Полная версия
Койт так и не смог разобраться в своих чувствах. Что поделать. Он был просто детёныш. Созданный по образу и подобию человеческому, но далеко не равен таковому. И раньше, частенько бывало, он не признавал себя ребёнком, но то было именно настоящее детское разумение. Ибо, отрицая свою детскость, он просто путал зрелость мышления с ответственностью за себя и других, а именно эта ответственность, согласитесь, атрибут взросления, помимо способности жить автономно, самостоятельно. Но при этом он был наивен, доверчив, и, пожалуй, самое главное, его мир был пронизан ожиданием чуда и веры в него. А что теперь? Койт так и не понял до конца произошедшей с ним перемены, но одно он почувствовал несомненно. Раньше он был мышонком, объектом охоты, а теперь он таковым быть перестаёт. Теперь не только он будет бояться, но и его будут бояться.
Такой вывод из попыток самоанализа придал Койту бодрости. Он долго глядел на мирно спящую у него на коленях Кейт, превозмогая ощущение затёкших бёдер и думая уже о том, а что она для него значит. И он ощущал нутром, что его любовь к Марсику и его чувства к Кейт, это нечто разное. И что теперь будущее его каким-то неожиданным образом будет связано с этой темнокожей девчонкой с глазами цвета незрелых яблок.
Очевидно, что счастье людям может нести только человек, у которого было счастливое детство. Нет, это вовсе не значит, что беззаботное. Тут имеется в виду, что в процессе взросления ребёнок находился в среде с чёткими понятиями добра и зла, где существовала справедливая система наказаний и поощрений. Другими словами, где мир может и был жесток, но был объясним и предсказуем, и, самое главное, есть взрослые, которые и обеспечивают своим присутствием эту предсказуемость. В окружении Койта таковых не наблюдалось. Разве что Казимирыч, но они побыли вместе мало, ничтожно мало времени.
Первые ниточки из ткани детства Койта поползли, когда ему объяснили, да и он сам осознал, что Коста, тот человек, которого он воспринимал если ни как родителя, то как бесспорного авторитета, на деле бессовестно использовал и его, и Марсика, и был, по сути, к ним равнодушен. А уж когда он узнал историю своего появления на свет, то эта ткань детства затрещала по всем швам, что видавший виды пододеяльник. Ведь выходило так, что его святая вера в чудо, в то, что он найдёт свою мамку, оказалась миражом в пустыне реальности. Ладно бы, если её просто бы убили. Койт бы тосковал, но продолжал бы чуточку верить, что это не так, даже если бы ему предоставили неопровержимые доказательства. А в реальности получалось, что мать его просто отдала клетку из которой он появился –– и всё. Кстати, Койт, может и к лучшему, так и не понял ещё больший трагизм своей ситуации. Скорее всего, и клетки-то не было, а была просто искусственно созданная зигота на основе человеческой, в которой даже митохондриальный генетический аппарат, доставшийся всем нам от единой праматери, и тот был изменён… А чтобы окончательно развеять в пыль детство Койта, хватило одной единственной сегодняшней атаки на Чёрных Холмах, и погибающий у него на руках Марсик, и груды убиенных вокруг, в том числе и убиенных Койтом самолично. И это жгучие ожидание жуткой смерти в обнимку с Кейт…
И единственное, что в данный момент держало Койта от окончательного помешательства, это благословенная вера, которую он познал случайно, но которая, пусть иллюзорно, как тальк на подошвах канатоходца, держала его в этом мире, не давая соскользнуть в бездонную пропасть. И он внутренне готов был служить этой вере самозабвенно, хотя, по правде говоря, не смог бы чётко сформулировать сам для себя эту мысль, спроси его кто. Что поделать … Он был ещё детёныш, а уж зверя или человека, время покажет.
***
Кейт дёрнулась и проснулась.
–– Ты чего? –– Спросил Койт, –– Ты поспала совсем немного…
––Да куда тут спать, –– Кейт поднялась и отряхнула пыль с комбинезона, –– тебе тоже надо того… Отдохнуть…
––Да вроде не тянет. Болтанка, наверное, ещё действует… Ну. Раз так, пошли…
Койт с трудом встал на затёкшие ноги, но через десяток шагов уже разошёлся, да и Кейт топала гораздо веселей.
И Койт, размерено шагая, вдруг вспомнил, как сумасшедшая бабка в их убежище кричала на расшалившихся малышей, что их точно утащат черти в преисподнею, и будут их там, подвешенных вниз головой, хлестать плётками, а потом жарить на сковородках и варить в котлах. Малыши в ответ только хохотали, а бабка распалялась, так что Марсику или Койту время от времени приходилось успокаивать и её, и мелких. Тогда бабкины угрозы иногда пробирали Койта до мурашек, а теперь они казались смешными, навроде консервной фабрики на беспризорном сырье. Может, и есть она, та самая преисподняя и на самом деле, похожая на то место, где они теперь находятся. Может, и есть всякие там черти, но Койт сомневался, что муки будут столь незатейливы. Душа это же не тело, что толку её хлестать или варить… И таковой вывод вызывал у Койта улыбку, точнее похожую на улыбку гримасу.
Но Кейт не замечала кривую усмешку товарища. Она тоже задумалась, её тоже наполнили воспоминания. Когда она только-только прибилась к санитарному поезду, только-только обвыклась, разбомбили переправу через реку, что пересекала земли Республики широким потоком с быстринами и омутами по высокому берегу. И их поезд на две недели застрял на полустанке в заросшей тонковетким бушем пади. Поезд затянули маскировочной и противодронной сеткой, поставили зенитные расчёты в головной и концевой вагоны. И эти зенитки срабатывали по нескольку раз за день, сперва сильно пугая Кейт, но работали они надёжно, разносили дроны в клочья, а чем-нибудь более серьёзным их не бомбили, и на третий день девчонка уже не вздрагивала и не присаживалась на корточки, когда начиналось стрекотание пулемётов.
Во втором вагоне лежал паренёк с ампутированными ниже колен ногами. Он был довольно истощён и казался Кейт совсем мальчиком, поэтому она тянулась к нему, но подходить боялась. А паренёк толком не ел, ни пил, не замечал никого вокруг и постоянно тихо стонал и плакал, беся весь вагон раненых старых и прожжённых вояк. Однажды один из них не выдержал и запустил какой-то фигнёй в скулившего паренька. Что это был за снаряд, Кейт уже и не помнила, но она в порыве жалости вдруг подбежала к пареньку, опустилась на корточки около его кровати и принялась гладить его по руке, болтая всякую ерудну, типа успокаивая его. Паренёк удивился, что в поезде есть ребёнок, но перестал ныть, заулыбался, а когда Кейт позвали, он вдруг поднёс к губам её ладошку и поцеловал каждый пальчик. Кейт засмущалась, одёрнула лапку, а раненые вокруг засмеялись, и попросили её заходить к ним почаще. Паренёк вроде как воспрял духом, ведь Кейт прибегала к нему постоянно, пока они стояли в отстойнике, и пока не довезли раненых до тылового госпиталя. И он повадился рассказывать Кейт всякие истории, где вперемешку и быль, и по большей части небылицы. Вот так однажды он и поведал ей, что когда Город Землекопов пал, не все рудакопы ушли из него. Часть из них ушла в катакомбы Чёрных Холмов и превратились в гномов. Имперцы сперва охотились за ними, но гномы никакой партизанской войны не вели, просто выживали, а потом и вовсе стали приторговывать с ними, обменивая обогащённую пыль рубидиата на продовольствие и всякую всячину. Когда Кейт рассказала эту историю отцу, тот почесал подбородок и через день принёс ей книжку про Белоснежку и гномов, по которой начал учить Кейт читать.
Идя по тоннелю Кейт вспоминала эту историю, и, может быть, вспомнила больше подробностей, но тут накидка на плечах Койта, комбинезон молодого имперца, ярко загорелась и тут же практически погасла. Койт вздохнул, скинул ненужный теперь источник света на грунт, и полез за фонариком. Они пошли при его свете, а ещё через пару сотен шагов путники встали как вкопанные, уставившись на стену тоннеля.
***
Хотя, как раз стены-то в этом месте и не было, а был точащий в полость тоннеля буровой снаряд с откинутым обтекателем. Из-под этого снаряда и начинался ручеёк. В таких буровых снарядах имперцы вкидывали в укрепления республиканцев дьявольские пиксельные дроны, убивавшие всё вокруг. Кассеты, в которых эти дроны были снаряжены, валялись вокруг. Было видно, что рельсы от этих кассет никто не очищал, вагонетки видимо сами раскидывали их с полотна при движении, так как многие кассеты были разорваны или перекручены. А подальше, у противоположной стенки на боку лежала вагонетка, которой, очевидно, не повезло, и она, споткнувшись об кассеты, сошла с рельсов и вдолбилась в свод тоннеля. Койт с подружкой включили фонарики поярче и принялись шарить световыми конусами вокруг, но никаких признаков дронов не было. Внутри земснаряда тоже было пусто, как в пустой консервной банке, чьё содержимое было не просто сожрано, а ещё будто и вылизано нашедшей её бродячей собакой. Из дальней стенки, ведущей в двигательный отсек, выступала гофротруба, которая, понятное дело, тянулась до того места, откуда земснаряд начал вгрызаться в грунт. Из гофротрубы шёл свежий воздух, значит она была целая, но диаметр её едва ли позволял просунуть руку. «Иногда жалеешь, что не родился мышонком,» –– подумал Койт.
В земснаряде делать было больше нечего и они выбрались на зад в тоннель.
–– Ты помнишь это место? –– спросил Койт.
–– Я сидела внутри вагонетки и не могла ничего видеть, кроме белобрысого ёжика спавшего у меня на коленях… Хотя, где-то посередине пути вагонетку здорово трясануло, наверное здесь, среди обломков, значит пол-пути мы уже миновали…
–– Узнать бы, который час… –– вздохнул Койт и тут же его осенило, что у них есть кнопочные мобилы.
Сети тут, конечно, нет, да и быть не могло после аннигиляционной атаки, но часики-то на дисплеях должны работать. Койт сперва полез внутрь рюкзачка, потом вспомнил и расстегнул боковой карман, откуда вытащил мобилу. Эх, жэка дисплей был разбит, его верхний угол побелел, но в целом картинку можно было разглядеть. Было семь десять вечера.
«Вот она безумная жизнь, –– подумал Койт, –– начало дня мы встретили в казематах военной базы, а завершение дня в темноте катакомб Чёрных Холмов с мизерными надеждами выбраться на поверхность…»
Койт поставил свет фонарика на максимум, сузил конус освещения и направил его дальше по ходу. Было видно, что тоннель пошёл в глубину и заворачивает направо, а возле самого поворота к стене была привалена какая-то масса, но что это было –– не разглядеть. Койту вдруг ещё подумалось, что большую часть жизни он вот так и провёл в темноте. В темноте наружной, окружавшей его во мраке ночных улиц и коридорах подземелий, но ещё более обидно, что темнота была и внутри него. Были периоды, когда он месяцами не смеялся… Нет, нет, нет –– были мгновения радости, когда он и хохотал, и подпрыгивал, и в ладоши хлопал, и забывал обо всём, но это были именно мгновения, когда темнота, ворча, забивалась в угол. Но чаще всего она пряталась за спину Койта, напоминая о себе холодком между лопаток, мол, не особо-то расслабляйся. Койт слышал от взрослых о некоем счастье, и даже представлял его себе так: они с мамой в городском парке сидят и держат друг друга за одни ладошки, а в других ладошках большие рожки с мороженным, и кругом снуют кричащие дети и спешащие улыбающиеся взрослые, и нет ни воронок, ни руин на горизонте, и Альсафи дарит им нежный оранжевый свет, и не надо бояться падающего с неба и рвущего плоть железа, и время не движется, и … Короче, счастья Койт так и не испытал. А теперь и сама картинка трансформировалась. И не надо ему парка и города, а в место безнадёжно утраченной мамы –– Кейт. И сидят они на вершине холма под террианским кедром, а вокруг них поляна с цветами, которые вырастили монахи. А с неба боженька радуется их счастью и, конечно, охранят это счастье что есть сил. А раз уж такой рай вокруг, то и Кейт и Койт сидят голенькие, как первые люди…
Тут мальчишка осёкся своим мыслям, испугавшись, что опять ни к месту возбудиться, но ничего подобного не произошло. «Наверное, такая нагота богоугодна…» –– резюмировал он.
––Койт, Койт! –– Кейт трясла его за ткань на локте, –– ты чего замер, не жги батареи!
***
Мальчишка спохватился и поставил фонарь на обычный режим.
–– Ты явно не в себе, мальчик, –– продолжала наставления Кейт. –– То приступы ярости, то впадаешь в ступор как каталепсик… Что делать-то будем Койт? –– Кейт опять была готова заплакать, –– что делать–то?
––Идти Кейт. Идти вперёд и молиться богу.
––И как же нам молиться?
––Со всей серьёзностью, Кейт. Хочешь вслух, а хочешь про себя повторяй слова молитвы. Боже всемогущий, прости наши прегрешения, если можешь, явные и тайные. Избавь нас от бесов. И не покидай нас никогда. И даруй нам спасение и силы жить дальше… Вот так мы будем молится, Кейт.
И они снова двинулись во мрак. И через десяток–другой шагов Кейт снова спросила:
–– А твой бог не рассердится, если я буду ему молиться? Я же не крещёная ни разу…
–– Глупышка, он (Койт припоминал, как там говорил монах)… Он возрадуется каждому, кто в него верит и к нему обращается. Он ведь слышит одновременно и всех, и каждого по-отдельности…
––Но… Так не бывает, Койт…
––Бывает… На то он и всемогущий.
Чем ближе они приближались к тёмной массе у стены, тем отчётливей прояснялось, что это был отводок основного рельсового пути, на котором были застопорены башмаком три вагонетки. Одна была пустая, за исключением валявшегося на дне приличного куска толстой ржавой цепи, в средней лежали п-образные профиля простого металла, а в головной –– обрезки труб, метра три в длину. Койт подошёл к ним, и сам не зная на кой ляд, принялся засовывать в отверстия труб пальцы по очереди, начиная с мизинца. Залезали все, а вот большой палец –– ну никак, и всё. И Койту стало смешно. Кейт, наблюдавшая этот цирк, наконец не выдержала:
––Учти, если он вконец застрянет, я его отстрелю, а как иначе мы пойдём дальше, не трубу же тащить с собой.
Сказано это было таким серьёзным тоном, что Койт поспешил выдернуть палец и оставить дырки в покое.
На мобильном Койта было восемь часов, когда несчастные путешественники одновременно увидели широкую нишу в стене тоннеля, которая явно вела в боковое помещение, но была закрыта на горизонтальные жалюзи с врезным замком. Путники отошли назад, Кейт прицелилась и пару раз выстрелила в замок. Толку никакого.
––Погоди, –– остановил её Койт, –– тут не надо спешить, у меня идея. Но нам придётся вернуться к вагонеткам, причём, уж извини меня, пару раз.
–– Я не смогу, Койт…
––Тогда наберись смелости, положи рядом глок и жди меня.
Назад в горку идти было тяжеловато, но реальный шанс выбраться подстёгивал Койта. Он вернулся в девять пятнадцать с цепью и трубой. Оба конца цепи он примотал к жалюзям около замка, а из трубы и середины цепи на другом конце рельсового пути сделал нечто подобное петли.
–– Ты должна всё же пойти со мной, –– Сказал он Кейт, –– мы сейчас вернёмся к вагонеткам, я рычагом их сдвину назад… Сдвину –– сдвину, не сомневайся, я попробовал –– получается. Ты уберёшь башмак, они разгонятся, зацепят петлю и вырвут эти жалюзи как пить дать, да ещё и с куском стены вырвут, не сомневайся…
На похвалу Кейт, мол, ну ты и голова, польщённый Койт только отмахнулся:
––Пожила бы ты с моё в руинах и не такому бы научилась, там башкой надо работать, иначе сгинешь.
Однако, простым рычагом из п-образного профиля сдвинуть вагонетки с места у Койта не получалось. Сантиметра на три они подавались назад, но с башмака до конца не съезжали. Оба страдальца уселись на рельсы.
–– И что теперь? –– Кейт сидела и чертила на грунте полосочки.
–– Надо думать, как сделать рычаг длиннее. –– Койт запомнил уроки Косты. –– Погоди, давай попробуем вот так.
Койт подсунул профиль под колёсную пару изнутри около рельса, приподнял его, а Кейт подсунула другой профиль перпендикулярно, оперев его на сам рельс. Затем мальчишка наступил ногой на конец второго профиля и, о чудо, вагонетки сдвинулись гораздо дальше, чем башмак. Кейт сняла стопор с рельса, Койт откинул профиль, и состав начал набирать скорость. И тут он подумал о том, что он не учёл: а вдруг вагонетки разгонятся так быстро, что слетят с рельс ещё до цели. Опять не оставалось ничего другого, как молить боженьку, чтобы всё было как надо.
Может, помогли молитвы, а может ржавые подшипники, но всё произошло так, как надо. Сам звук катастрофы дети не услышали, далековато было, даже в гулком тоннеле. Но когда они добрались до ниши, вагонетки были разбросаны по сторонам, повыбивав куски бетона из стен, а жалюзи, хоть и не были выворочены, но были раздвинуты посередине, так что в боковой проход можно было спокойно пролезть.
***
Ребятишки помедлили у входа, освещая глубину ответвления. Перед ними был небольших размеров зал, полностью отделанный белым кафелем. Зал заканчивался дверьми нараспашку, занавешенными пожелтевшими от времени и потому непрозрачными толстыми полиуретановыми шторами. Рядом с этими шторами была стойка вроде рецепшина в каком-нибудь учреждении. По залу были разбросаны несколько перевёрнутых каталок. Койт сделал несколько шагов и, чёрт, чёрт, чёрт, за каталкой валялся мумифицированный труп, в рваной военной форме и ошмётках бинтов, около него ещё два тела в защитных синих костюмах, лежавшие крест-накрест друг на друге, а главное –– по полу были рассыпаны пиксельные дроны, некоторые разбитые, явно пулями, но парочка имперских убийц были подозрительно целыми.
К Койту сзади подкралась Кейт, прижалась к нему и, вцепилась точь-точь как несколько часов назад, ожидая падения боеголовок на гребне хребта. Она часто дышала, и вроде хотела что-то сказать, но в этот миг один из вроде бы целых пиксельных дронов шевельнулся, и что–то внутри него отчётливо щёлкнуло в абсолютной тишине. Койт, что было сил, отшвырнул от себя Кейт, и сам отпрыгнул в другую сторону.
–– Они реагируют на объём, Койт! –– крикнула отлетевшая Кейт с другого конца рекреации.
–– И, я думаю, на тепло… –– добавил Койт. –– Вот суки, сколько времени прошло, а они, пожалуй, может ещё активны.
–– Давай не будем проверять, ближе пару метров друг к другу не подходим.
–– Хорошо, я иду первым.
Койт, прицелившись из глока в шевелившийся недавно дрон, прошёл к шторам. Дрон не подавал признаков жизни. Это было хорошо, значит, по-отдельности Койт и Кейт были слишком мелковаты для целей. Всё–таки совесть у имперцев была. Детей они убивать не хотели.
За шторами стало ясно, что когда–то здесь был госпиталь. И ещё было понятно, что тут шёл бой насмерть между людьми, некоторые из которых и так были беззащитны, и полчищем мелких членистоногих дронов, несущих если не мгновенную, то, очевидно, быструю смерть. Кавардак из мумифицированных трупов, перевёрнутых коек, медтехники. И всюду дроны, дроны дроны, разломанные, расстрелянные и вполне целые на вид. Лучики фонариков Койта и Кейт тряслись и метались по длинному, но не особо широкому помещению. Койт, по-собачьи перепрыгивая скелеты, дроны и обломки двигался вдоль левой стены. А Кейт шла вдоль правой и, в отличии от дружка, ломилась напролом, распихивая всё, что попадалось на пути и бесстрашно отфутболивая дроны. Да ещё при этом, как заметил Койт, которого колотило мелкой нервной дрожью, девчонка сгребала какие-то пузырьки и склянки в свой рюкзачок, причём иногда не просто так, а на пару секунд останавливаясь и читая этикетки. «Вот и пойми эту девку, –– подумал Койт обливаясь потом, –– то рыдает у тебя на плече, а тут, среди груды трупов и рассыпанной по полу смерти, ведёт себя, будто всё это для неё обычное дело…»
Вот так они и добрались до конца госпиталя. Там были обычные двухстворчатые двери, закрытые на магнитный замок. Света не было, и они по идее должны были быть открытыми, но не тут-то было. Скорее всего персонал включил аварийное питание и аккумулятор ещё не до конца разрядился: как не пытался Койт толкать створки, они вроде бы и прогибались, но их было, очевидно, ему не открыть.
–– Дебильное кладбище, –– ругался Койт, прижимаясь лбом к армированному толстенному стеклу, –– и не разобью его, и глок не расхреначит, бронированное, пожалуй…
–– Это не кладбище Койт, –– отозвалась Кейт, которая присела у трупа медика, что явно при жизни бежал, спасаясь, к этому выходу, и, перевернув тело (Койта аж передёрнуло) обыскивала его, –– кладбище, это когда по-человечески, Койт, а тут просто могильник.
Наконец, Кейт нашла чипированную карточку, вызволив её из костей правой кисти трупа.
––На! Попоробуй! –– Кейт метнула карточку Койту, тот приложил её к считывателю, что ещё поблёскивал красным светодиодом, и навалился на дверь, да так, что упал набок, когда она открылась.
Койт не успел подняться, когда в дверной проём, наплевав на дистанцию, вломилась Кейт и закрыла за собой чмокнувшую дверь, да ещё и торопливо обмотала ручки куском медной проволоки, что так кстати валялась прямо под ногами.
––Ну ты даёшь! –– даже с некоторым восхищением произнёс Койт, –– я там чуть со страху не помер, а ты пёрла как танк, раскидывала и жмуриков, и дроны…
––Давай не будем, –– Кейт отмахнулась, –– это тоже всё от ужаса…
––Ну конечно, –– усмехнулся Койт, –– и пузырёчки с пакетиками ты тоже от ужаса собирала…
––Ах, одно другому не мешает.
В помещении, где они оказались, работал дежурный неяркий жёлтый свет. Кругом тоже был бардак, но не было ни трупов, ни пиксельных дронов. Значит сюда враг не добрался. Судя по всему, это был склад, и тут было всё, разве только продовольствия не было. В конце склада был лифт, а перед ним распахнутые решётчатые двери оружейки.
––Наверное, работают изотопные аккумуляторы, –– поделился техническими познаниями Койт, –– я о таких читал, их на десяток лет хватает…
––Пусть даже и так, –– Кейт заинтересовалась стопкой полотенец, –– хорошо бы, чтобы ещё и лифт работал.
По пути к лифту Койт заглянул в оружейку. По правую сторону стояли нетронутые штурмовые винтовки, а вот коробки с пистолетами и патронами к ним были выворочены явно в приступе паники. На полу стояли два вскрытых ящика с лёгкими гранатами –– оружие ближнего уличного боя. Койт с радостью приметил патроны от глока, сунул себе в рюкзачок две сотни в упаковках, ещё две сотни взяла Кейт. Ещё они прикарманили два армейских бинокля. Ребята направились к выходу, но мальчишка оглянулся:
–– А –а… Зараза, –– и вернулся назад, снял со стеллажа тяжеленную штурмовую винтовку, снарядил её обоймой, и ещё пару набитых обойм кинул в без того отяжелевший рюкзачок.
––Койт, а Койт, –– усмехнулась Кейт, –– ну на кой она тебе…
–– Ладно, избавиться всегда успеем…
На вид лифт был совершенно исправен и стоял здесь, внизу. Кейт потянулась было к кнопке вызова, но Койт перехватил её руку:
––Ты, девочка, слышала что-нибудь про минирование, всякие там растяжки и тому подобное?
Кейт покрутила головой. Тогда Койт нашёл длиннющую телескопическую палку для шторок между больничными кроватями, выдвинул её на максимум, подкатил картонную бочку с тряпьём, и уже из–за неё нажал кнопку. Двери лифта, подумав, открылись. Взрыва не было. Тогда Койт закатил бочку внутрь лифта, вышел, дождался, когда двери закроются, и нажал кнопку со стрелкой, показывавшей «вверх». Лифт поднимался минуты две. Было слышно, как там, наверху, двери опять, подумав, открылись, подождали и снова затворились.
––Ну, вроде всё окей, –– улыбнулся Койт и снова вызвал лифт.
––А мы не застрянем? –– засомневалась Кейт, когда они вошли вовнутрь.
––Застрянем, полезем по шахте, –– ехидно подогревал её опасения Койт, –– вон, лючок на потолке откроем и полезем.
Но лифт доехал. Двери открылись, и за ними их никто не поджидал.
––Вот спасибо тебе, боженька, –– искренне выдохнул Койт.
––Вот спасибо вам, изотопные аккумуляторы, –– Кейт была сторонницей более приземлённой версии действительно чудесного везения.
***
Это был вход в госпиталь, грузовой шлюзовой отсек, как со знанием дела пояснила Кейт, оглядываясь по сторонам. Понятное дело, что просто так взять и выйти наружу и здесь не получится. Дети пробежали метров сто к заваленному входу. Шлюзовые ворота, наверняка от ударной волны аннигиляционного взрыва, плашмя рухнули внутрь помещения, но лежали не прямо на полу, а подмяв под себя кучу разных предметов и тележек, что стояли около входа. Сверху на упавшие воротины осыпались куски бетона и порода, на вид не такая уж крепкая, но и не чёрный песок. Вцелом, завал был не безнадёжный, а рыхлый, сквозь прорехи было видно тьму ночи, ощущался сильный дождь и были видны всполохи молний.
