Время любить. Вторая любовь

И все снова засмеялись.

– Тогда Элеонора! – сказала Галя, уже чуть не плача.

– А что, красивое имя, – сказала мама Сергея. – Можно звать Элей, или Леной.

– Не, не, не пойдет! – возразил средний брат Гали.

– Да, да, какое-то оно слишком заковыристое, – подхватила Клавдия Александровна, тётя Гали из Кирова.

– Ну, Галочка, – укоризненно произнесла Галина мама, она была самой трезвой из всех родственников Гали. – Зачем давать дочке какое-то иностранное имя, когда у нас много прекрасных русских имен. Мария, Анастасия, Наталья, Людмила, Светлана, Ольга. Вера, Надежда, Любовь, только выбирай!

– Да называйте, как хотите! – вспылила Галя, и убежала в другую комнату.

Сергей побежал было за ней, но младший брат жены остановил его, схватив за руку:

– Постой, постой! Раз Галинка не хочет дать имя дочке, тогда давай ты, папаша!

– Я бы хотел назвать дочь Машей, – сказал Сергей.

– О, то, что надо! – воскликнул отец Сергея. – Вот это я понимаю: наше, хорошее старинное русское имя. Я – за Машу!

– Маша, Мария Сергеевна, – сказала Галина мама, словно пробуя имя на вкус. – И с отчеством как хорошо сочетается. Я согласна!

– Я тоже! – подхватил отец Гали. – За это надо выпить! За нового члена нашей семьи, за Марию Сергеевну!

Все одобрительно зашумели, зазвенели, чокаясь, рюмками. А Сергей поставил непочатую рюмку на край стола и под шумок ушёл к Гале.

Она лежала на кровати и плакала навзрыд. Девочка в кроватке тоже плакала. Сергей несколько мгновений стоял в нерешительности, не зная, кого в первую очередь успокаивать, жену или дочку. Наконец он подошел к девочке, взял её на руки, прошептал несколько ласковых слов, дал соску. Малышка успокоилась. Сергей положил её в кроватку и подсел к Гале.

– Милая, ну что ты... Не плачь, – начал он уговаривать жену. – Имена, которые ты придумала, очень красивые, они мне нравятся, но... согласись, они слишком экстравагантные для нашей глубинки. Ты же не хочешь, чтобы над нашей девочкой все смеялись? Вот если бы мы жили в Москве, или хотя бы в Кирове, тогда подошло бы любое из твоих имён. А здесь тебя просто не поняли... Я предложил назвать дочку Машей. Все согласились.

– Ты бы еще Глашей её назвал, – сквозь слезы проворчала Галя. – Или Фёклой!

– Если ты не согласна, чтобы нашу дочку звали Машей, давай придумаем другое имя, – сказал Сергей с некоторым сожалением.

– Мне всё равно, – буркнула Галя.

Сергею не понравился Галин тон, но он опять отнес это на счёт послеродовой депрессии, и стал ласково успокаивать:

– Галочка, мне кажется, Маша – отличное имя для нашей дочки. А если оно ей не понравится, она сможет сменить его сама, когда будет получать паспорт, правда?

Галя ничего не ответила.

В комнату заглянула мама Сергея.

– Серёженька, Галочка, нам пора домой.

– До свидания, – сказала Галя, даже не обернувшись.

Сергей проводил гостей, и вернулся к жене. Она уже не плакала, а сидела перед зеркалом, разглядывая свое лицо.

– Ну, как ты? – спросил Сергей. – Успокоилась?

– Я, наверное, после родов стала такая страшненькая, – проговорила Галя вместо ответа. – Некрасивая, да?

– Ну что ты, ты очень красивая, – ответил Сергей. – Для меня ты всегда красивая.

– Даже когда ходила вот с таким животом? – засмеялась Галя, показав руками большой круглый живот.

– Конечно. И не расстраивайся, что родилась дочка, а не сын. У нас будут еще и сыновья, и дочки, правда, милая?

Галя вздохнув, ничего не ответила.

– Что, Галочка? Устала? – сразу спросил Сергей.

– Да, немного. А еще столько всего убирать...

– Не беспокойся, дорогая. Я сам всё уберу. А ты отдыхай. Я... люблю тебя.

Сергей сказал Гале эти слова впервые, и даже немного удивился, что сказал их не Маше. Он уже давно понял, что Машу ему не забыть, но так же понял, что может стать счастливым без неё, а она навсегда останется в его мыслях грустным, но светлым воспоминанием. Поэтому и предложил назвать дочь Машей.

– Я тоже тебя люблю, Серёжка, – ответила Галя потеплевшим тоном.

– Отдыхай. А я пойду, приберусь, – сказал Сергей и вышел из комнаты.

Он убирал со стола в гостиной, мыл на кухне посуду и улыбался, потому что наконец-то был счастлив.

*

Но с этого дня всё пошло не так, как представлялось Сергею в мечтах о счастливой семейной жизни. То ли из-за того, что родилась дочь, а не сын, то ли из-за того, что Гале не дали назвать девочку так, как она хотела, она совершенно потеряла интерес к ребёнку, и это уже нельзя было списать на послеродовую депрессию. Сергей назвал дочку Машей, а Галя долгое время вообще никак не называла, потом стала называть «Мэри». Сергей надеялся, что со временем Галя полюбит дочку, но время шло, а она по-прежнему лишь кормила её и переодевала, не говоря малышке ни одного ласкового слова, никогда не брала на руки просто так, а только если это было необходимо.

– Нечего приучать ребёнка к рукам, – говорила она Сергею, когда он пытался объяснить, что Машеньке требуется материнская ласка.

Если девочка плакала, Галя никогда к ней не торопилась, а когда Сергей журил её за это, отвечала:

– Ничего, ребёнку полезно кричать, легкие разрабатывать.

А когда Машеньке исполнилось полгода, Галя и Сергей повезли её в районный центр в детскую консультацию на очередной осмотр. В Моломе в то время не было детского врача, старый врач уволился и уехал, а нового еще не прислали. И один молодой и жутко серьёзный педиатр, увидев, что у девочки нет ни одного зуба, она еще не умеет сидеть, и весит меньше нормы, сказал родителям, что ребёнок запаздывает с физическим развитием, и возможно, он умственно отсталый.

Когда они вышли из поликлиники, Галя расплакалась. Сергей предложил показать Машеньку другому педиатру.

– Галя, я не верю этому врачу! Машенька нормальный ребёнок! А если она и отстаёт немного в физическом развитии, так это потому, что плохо ест. Давай сходим к другому врачу, свозим в Киров, если надо!

– Не стоит, я сама подозревала, что она умственно отсталая, – всхлипывая, ответила Галя, и накинулась на Сергея: – И в этом ты виноват!

– Почему я? – удивился Сергей.

– Потому что это у тебя была старшая сестра-идиотка!

У Сергея на самом деле была сестра, но он её почти не помнил, она умерла в возрасте шести лет, когда ему было всего четыре года.

– Она родилась не умственно отсталая! – возразил Сергей. – Просто, когда ей было три года, упала с крыши, и сильно ударилась головой. А до этого была абсолютно нормальная.

– Да? – сквозь слезы усмехнулась Галя. – Да ни один нормальный ребёнок трёх лет не полез бы на крышу!

– А, может, это ты виновата? – не выдержав, вспылил Сергей. – Это же у тебя три брата-дебила!

– Почему это они дебилы?! – разозлилась Галя.

– Да потому, что восемь классов нормально не могли закончить! – раздраженно ответил Сергей. – Если бы ты их не тянула за уши, они до сих пор учились бы в школе!

– Ах, вот ты как о моей семье! – обиделась Галя.

Всю дорогу до Моломы они ехали молча. Сергей понял, что вёл себя недопустимо, дома долго извинялся за то, что назвал братьев Галины дебилами, и дал слово, что больше никогда не скажет о них такое. Галя дулась на него до вечера, но потом простила.

Это была их первая ссора.

После поездки в районную поликлинику Галя стала относиться к дочери еще равнодушнее. И диагноз врача начал подтверждаться: к году у Машеньки прорезалось всего два зуба, садиться она так и не научилась, и сидела, если только её посадить. Она почти не улыбалась, не говорила, и весила почти в два раза меньше нормы. Сергей не знал, как обращается Галя с дочкой в его отсутствие, но при нём она почти не обращала внимания на Машеньку. Сергей пытался убедить Галю, что девочке нужно внимание и забота, и тогда, возможно, она вырастет нормальной или почти нормальной. Но Галя была уверена, что никаким вниманием тут не поможешь, только время зря потратишь, и не слушала Сергея. Она перестала носить Машеньку на осмотры даже в сельскую поликлинику, стараясь как можно реже появляться с дочкой на людях.

Несмотря на всё это, Сергей очень любил дочь, и она его тоже, он это чувствовал, когда брал на руки легкое, почти невесомое тельце, а Машенька прижималась к нему и смотрела на него огромными недетскими глазами.

Гале очень не нравилось, что Машенька льнет к Сергею, а её боится, и из-за этого они стали часто ссориться.

– Ты зачем её к рукам приучаешь? – злилась Галя. – Сам весь день на работе, а мне тут некогда её всё время на руках таскать!

Как-то в один из относительно мирных дней Сергей предложил:

– Галочка, давай родим еще одного ребёночка.

– Согласна, – ответила она. – Но сначала Мэри сдадим в интернат для умственно отсталых.

– Ни за что! – возразил Сергей. – Наша дочь не будет жить в интернате!

– Тогда забудь про второго ребёнка! – отрезала Галя. – Мне с одной Мэри возни хватает.

– Возможно, родится мальчик, ты же так хотела сына, – напомнил Сергей.

– Возможно. А где гарантия? Я не хочу еще одну такую Мэри! – возразила Галя. – А рожать, между прочим, совсем не просто, как все вы, мужики, думаете! А потом эти дети не ценят, как их мамы мучились, капризничают, не едят ничего!

– Машенька хорошая девочка, и если бы ты с ней была поласковей, она отвечала бы тем же. Тебе нужно больше общаться с дочкой, и тогда, возможно, будут сдвиги в её развитии, – сказал Сергей.

– Тогда и сиди с ней сам, если такой умный, а я пойду работать, – проворчала Галя.

Сергей предпочёл не продолжать этот спор. Он прекрасно знал, что на Галину зарплату им втроём не прожить, и она сама на это не пойдёт.

– Галочка, я прошу тебя, всё-таки будь добрее к Машеньке. Какой бы она ни была, она наша дочь, – сказал он.

– Да ладно, ладно, – отмахнулась Галя.

У неё было благодушное настроение, и ругаться не хотелось. Вдруг ей пришло в голову спросить:

– Серёж, а ты любил кого-нибудь до меня?

В день свадьбы они договорились, что не будут расспрашивать друг друга о прошлом, но Сергей решил, что большой беды не будет, если он расскажет Гале о Маше. Потому что между ними всё равно ничего не было.

– Да, в институте мне нравилась одна девушка, – ответил он, и показал её Гале на студенческих фотографиях. – Её звали Маша. Но она никогда меня не любила, мы были только друзьями. Она вышла замуж за другого.

Если бы он знал, к чему приведёт его откровенность!..

– Ах, вот почему ты настоял, чтобы мы назвали дочку Машкой! – возмущённо закричала Галя, её хорошего настроения как ни бывало.

– Да я вовсе не настаивал! – возразил Сергей. – Просто предложил!

– Нет, настаивал! Ты до сих пор любишь эту девку!

Сергей не стал спорить. Просто встал и ушёл. Шёл, сам не зная, куда, по улице, и остановился около интерната, на краю села. Был поздний вечер, в интернате не светилось ни одно окно. Сергей вдруг подумал, если сейчас встретит знакомых, и они спросят, что он делает так поздно на улице один, он не сможет ответить. Потому что никто не знает, какие у них с Галей отношения. Все думают, что они живут душа в душу, несмотря на то, что им так не повезло с ребёнком. И он заторопился домой, моля Бога, чтобы никого не встретить по дороге.

Когда он вернулся, Галя уже спала. Студенческий фотоальбом Сергея лежал на столе открытый, а лицо Маши на каждой фотографии было демонстративно замазано черным фломастером. Сергей чуть не расплакался. Без Машиного лица альбом потерял всю ценность, и он бросил его в печку. Теперь у него осталось только одно фото Маши, которое он не вложил в альбом. Оно лежало в паспорте, в потайном кармашке под обложкой: Маша и Лёшка на своей свадьбе. Паспорт он практически всегда носил с собой, и так у него создавалась иллюзия, что они оба всё еще с ним.

*

С этого вечера всё стало еще хуже. Жизнь Сергея раскололась на «до» и «после» откровения. Если «до» было просто плохо, то «после» начался сплошной кошмар. Галя каждый день не по одному разу напоминала Сергею о Маше. Если он вдруг задумывался о чем-то, она язвительно спрашивала: «Что, опять о своей Машке мечтаешь?» Если суп был пересолен, и Сергей делал замечание по этому поводу, Галя раздраженно говорила: «Значит, Машка лучше готовила?» – и на следующий день из принципа ничего не варила. Её теперь раздражало даже, если Сергей просто брал дочь на руки и ласково называл по имени. Она сразу подходила и отбирала ребёнка под каким-нибудь предлогом:

– Ей уже пора спать!

Или:

– Ну-ка, дай сюда, посажу её на горшок.

В довершение ко всему Галя перестала следить за собой, вечно ходила в старом халате с оторванными пуговицами, в доме царил беспорядок. Сергею не хотелось возвращаться домой, и он придумывал какие-то дела, чтобы подольше задержаться на работе. А когда приходил домой, Гала уже спала.

Ужина, конечно, никакого не было, даже чайник зачастую оставался пустым. Галя умудрялась не оставить в хлебнице ни куска хлеба, и Сергею приходилось ложиться спать голодным. Утром он спрашивал, почему в доме нет хлеба, а Галя отвечала, что Мэри весь день капризничала, и она не успела сходить в магазин. А чаще они просто не разговаривали неделями, и лишь в день зарплаты жена становилась поприветливее, да еще когда приходили в гости родители Гали или Сергея. При гостях Галя становилась само радушие и мягкость, перед их приходом прибиралась в квартире, надевала хорошую одежду и готовила разные вкусности. Только гости к ним приходили нечасто. И всё же в такие дни Сергей надеялся, что у них всё еще наладится.

Но назавтра кошмар повторялся.

Сергей понимал, что попытка сделать Галю счастливой провалилась с треском, и не раз хотел уйти от нее, но каждый раз вспоминал о дочери, и оставался. Когда ему становилось совсем уж невмоготу, он запирался в туалете, доставал фото Маши и Лёшки из потайного кармашка, смотрел на их счастливые лица, и думал: «Слава Богу, что хотя бы у них все хорошо».

ГЛАВА 5. ВРЕМЯ ЛЮБИТЬ

Июль 1987 – октябрь 1988 гг.

Так получилось, что конец июля ознаменовался для семьи Морозовых тремя радостными событиями. Первое – в их семье появилась дочь Алиса, второе – они переехали в новую квартиру, и третье – Алексея назначили начальником цеха. По этому поводу Морозовы устроили праздник, и пригласили однокурсников, которые распределились в Киров и близлежащие города. Правда, таких набралось всего пятеро. Приехали из Кирово-Чепецка Юля и Саша Зубовы с двухлетней дочкой Аленой, и Юля опять была беременна, пришли Марина Лаптева, Витя Комаров и Коля Стародумов. Остальные или жили слишком далеко, или служили в армии. Аллу Андрееву Морозовы не пригласили.

Однокурсники поздравили Алексея с назначением, удивились хорошенькой дочке Маши и Алексея, порадовались их новой квартире.

– Сногсшибательная карьера! – сказал Алексею Саша Зубов. – Поздравляю! Ты точно станешь директором завода, лет этак через десять.

– Так далеко мои амбиции не распространяются, – ответил он. – Директор – это чистый администратор, а мне нравится производство, нравится влиять на процесс производства, делать его лучше.

Когда Маша уложила детей спать, и закрыла дверь детской, Марина спросила:

– Машка, откуда у вас такая большая дочка? Неужели из детского дома взяли?

– Это не мы, это она нас взяла, – улыбнулась Маша. – А мы, как её увидели, сразу поняли, что не можем жить без Алисы.

– Алиса уверена, что мы – её настоящие родители, – добавил Алексей. – И мы надеемся, что от вас она правды не узнает.

– Конечно, – с готовностью кивнула Юля. – Мы никогда ей не расскажем, что вы – приёмные родители.

– Как же вы решились на такой шаг? – спросила Марина. – Всё-таки чужой ребёнок – это большая ответственность.

– А свой ребёнок – разве не большая ответственность? – усмехнулся Алексей.

– Алиса нам не чужая, – добавила Маша. – Мне сейчас кажется, будто я сама её родила.

– Маш, а ты что, сама не хочешь больше рожать? – спросила Юля.

– Почему не хочу? – удивилась Маша. – Вот Алиса и Радик подрастут немного, и рожу еще.

– Хорошая у вас квартира, – оценил Витя. – Только маловата для четверых.

– А мы не собираемся жить в ней всю жизнь, – ответил Алексей. – Заработаем на большую, и переедем. Обещаем пригласить вас на новоселье.

– Спасибо, мы придём, – улыбнулся Витя.

Вечер удался на славу.

– Жаль, что Серёги не было на нашем празднике, – вздохнул Алексей, когда они проводили последнего гостя.

– Да. Жаль, – согласилась Маша и добавила: – Почему же он не пишет, не звонит? Я писала ему, даже два раза. Еще в октябре прошлого года, а второй раз в декабре, перед Новым годом. Но он не ответил ни на то письмо, ни на другое. Как думаешь, почему?

– Я так понимаю, он всё еще любит тебя, Маша, – задумчиво проговорил Алексей. – Поэтому и молчит.

– А может, женился, и ему не до нас, – добавила Маша. – Все обещали писать, а никто не пишет...

– Что поделать, сейчас у всех своя жизнь, – грустно ответил Алексей. – Мне очень жаль, что я не смог поехать в Молому на похороны бабушки. А теперь её нет, и поехать не к кому...

– Как это не к кому? А если к Серёжке?

– Нет, Маша, – подумав, ответил Алексей. – Если бы он хотел, чтобы мы приехали, он бы пригласил нас. Серёжа мой лучший друг, и навсегда останется им, но быть у него незваным гостем я не хочу.

– Ты прав, – со вздохом согласилась Маша.

*

В октябре тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года Радику исполнилось полтора года, и Маша вышла на работу в Отдел Главного Конструктора того же завода, на котором работал Алексей, и куда они оба распределились после окончания института.

Алексей больше года отработал на заводе, и стал там известной личностью. Пока Морозовы шли до проходной, с ним поздоровалось человек сто, и называли его не иначе, как Алексей Павлович. Маша очень гордилась мужем. Потому что четыре месяца назад он стал начальником двенадцатого цеха, где до этого был заместителем, и потому, что он – самый молодой начальник цеха в истории завода, и потому, что его все уважают.

Маша и радовалась, и огорчалась тому, что Алексея назначили начальником цеха. Теперь ему пришлось работать по двенадцать часов в сутки, так как этот цех был самым отстающим из всех цехов на заводе. Будучи еще заместителем, Алексей часто задерживался на работе, а теперь его домой стало не дождаться. Для него было делом чести наладить нормальную работу в цехе, и он с энтузиазмом занялся этим. Он начал добиваться повышения расценок на низкооплачиваемые операции, разработал несколько рацпредложений, облегчающих тяжёлый труд, и удешевляющих себестоимость продукции, и больше половины из них внедрил, несмотря на то, что ему самому порой приходилось вытачивать детали для очередного приспособления. Он привёл в рабочее состояние промышленного робота, установленного в цехе пять лет назад, и ни минуты не работавшего.

И дело сдвинулось с мертвой точки: через три месяца цех перестало лихорадить, он стал работать более или менее стабильно, без вынужденных простоев в начале месяца и авралов по субботам и воскресеньям в конце.

Алексей так часто задерживался на работе, что Маша успела почти привыкнуть к этому. Он появлялся обычно часов в семь-восемь, уставший, весь в мазуте, как последний чернорабочий, но довольный. У Маши не поворачивался язык отругать его за задержки.

Но однажды, это было еще до выхода Маши на работу, Алексей не пришел в семь, как обычно. Не пришел он и в восемь, и в девять, и в десять. Маша не находила себе места, несколько раз выбегала на улицу к телефону-автомату и звонила в цех Алексея. Но в его кабинете никто не брал трубку. Маша позвонила родителям мужа, но Павел Кузьмич, работавший на том же заводе, только в другом цехе, был еще на работе во вторую смену. Маша было собралась ехать на завод, хотя страшно было оставлять детей одних в квартире, но в это время в прихожей зазвенел звонок.

Маша бросилась открывать.

За дверью стояли двое мужчин и Алексей, бледный, с искусанными до крови губами. Он едва держался на ногах.

– Что с ним? – испугалась Маша.

– Мы не знаем, – ответил мужчина, который был постарше. – Хотели в больницу отвезти, да он не согласился.

– Спасибо вам, – поблагодарила Маша мужчин, и они ушли.

Она не знала, кто привёз её мужа домой, да это её не очень-то интересовало. Ей с трудом удалось добиться ответа от Алексея, что у него болит. Наконец она поняла, что болит спина. Такое бывало и раньше, еще в студенческие годы: давала о себе знать травма позвоночника.

Маша раздела Алексея, растерла спину и накрыла нагретым на камине одеялом. Через несколько минут ему стало лучше, он приподнял голову и огляделся.

– Маша? Как я оказался дома? – удивленно спросил он.

– Тебя привезли на машине двое мужчин. А теперь объясни, что произошло.

– Я остался у себя в кабинете почертить. Надо было срочно закончить одну вещь... А когда закончил, понял, что спина просто разламывается. Я пытался дойти до кресла... Больше ничего не помню. Кто меня привёз?

– Я же сказала, двое мужчин. Я их не знаю.

– А описать можешь?

– Я их не разглядывала, мне, вообще-то, было не до этого. Вроде бы одному лет сорок пять, волосы черные, с проседью, в таком импозантном пальто... А второй лет тридцати, светловолосый, в кожаной куртке.

– О Боже!.. простонал Алексей. – Это директор завода и его водитель!

– Между прочим, я сто раз тебе говорила, чтобы ты не чертил за столом! – строго сказала Маша.

– Я просил начальника АХО поставить кульман в кабинет, – ответил Алексей виновато. – А он только обещал...

– А плохо теперь тебе, а не ему! Ты уже забыл, что чуть не слёг, когда диплом делал?

– Но не слёг же, – возразил Алексей.

– Это потому, что мы с твоей мамой за уши оттаскивали тебя от чертежей, – сказала Маша.

Утром она вызвала врача, и он выписал Алексею больничный лист на неделю. А вечером к ним зашёл Павел Кузьмич, и сообщил:

– Меня сегодня директор завода к себе вызывал.

– Зачем? – спросил Алексей, невольно краснея.

– О тебе расспрашивал, – ответил Павел Кузьмич.

– Откуда он знает, что ты мой отец? – удивился Алексей.

– Да об этом весь завод знает, – усмехнулся Павел Кузьмич. – Сарафанное радио сообщило. Да я и сам говорил. Не секрет же.

– А что спрашивал директор?

– Про здоровье твое.

– И ты рассказал ему?!

– Рассказал. А что мне оставалось делать?

– Папа, ну зачем, зачем? – расстроился Алексей.

– Не от меня, так от кого-нибудь другого он всё равно узнал бы, – сказал отец. – А я, по крайней мере, ничего не приукрасил и не приврал.

– Но, папа, меня же теперь снимут с должности!

– О, и не думай даже, – Павел Кузьмич рассмеялся. – Кто же пойдет на твое место? Дураков нет. Один ты такой... энтузиаст. Этот двенадцатый цех у всех во где сидит, – он провел ребром ладони по горлу.

– Ну и будет сидеть, если меня теперь снимут, – проворчал Алексей.

Уверенный в том, что из-за проблем со здоровьем его не будут держать на должности начальника цеха, Алексей весь вечер и весь следующий день дулся на весь свет. К тому же спина еще болела.

А вечером раздался звонок в дверь. Маша была занята тем, что уговаривала Алексея поесть, и попросила Алису открыть дверь.

– Лёша, пожалуйста. Ты должен поесть.

– Ничего я не должен! Не хочу. Я не голоден.

– Алексей Павлович, Вы, наверное, не хотите поправиться и возвратиться на работу, – сказал вошедший в комнату мужчина, и Маша с Алексеем обернулись на голос. – Здравствуйте. Как вы себя чувствуете, Алексей Павлович?

Маша подвинула посетителю стул, а Алексей смущенно пробормотал:

– Извините, Андрей Иванович, что вам пришлось...

– Ничего, это было нетрудно, – ответил Андрей Иванович. – Но, честно говоря, вы здорово нас напугали. Мы на партсобрании задержались, и уже собирались ехать домой, когда прибежала девушка из второй смены, из вашего цеха. Глаза испуганные, двух слов связать не может... «Там... Там... Алексей Павлович...» Мы, конечно, тоже перепугались, прибежали, а вы – на полу, без сознания... А чертежи ваши я видел. Будете оформлять изобретение?