было даже выглядывать в глазок, Ян стоял по другую сторону, замерев на грязном коврике для обуви, и перекатывался с пяток на носки. Не было дыхания, не было пульсации сердца, но был стойкий запах земляники и темная дымка за спиной. Словно клеймо, что прицепилось к упырю давным-давно.

Артем уверенно дернул ручку и столкнулся с холодным, как сталь, взглядом Буяна. Вспыхнули на запястьях мурашки, пробежались по коже к позвоночнику и щекам. Окатило холодной водой, а затем бросило в жар. Глаза Яна поймали взгляд Артема.

«Душу сожру», — шепнуло подсознание.

— Войти можно? — голос упыря захрустел сухой листвой.

Побледневший Тема кивнул. Отошел от двери и пропустил гостя внутрь. Ян скинул кроссовки и уверенным шагом направился в комнату Артема. Тема, покачиваясь на ватных ногах, двинулся следом.

— Извини, — буркнул Буян и плюхнулся в компьютерное кресло. Подтянул к себе бледное колено, торчащее из широкой прорехи на рваных джинсах. — Возможно, я вчера был слишком груб.

— Возможно? — вскинулся Тема. — Я подумал, звездочки сошлись на небе. Наладился коннект, соприкоснулись нейронные связи и вообще…

— Ты подумал. На самом деле этого не произошло. Я лишь помог тебе промыть глаза. Все остальное — твои фантазии. Какой-то ты… слишком доверчивый. Сложно тебе в жизни, видимо.

— Мне — нет. А вот тебе с твоим избегающим типом привязанности, наверное, дурновато.

— Начитался психологических статей и на людей теперь ярлыки вешаешь? — неодобрительно покачал головой Ян. — Окстись, Темочка. Если я с первым встречным не обжимаюсь, это не значит, что у меня какой-то неправильный тип привязанности. Я всего лишь осторожен. И уж, конечно, не доверяю филологам, которые суются на перекресток с куском испорченного мяса.

Тема охнул. Переступил с ноги на ногу и плюхнулся на край кровати.

— Что ты к этому мясу прицепился? Не тебе же принес. Моему бесу понравилось. Все у меня сработало. Я Дельфина включил и под него отлетел. Узнал, что ты придешь, еще до твоего появления. Не заметил, что ли? Даже стучаться не пришлось. Если ты не любитель порченного, зачем вэдэвэшников жрешь?

— Под Дельфина? — выгнул бровь Буян. — Ты серьезно?

— Ну да. Я шансон не слушаю. И русские народные тоже. Сколько там тебе лет? Не знаю, что в стародавние времена люди любили.

— С чего ты решил, что я люблю музыку, которую сочиняли, когда я родился? Тогда, Тема, кассет не было. И телефонов. И пластинок. Ничего не было.

— И что ж ты любишь, раз Дельфина отвергаешь?

— «Сплина» люблю. Русский рок. Цоя. То, что бессмертно. Дельфин слишком мрачный. Меня от него не прет. Я рассыпаюсь, когда его включают.

— В прах? — Артем хохотнул. На Дельфина его подсадила мама, и он никогда не казался Теме мрачным исполнителем. Мир сам по себе мрачен, но даже в темноте есть особая красота. Эстетика. Если не петь о тьме, если не думать о тенях, оживают монстры под кроватью, стучатся мохнатыми лапами в дверцы шкафов, выползают из-под скрипящего паркета и мерещатся в каждом углу. Тьму надо признавать. И в человеческой душе тоже. Поэтому Дельфин не мрачный. Живой. Искренний. Ударил в ребра треком «Не было» и остался в сердце до альбома «Прощай, оружие».

Тема помнил лето у бабушки в деревне, помнил запах скошенной травы, бордовый томик Брэдбери в руках и слова из старенькой, поскрипывающей колонки:

«Кровь изумрудная на землю хлынула,

Это солнце вспороло весне брюхо».

Разве это мрачно? Разве это не о величии жизни? Не о ее ценности и безграничной божественной красоте?

— Нет, — наконец нашел ответ Ян и сердито нахмурился. — Не шути про прах. Я в него никогда не рассыплюсь.

— Ладно. Прости, — кивнул Тема. — Если ты от Дельфина рассыпаешься, значит, ты себя боишься. Русский рок тоже мрачный. «Сплин» тем более.

— Он как живительная вода. Там, где у него мрак, всегда есть свет.

— Значит, херово тебе. Недостаточно ты Дельфина слушал.

— А ты — «Сплина», — Ян сложил руки на груди и насупился. Стукнулся подбородком об острую коленку и поморщился.

— А вот и не правда! Я «Сплина» даже на гитаре играть умею. И Цоя. Все умею.

Ледяные отчужденные глаза Яна распахнулись. Захлопали темными ресницами. Блеснули удивленными искрами. Он опустил взгляд на стоящую у стола гитару, облепленную наклейками с Наруто.

— Что? — ухмыльнулся Артем. — Думал, я совсем балбес?

— Сыграешь что-нибудь? — осторожно спросил Буян и поднял на Артема почти умоляющий взгляд. Стало немного не по себе. Теме даже показалось, что, если он откажет упырю, тот расплачется. Такие у него были большие и детские глаза.

— Может, и сыграю. Ты же вроде для дела пришел. Обучать меня. Разве нет?

— Ты же под Дельфина уже обучился, — хмыкнул Ян, вновь помрачнев, и опустил глаза. — Чего мне еще тебе сделать? Заговоры в тетрадку записать?

— Запиши. А я сыграю.

— Я пошутил, — Ян выпрямился, опустил ногу на пол и оттолкнулся. Стул скрипнул и закрутил упыря, как на карусели. — У тебя собственные заговоры должны быть. От сердца чтобы шли. Я могу лишь направить и подсказать.

— Дедко ваш сказал, что ты на своем опыте все объяснишь.

— Мой опыт плачевный. Меня за него заложили. Вряд ли тебе будет интересно слушать.

— Порчи наводил?

— И порчи. И привороты. И лечил тоже. От икоты отговаривал. А меня заложили. Многих колдунов закладывали. Тяжелые времена были.

— Тебя убили?

Ян слабо кивнул и откинулся на спинку кресла. Уставился отсутствующим взглядом в потолок.

— Убили. Потом заложили. И не на кладбище, а в лесу. Ветками. Это твое больное место. Ты все еще страдаешь из-за своей участи бродить по миру упырем. У тебя парфюм с запахом земляники, — задумчиво произнес Артем и, скосив взгляд на Яна, тихо процитировал Цветаеву:

Сорви себе стебель дикий

Иягоду ему вслед, —

Кладбищенской земляники

Крупнее ислащенет.

Буян поморщился. Перевел взгляд на Тему и бережно подхватил гитару:

— Может, ты и не такой тупой, как мне показалось. Я сам эти духи сделал. Хобби у меня такое. Чтоб гнилью не вонять.

— Мы с бабушкой в детстве часто на кладбище ходили. Она запрещала срывать землянику. А я все равно срывал и ел. Мама разрешала. Мама у меня ничего не боится. Только за меня переживает. Твои родители, видимо, были другими.

— Я пришел не знакомиться, а учить тебя.

— Наконец-то вспомнил! Ты должен делиться своим опытом. Об этом и говорил дедко Пересвет. А из тебя информацию по крупинкам вытягивать приходится.

— Играй, — Ян тряхнул гитарой, протягивая ее Теме. — По моим меркам, я уже достаточно тебе рассказал.

— Нет. Недостаточно. Как ты научился колдовству? Где взял знания?

— У меня по роду. От папки. Он помер, когда я еще ребенком был, и дар мне передал. Учил меня немного, даже в служение просил взять, когда умрет. Я не стал. Тошно было от мысли, что он из мертвых восстанет, чтобы выполнять мои прихоти.

— Как у тебя получилось самостоятельно развить способности?

— Каком кверху, Тема. Играй уже. Разговаривать с тобой противно. Хоть музыку послушаю.

— Наушники могу дать.

— Это не то, — качнул головой Ян и насупился. — В наушниках — мертвое. Не живое. Музыка должна быть в моменте.

— Музыка просто должна быть. Не спорь. Продолжай рассказывать.

— Что тебе еще рассказать?

— На вопрос мой отвечай. Как ты развил способности? Я тебе что, попугай повторяться?

— Пестрый, как попугай. — Буян вздохнул, запустил пальцы в темные волосы и устало уперся локтями в стол. — Я просто слушал себя. И безоговорочно верил. В силу, что была дана. Начал с шепотков, которые отец учить заставлял. Сначала по-простому — собак отпугивал и волков от деревни отгонял. Потом заговаривал воду от болезней. На погоду наговоры читал. А как получаться стало, о себе заявил и работу брать начал. Любую. Это меня и сгубило. Опьянила сила. И все. Смерти пожелал тому, кому не надо было. Узнали об этом, и со мной поквитались.

Тема кивнул и перехватил гитару. Уложил на колени и поймал затуманенный воспоминаниями взгляд Яна.

— Значит, научи меня шепоткам.

— Хорошо, — согласился упырь. — Я тебе их надиктую, а ты запишешь. Начнем с простого. Поймешь структуру, а дальше составишь собственные заговоры и наговоры. Может, поделюсь своими. Если сыграешь хорошо. Нам главное — научиться входить в то состояние, в которое ты вошел на перекрестке.

— Так теперь не мне, а нам? — беззлобно улыбнулся Тема и обхватил ловкими пальцами гриф.

Ян нахмурился. Задумчиво поджал губы и уставился в стену. Видно было, как что-то внутри него спорит, словно не складываются звезды-звездочки в одно созвездие. «Вот тебе и внутренний конфликт, — подумалось Артему. — Согласиться и сдаться или спорить и отступать все дальше и дальше».

— Да, — наконец ответил Буян. — Нам. Нам надо тебя научить. Играй. Попробуй сам войти в ритм.

— Окей. Только я сыграю ту песню, которую люблю, — Артем всмотрелся в озадаченное бледное лицо Яна и взял первый аккорд. Стукнули пальцы по струнам. Зазвучал ре-минорный «Dm». Задрожали колени, вспыхнула пламенем кровь. Тема закачался на ритме, шепотом проговаривая первые «вниз-вниз-вверх-верх-верх», настраиваясь на скорость темпа, вылавливая такт, словно рыбак, закинувший удочку-струну в шумное море нот.

Не думать. Самое ответственное, когда играешь — отринуть мысли, погрузиться в голос гитары, заглушить мир и отдать свою душу струнам. Иначе ни за что не получится поймать ритм и попасть текстом в аккорды.

Тема представлял, что в его голове есть некий ползунок, выкрутив который, можно убавить бесконечный поток мыслей. Этот ползунок помогал ему засыпать по ночам. Он ложился в кровать, закрывал глаза, воображал перед собой пульт управления, как на космическом корабле с видом на Землю, и сдвигал ползунок к надписи «OFF». Тогда на его космолете исчезал кислород, забирая с собой гул космоса и звенящие в голове рассуждения о вечности. Тема задыхался и, умирая, проваливался в бессознательное.

Каждый раз, когда Тема брал в руки гитару, начиная с тринадцати лет, он убавлял собственный шум.

Пальцы текли по грифу. Касались ладов, поглаживали струны. Сердце ритмично отбивало «вниз-вверх-вниз-вверх».

Сорвался голос на первой строке, в требовательном:

— Пой мне еще.

Скрипнуло компьютерное кресло. Качнулся Ян. Придвинулся ближе. Жадным взглядом уставился на Темины пальцы.

— Тихо, — мазнул медовым голосом Тема, — в обратную сторону крутится магнитофон.

Закрутился. Завертелся. Тема отлетал все дальше и дальше. Исчезал из реальности, растворялся во времени. Больше не было ни Буяна, ни упырей, леших и мавок. Был только звук. И голос, ведущий лесной тропой в бессознательное.

— В доме темно. Шорохи, скрипы сводят с ума.

— Кончился день,— подхватил тихим, еле слышным голосом Ян. —Не имеют значения цифры. На лепестки рассыпался мак.

Красивый у него голос. Неуверенный, но податливый. Течет по комнате. Шумит кленами.

— Пой мне еще. Рано заветную карту вытаскивать из рукава, — вторил Тема, подхватывая Яна, сливаясь в тягучее двухголосье. — Чайник кипит, капля из крана медленно, медленно, медленно падает вниз.

Затуманилось задумчивое лицо Буяна. Зарябил воздух. Запахло осенью и влажной землей. Заплясали перед глазами темные пятна.

Похолодела спина.

Стукнулось сердце об ребра.

Пальцы били по струнам. Раскачивалось пустое сознание над бурлящей черной рекой. Мир менялся, а Тема продолжал петь:

Голос дрожит, хлопнула дверь — это ветер.

Держась за края, до размеров Вселенной сужая зрачки.

На рубеже этих сумрачных тысячелетий

По горло в воде на дрейфующей льдине ждут рыбаки.

Зашевелилась за спиной Яна тень. Сгустился образ бестелесной субстанции.

Забилась распахнутая форточка от буйного ветра.

— Ну, так пой мне еще, — отозвался настойчиво Буян, раскачиваясь на волнах песни.

— Что я могу изменить, направляемый собственной тенью?— спросил Тема, удерживая взгляд Яна сквозь дымку видений.

Треснул на подоконнике глиняный горшок. Пожухли листья фикуса.

Тема мотнул головой и заглянул за плечо упыря. Субстанция росла. Царапала плечи Яна бестелесными лапами.

Не думай.

Только не думай.

Подумаешь потом.

Ползунок выключен. Кислорода нет.

Пой. Пой еще, Тема.

Любой, имеющий в доме ружье, приравнивается к Курту Кобейну,

Любой, умеющий читать между строк, обречен иметь в доме ружье.

Посыпалась сквозь пальцы сухая земля. Заскрипели песком струны. Зажужжали мухи. Тема зажмурился и тряхнул головой.

Пой мне еще.

Дернулся Ян. Стукнул ногой по паркету. Забарабанил ладонями по коленям. Подхватил ритм и поймал Темин взгляд. Усмехнулся и царапнул текстом:

— Я просто знаю, что в последний момент, когда тебе никто не поверит, прохожий на остановке возьмет и укроет тебя под плащом.

Артем уставился в его глаза. Разбилась зеркальная серая гладь. Страх парализовал, но Тема был не один. Сейчас, именно сейчас, он чувствовал, что Ян вместе с ним.

— Дома задрожат при появлении трамвая и, когда откроются двери, — прошептал Артем на срыве.

— Пой мне еще, — требовательно попросил Ян. — Пой мне еще. Пой мне еще.

Лопнула струна. Ударила и обожгла кожу. Тема вскрикнул и отшвырнул гитару на кровать. Схватился руками за голову и закачался в подкатывающей к горлу панике.

Ян подскочил с кресла. Стремительным движением подхватил со стола кружку с недопитым кофе и схватил Тему за запястье. Стянуло кожу ледяным наручником от прикосновения упыря.

— Пей. Пей быстро, — приказал, всучивая кружку в дрожащие руки. — Все в порядке. Успокойся. Это мир духов, он тебя напрямую не касается. Пей. Тебе ничего не угрожает. Пей и дыши.

Тема закивал. Жадно поймал носом спертый воздух. Всего не хватало. Дыхания, сил, гравитации.

Трясло.

Еще чуть-чуть — и слезы накатят.

— Пей! — рявкнул Буян. — И дыши! На меня смотри! Видишь? Сижу! Здесь! Защищу и сберегу! Ни одну мразь сюда не пущу!

Артем дрогнул. Сделал несколько рваных глотков кофе и уставился на Яна. Различил на его ровном носу несколько бледных веснушек. Внимательно обвел их взглядом и пересчитал. Первая, вторая, третья. И снова. Первая, вторая, третья. И в каждом сером глазу — по три крапинки. Интересная, получается, симметрия.

— Легче? — осторожно спросил упырь.

Раевский кивнул. Оглянулся на горшок с фикусом.

Внутри похолодело.

Цветок, еще вчера живший свою лучшую жизнь, скоропостижно скончался и выглядел так, будто его не поливали вот уже сотню лет.

Почва растрескалась. Скукожилась сухая листва.

— Ты тоже его видишь? — прошептал Тема, чувствуя, как катится по спине холодная капля пота.

— Да. И это очень плохо.

Гла