Медальон. Книга первая. Игры со временем

Я схватилась за голову. Перед глазами мелькали образы, люди, ситуации, предметы… Лица, названия, прикосновения… Память возвращалась, рискуя меня убить! Вывалившись из кресла, я каталась по полу тесной капсулы, в которой поддерживалась сила тяжести. Честное слово, никогда раньше я не испытывала такой сильной боли, как в те минуты. Пытка все не кончалась, и я уже решила, что умираю, когда меня наконец стало отпускать.

Я потеряла сознание и очнулась лишь спустя несколько часов. Потирая пульсирующие виски, с трудом забралась обратно в свое кресло — единственный предмет обстановки космической капсулы.

«Все? Или будет снова?» — стучал в голове страх перед физической болью. И этот страх был настолько силен, что у меня едва не помутился рассудок — еще одного такого шквала знаний я могла и не выдержать. «Красна птица перьем, а человек ученьем» — вдруг всплыла в памяти пословица предков, будто кто-то произнес ее у меня над ухом. А потом еще: «Знание — сила» и «Ученье — свет». Последнее, как оказалось, было ближе всего к истине даже без иносказания.

Наконец я вновь обрела себя и собралась с мыслями. Воспоминания продолжали возвращаться, но уже не так болезненно — память восстанавливалась постепенно, а события выстраивались в логическую последовательность. Я обнаружила в голове огромное количество полезных знаний. Оказалось, теперь я могла свободно разговаривать на нескольких распространенных во Вселенной языках, плавать всеми известными способами, обращаться с разными видами оружия и так далее. В общем, как любили повторять мои предки, «не бывает худа без добра».

Я перестала бояться информации и копалась в своих воспоминаниях, пока головная боль не напомнила о себе. Тогда, установив кресло в положение полулежа, я опрокинулась на спину, закрыла глаза и погрузилась в приятную дрему.

XII

— Сегодня утром просочилась информация, что на преодолеваемом твоей капсулой отрезке пути небезопасно, — предупредил Макс, вызвав меня на связь. — Будь осторожна. Кольцо планет Чингисхана издавна охотится в той части Вселенной, где расположены наименее развитые планеты.

— Что значит «охотится»? На кого? — уточнила я.— По древней традиции они похищают девочек и женщин ради улучшения демографической ситуации. Сейчас у них с этим особенно туго — всего пару лет назад закончилась кровопролитная война со Святым Орденом. Много народу полегло.

— Что еще за Святой Орден? И кто такой Чингисхан? — засыпала я его вопросами. — Разве в наше время религиозные споры по-прежнему решаются кровопролитием.

— А то! Время от времени цивилизованный мир погружается в пучину войны силами поборников обскурантизма. Сейчас я скину тебе всю информацию, которая у меня есть. Посмотришь на досуге.

Я сразу же (было – сразу же я бросилась) бросилась изучать историю религиозных войн Святого Ордена и Кольца планет Чингисхана. Оказалось, религии, исповедуемые оппонентами, были очень древними — они существовали еще на Земле. Периодически представители этих религий воевали. Правда, как ни вникала я в тонкости обеих, так и не сумела найти существенных отличий, которые, по логике, могли бы привести к вооруженным столкновениям. Начать с того, что представители как одной, так и другой веровали в единого Бога. А различия в традициях ношения одежды и способах молитвы вряд ли могли стать достойным поводом к войне. Так считала я. И в конце концов списала все на политику: как ни крути, на протяжении всей истории человечества сильные мира сего даже имя Всевышнего ухитрялись использовать в политических целях, натравливая друг на друга целые народы.

А заодно, углубившись в изучение религий и верований всех времен и народов, о которых сохранились сведения, я узнала о существовавших системах летоисчисления. И фраза «от Рождества Христова», в традиционном летоисчислении добавляемая при указании года, наконец перестала представлять для меня непостижимую тайну.

Что касается Чингисхана, то он был одним из древних земных полководцев — это я помнила еще из бабушкиного дневника. Он, а также его предшественники и потомки, предводители степного кочевого народа, веками облагали данью страну моих предков, но потом все-таки были побеждены. Это время вошло в историю под названием «татаро-монгольское иго». Однако вряд ли тот самый Чингисхан мог дожить до наших дней, если только не обладал бессмертием, что маловероятно. А по информации Макса выходило, что это, скорее всего, царский титул правителя Кольца планет. Из чего я сделала вывод, что имя древнего полководца за минувшие тысячелетия стало нарицательным.

Однако, прорезая межзвездное пространство со скоростью, которая даже не снилась монгольским наездникам, наверняка считавшим, что звезды — это прилипшие к небосводу светлячки, я даже не догадывалась, насколько тесно мне предстоит соприкоснуться с историей. Со всей этой историей.

Но, как говаривали мои предки, «гром не грянет — мужик не перекрестится». Хотя я и не вполне понимала, почему пугаться грома в пословице полагалось лишь мужчинам. Когда грянул гром, который услышала я, было поздно осенять себя крестным знамением. Мою капсулу космические разбойники проглотили так же беспрепятственно, как Противодействие — небольшой космолет Салли, на котором путешествовали мы с Максом. И «угнали девку в полон».

XIII

«Они похищают женщин, насильно выдают их замуж и заставляют рожать детей», — ужасные слова Макса звучали в голове, когда меня гнали с толпою таких же несчастных, как я, по бетонному полю космопорта под палящим солнцем. Несмотря на нестерпимую жару, все мы были одеты одинаково — в длинные черные балахоны и головные уборы с подобием вуали, прикрывающей лицо. По пути я пыталась заговорить с идущими рядом женщинами, но они лишь испуганно озирались и шарахались от меня. Я предположила, что все эти бедняжки, быть может, родом с таких неразвитых одичавших планет, что и говорить не умеют. Или же потеряли рассудок от страха и жестокого обращения. Глядя на суровые физиономии наших «погонщиков», можно было предположить какие угодно издевательства, ожидающие нас. По крайней мере, во время полета и посадки обращались они с нами довольно грубо.

«Это древняя традиция… Каждый уважающий себя муж держит гарем…» — вспоминала я. Бредя в толпе таких же безликих жалких существ, как и сама, я в отчаянии корила себя за то, что отклонила предложение Противодействия, не дав себя завербовать. И вот опять плен! Да неужели во всей Вселенной не найти места, чтобы хоть на какое-то время почувствовать себя свободным человеком?!

Нами, точно скотиной, набили битком два больших автобуса и куда-то повезли. Некоторые женщины плакали тихо, другие — громче, навзрыд. Стоящая рядом со мной беременная девушка с безумно бегающими глазами, еще совсем ребенок, сорвав с себя головной убор, молча грызла грязные кривые ногти.

«В каком-то смысле они делают благое дело, — снова и снова воспроизводила я в памяти слова Макса. — На некоторых планетах жизнь людей мало чем отличается от животного существования. А эти ребята отмывают аборигенок и делают из них красавиц и умниц. Но если в их лапы попадет цивилизованная женщина, они и ею не побрезгуют. Говорят, многие принимают новую жизнь и веру, растят детей и живут в гаремах до глубокой старости. Попадаются и строптивые, но их участь печальна. Еще ни одна пленница не вырвалась из Кольца планет Чингисхана живой».

Как только автобусы выехали с территории космодрома, по левую и правую сторону от дороги открылись нашим печальным взорам вовсе не такие уж и печальные пейзажи — бескрайние ухоженные, цветущие сады, орошаемые ручьями и фонтанами. Все это было похоже скорее на рай, нежели на каторгу. Знай себе рожай. Пожалуй, любая одинокая женщина откликнулась бы на предложение темучинца (имя Темучин было, по-видимому, вторым именем Чингисхана и, как я позже узнала, в переводе означало «повелитель всех земель, омываемых океаном» — надо полагать, небесным), размести он объявление на бирже знакомств. Кабы не одна загвоздка — здесь официально было разрешено многоженство. А у женщин не было никаких человеческих прав: их разрешалось продавать, покупать, дарить…

…Что может быть томительнее неизвестности, отягощенной чувством вины? Даже в таких невыразимо кошмарных обстоятельствах я продолжала думать о Дисе. И — удивительно! — от этих мыслей мне становилось немного легче: они были связующей нитью с тем миром, с которым у меня оборвалась связь. Молиться меня не учили ни по каким канонам, но однажды я подсознательно пришла к выводу, что Бог должен быть чем-то вроде абсолютной любви. И я решила обратиться к Нему через мое чувство к Дису, как бы несуразно это ни звучало.

«Прошу Тебя, если Ты меня слышишь, — молилась я, трясясь в заполненном пленницами автобусе. — Если Дис жив, пусть он увидит один из своих вещих снов и заберет меня отсюда. Или же позволь мне найти способ самостоятельно выбраться и отыскать его могилу».

Я не стану утверждать, что чудес не бывает, и уж тем более, что Бога нет. Но в тот раз все получилось далеко не так, как мне хотелось бы.

XIV

Дверь незаметно приоткрылась и в комнату, увешанную и устланную коврами, вошел… Нет, не евнух, которого я часто видела в отведенных мне покоях. Старший страж темучинского гарема, оскопленный еще в детстве для службы при женской половине дворца, приносил мне сладости, фрукты и великолепные наряды, а взамен требовал повиновения — есть то, что он приносил, и надевать то, что он велел надеть. Потому что в любой момент мог заявиться сам Чингисхан, повелитель пяти планет Кольца и властелин тысячи и одной (впрочем, это могло быть преувеличением ради красного словца) невольницы-жены, чтобы оценить свое новое приобретение.

Нельзя было поспорить с тем, что все обитательницы гарема были красавицами. Честно говоря, я, никогда себя даже привлекательной не считавшая, да и вообще редко глядевшаяся до тех пор в зеркало, совершенно не понимала, каким образом затесалась среди этих куколок. Но, коротая бесконечно тянущиеся дни нестерпимого заточения во дворце, и я получила возможность заняться своей внешностью. А больше там заниматься было нечем! И обнаружила, что тоже могу быть очень даже ничего. Особенно если надеть платье и нанести на лицо немного косметики. Правда, в таком обличье я совершенно себя не узнавала и, разглядывая свое отражение, каждый раз повторяла: «Это не я. Это разукрашенное существо не может быть мной!»

Вместе со мною Чингисхан приобрел — разумеется, не сам, а через своих доверенных, посещающих невольничьи рынки, — еще нескольких женщин. Но, подозреваю, никто из последней партии не отличался высоким интеллектом. Одна бедняжка ночи напролет кричала что-то о своей семье и доме и наотрез отказывалась принимать пищу. Ее вопли были слышны на весь гарем. А остальные вообще не разговаривали ни на одном из языков Кольца, забивались в углы при появлении смотрителя, а на еду набрасывались лишь после того, как он скрывался за дверью. В таком виде являть их повелителю было, разумеется, нельзя — каждая дикарка требовала серьезной доработки. Что же касается меня, то, по мнению евнуха, я была практически готова.

Одним из главных моих страхов в те дни стала вероятность располнеть при таком малоподвижном образе жизни. А поскольку, как я заметила, хоромы мои не были оборудованы системой видеонаблюдения, я посвящала пару часов в день физическим упражнениям — делала зарядку, отжималась и качала пресс. Это должно было помочь мне хоть как-то поддерживать форму. Как раз во время одной такой тренировки дверь неслышно приоткрылась и ко мне вошел… сам Чингисхан.

Он редко обходил владения, доверяя поддержание порядка евнухам. До сих пор я знала о нем лишь понаслышке. А послушать все, что говорили, — так он был настоящим тираном! Мог за одно неверное слово подвергнуть женщину (впрочем, как и мужчину) невообразимым пыткам и казням. И с моей стороны, наверное, было проявлением величайшего неуважения отжиматься от пола в присутствии столь великого мужа. Да я его, честно говоря, и не сразу заметила, потея над вторым десятком упражнений. А когда поняла свою оплошность и по приобретенной на Альфе привычке по-солдатски вытянулась по стойке смирно, раскрасневшаяся и простоволосая, то увидела вовсе никакого не монстра, а обыкновенного мужчину с черной бородкой и раскосыми глазами почти неестественного зеленого цвета. Если не считать того, что одежда повелителя была расшита золотыми нитями, ничего особенного в его внешности не было. Кроме величественного взгляда и осанки — как и подобало правителю пяти планет Кольца. Судя по тому, с каким почтением произносили его имя, я полагала, что ему, должно быть, не меньше шестидесяти. Но тому человеку, что пожаловал в мою опочивальню, с большой натяжкой можно было дать лет тридцать восемь. Хотя мне даже в голову не пришло бы спрашивать его о возрасте.

Чингисхан, которого на самом деле звали Ахмедом, был смугл, высокоросл, строг. И вот он уже стоял передо мной. А я, вспотевшая и растрепанная, со сбившимся набок декольте кружевной сорочки, несколько секунд растерянно смотрела на него в упор, пытаясь отдуваться тише. Не зная, что дальше делать — упасть в ноги и молить о пощаде или не унижаться, потому как пощады мне все равно не видать, — сдула упавшую на глаза челку и осторожно улыбнулась. «Выбрать из двух зол», как говорили мои предки, так и не удалось: я обнаружила, что от волнения остолбенела и не могу пошевелиться. Продолжая смотреть Чингисхану прямо в глаза, я вдруг заметила, что уголки его губ тоже слегка приподнялись. Тогда, в свою очередь, я стала выглядеть неприлично строго при «его величестве», ничего не понимая: ведь поговаривали, что еще никто и никогда не видел улыбки Чингисхана. Впрочем, возможно, и это тоже было преувеличением.

Он сделал несколько шагов в мою сторону.

— Что тебя так напугало, дитя мое? Я не кусаюсь. Пожалуйста, улыбнись еще раз! — попросил он властным и одновременно ласковым голосом. — У тебя такая очаровательная улыбка. Ну же! — И с этими словами взял меня за подбородок, словно чтобы лучше разглядеть мое лицо.

Я слабо улыбнулась, сделав над собой усилие и скромно потупив глаза, но тут же снова вскинула на него взгляд. А Чи (так я для краткости стала про себя называть его) обошел вокруг меня, словно оценивая, и задал следующий вопрос:

— Как тебя зовут?

— Евгения, — ответила я.

— Откуда ты родом?

— Я… ничего не помню о своем прошлом, — соврала я. Да и вряд ли Великого Чи интересовало мое происхождение, что и подтвердили его последующие слова:

— Теперь это не важно — твой дом здесь, — сказал он. — Тебе бы подошло имя Роксана. Тебе нравится это имя?

Я утвердительно, но неуверенно кивнула, вдумываясь в то, что он говорит. Я же не собачонка какая-нибудь, чтобы подбирать мне кличку.

«А какая разница? — посоветовал мой внутренний голос. — Ведь ты все равно его пленница. Пусть хоть Тузиком зовет». Но вдруг вспомнила напутствие старшего евнуха, что Чингисхану нужно отвечать не иначе как «да, мой господин!» или «слушаюсь, мой господин!».

— Да, мой повелитель, — снова потупив взор, покорно произнесла я. Так тоже годилось.

Ну а дальше произошло то, что должно было произойти. Чингисхан обнял меня, и я поняла, что первым мужчиной в моей жизни будет не Дис.

XV

У Ахмеда были сотни женщин, каждую ночь он мог позволить себе новую. Но почему-то я задержалась у него на целых пять ночей. По вечерам тет-а-тет он угощал меня ужином с потрясающим, головокружительно вкусным вином, за которым рассказывал много не относящегося к государственной тайне, о своей «лишенной радостей» жизни правителя пяти планет Кольца. А я, напиваясь и наедаясь, старалась забыть обо всем и насладиться неожиданно подаренным мне жизнью праздником. Чи пленил меня своей страстью и заботой, и, уставшая от потрясений и переживаний, к тому же совсем не привыкшая к вину и наркотическим курениям, которыми он меня потчевал, обучая искусству любви, я отдалась ему целиком и полностью — и душой, и телом. А на утро шестого дня, проснувшись в одиночестве на шелковых простынях, увидев лепнину расписного потолка, позолоченные зеркала и прочую драгоценную утварь, возненавидела себя и весь мир. И уж, поверьте, вовсе не потому, что «моего повелителя» не было рядом.

Меня тошнило от всех этих развратных нарядов, что приходилось надевать каждый день. Я с отвращением вспоминала танец живота, который вчера исполняла для Ахмеда, уверенная под действием алкоголя, что это в порядке вещей. У меня появилось желание напиться и снова забыться. Увидев не до конца опустошенный графин с вином на столике для фруктов, я встала с постели и направилась туда. Но что-то остановило меня на полпути. То ли соскользнувший на ковер шелковый пеньюар, оставивший меня посредине комнаты в чем мать родила, то ли здравый смысл. Я выплеснула вино на красно-фиолетовый ковер, по цвету схожий с напитком: повеселились вчера — и хватит. Тем более что мне разрешалось злоупотреблять спиртным лишь с позволения господина моего — по-видимому, хмельная и веселая я нравилась ему больше. А в целом женское пьянство в Кольце планет не приветствовалось. Проявление невоздержания без особого дозволения мужей грозило представительницам слабого пола строгими наказаниями, вплоть до смертной казни. Одним словом, напиваться утром было бы чистейшим безумием.

Не меньшим безумием было бы ревновать Чи к другим женам. Да, прошел целый день, а о нем не было ни слуху, ни духу. Даже главный смотритель зашел всего один раз, проверив, все ли у меня в порядке и расчесав мои длинные волосы, по-видимому, представляющие большую ценность. Но, честно говоря, мне было совершенно наплевать, где и с кем «мой господин».

Может, это и глупо, но я чувствовала себя виноватой перед Дисом. Конечно, его могло уже и не быть в живых. Но мне казалось, что я предала его дважды: сначала — бросив умирать, а теперь — изменяя ему с другим мужчиной. Пусть и не по доброй воле.

«Но ведь ты и не больно-то сопротивлялась», — болезненно уколола меня совесть.

«А разве не бесполезно было бы закатывать истерики и сопротивляться воле Великого Чи? — оправдывалась я, с ужасом вспоминая, что вытворяла накануне ночью. — Ахмед взял бы меня силой».

«Вот как? Ахмед? Ты уже и в мыслях ласково называешь его по имени?..»

Я схватилась за голову: «Боже, мне сейчас нужно думать о более серьезных вещах! — мысленно возопила я. — Разве я могу смириться с тем, что стану одной из многих жен, рожающих ему наследников!»

«А ты хотела бы стать единственной?»

Этот внутренний диалог окончательно сбил меня с толку — не хватало еще, чтобы я начала разговаривать сама с собой.

«Ну уж нет! — сказала я себе. — Один раз недругам не удалось свести меня с ума и на этот раз не удастся».

Списав все на похмелье, я решила поберечь свой разум и пока не думать о Дисе. Ведь не было ни единого дня, чтобы я о нем не вспоминала. Каждое утро я просыпалась с мыслью о нем. И отчасти невоздержание, которому я предавалась пять последних ночей, было попыткой заглушить боль. Придумав себе такое оправдание, я немного успокоилась и стала размышлять, как избежать уготованной мне участи многодетной наложницы.

«Быть может, он наигрался со мной и теперь на время оставит в покое?» — надеялась я.

Но каково же было мое изумление, когда ближе к вечеру за мной прислали с известием, что Ахмед желает моего присутствия во время аудиенции, которую дает инопланетному послу. Это была неслыханная честь для жены Чингисхана, и удостаивалась ее далеко не каждая.

— Господин благоволит тебе, так постарайся не ударить в грязь лицом, — напутствовал меня евнух. — Но помни: высокие взлеты чреваты смертельными падениями.

И так многозначительно посмотрел на меня, жестом изобразив, будто отхлебывает из ложки, что я догадалась о грозящей мне опасности: не столько впасть в опалу, сколько быть отравленной ревнивыми женами.

Но отказать Великому Чи было бы неслыханной дерзостью. Я быстро облачилась в полупрозрачное — опять же по совету смотрителя гарема — платье, место которому по-хорошему было на витрине магазина интимных товаров. Но даже в этом броском одеянии почувствовала себя мышью рядом с повелителем — я не узнала его на троне, до того он был бесстрастен и величествен. Даже не улыбнулся шутке представителя соседней державы. Быть может, потому, что посол дерзнул кинуть на меня восхищенный взор?

«Да ты никак запал на меня?» — удивилась я, узнав, что Ахмед и следующую ночь желает провести со мною.

В ту ночь я не стала ни пить, ни курить, заявив повелителю, что желаю поскорее зачать от него здорового наследника. Конечно же, я соврала.

XVI

«Насильно мил не будешь», — повторяла я, как молитву, вычитанную в дневнике прабабушки пословицу, не желая верить, что застряла в Кольце планет навсегда. Но в противовес неизменно вспоминалась другая, прочитанная там же: «Стерпится — слюбится». Это сводило меня с ума. Нужно было срочно что-то делать — хотя бы попытаться вырваться на свободу.

Чи был ревнив. За каждым моим шагом следили. Но спустя пару месяцев «супружеской жизни» я твердо решила, что медлить нельзя.

Много дней я доказывала Чи свою любовь и преданность, усыпляя его бдительность, и он даже не догадывался, как ненавистна мне роль рабыни. Уверена, в те дни Ахмед не посещал ни одной другой спальни, кроме моей, потому что все свободное от государственных дел время мы проводили вместе. Старший евнух, с самого начала проявлявший ко мне симпатию, еще не раз недвусмысленно намекал мне на общее недовольство относительно моего влияния на «господина» и внимания, которое тот мне уделяет. А однажды, войдя ко мне, как раз когда я собиралась позавтракать, страж гарема открыто заявил, что поданные мне фрукты отравлены. Это стало последней каплей.

«Пусть это будет стоить мне жизни, но здесь я не останусь!» — р ешила я. «Все получится», — сказал бы Макс, обдумывая детали намеченного мною опасного плана. Наверняка он не растерял бы своего оптимизма,

окажись в моем положении. Впрочем — и это факт! — в моем положении Макс вряд ли мог оказаться. А потому у меня тем более не было причин отказываться от задуманного. Я решила пойти испытанным путем — угнать космолет. Ведь восстановившаяся после «перезагрузки» память явила мне полученные на Альфе-88 навыки управления некоторыми типами космических кораблей. Правда, участившиеся в последнее время перепады настроения мешали мне по-настоящему поверить в успех затеи.

Напротив, было ощущение, будто я иду на верную смерть.

Дворец Великого Чи стоял на побережье, обрамленный с одной стороны великолепным садом, а с другой — восхитительным песчаным пляжем с золотым песком.

— Я не умею плавать. Научи меня, мой господин, — соврала я, когда мы возлежали у кромки воды в окружении внимательных слуг с опахалами и вволю поглощали подносимые нам прохладительные напитки.

Ахмед души во мне не чаял, он смотрел на меня такими нежными глазами, что при других обстоятельствах я и сама бы в него влюбилась. Конечно же, он не сумел мне отказать. А я с особым садистским удовольствием предвкушала, как доставлю ему боль, — не одной же мне в конце концов страдать и каяться!

«Любовь зла», — потирала я руки.

— Чи, давай наперегонки! — предложила я спустя пару дней тренировок, решительно поднявшись с лежака.

— Ты уверена, любовь моя? — лениво стягивая с глаз темные очки, спросил Ахмед.

— Вон до той скалы, — указала я вдаль и потянула его за руку.

— Это очень далеко. Что если ты утонешь, радость моя? Как же я буду жить без тебя? — шутя спросил Чи, шлепая за мной по воде. Но в его голосе я услышала искренние нотки, которые меня тронули. Однако я быстро осадила свою эмпатию: сам он небось не больно-то переживал, ломая чужие жизни.