Научи меня оставаться

— Ой, ладно, — Катя внезапно замолчала, подперев щеку кулаком и лениво ковыряя вилкой остывший блинчик. Её взгляд, ещё секунду назад искрящийся, стал непривычно пустым. — Устала я от них всех. Шумят, чего-то хотят постоянно... Ты одна меня не трогаешь, Лерка. С тобой молчать можно.

Она не продолжила. Отломила кусок блинчика, не съела, отложила вилку. Посмотрела в окно — там, на улице, мимо проходили студенты с рюкзаками, кто-то смеялся — и на секунду лицо у Кати стало как у человека, который смотрит на другой берег реки, зная, что моста нет.

— Что-то случилось? — тихо спросила Лера. — Ты сегодня бледная. Наверное, не выспалась из-за тусовки?

— Да нет, всё супер! — Катя моментально выпрямилась, и на её лицо, как по щелчку, вернулась привычная сияющая улыбка. — Дома просто... Ай, да ерунда.

Она замолчала ещё на секунду. Поправила браслет на запястье — аккуратным, привычным движением, будто задёрнула штору.

— Родители опять устроили «вечер высокой культуры». Мамуля приготовила лазанью, папа купил билеты в театр. Они у меня просто святые, Лер. Лучшие на свете. Постоянно заботятся, шагу ступить не дают. Вот я и сбегаю к девчонкам — чтобы просто не мешать их семейной идиллии.

Она говорила это быстро, слишком легко. И Лера в очередной раз промолчала. Она видела, как у Кати на долю секунды дрогнули губы, когда та произнесла слово «родители».

В этот момент телефон Кати завибрировал на столе. Она скосила на него глаза — и почти незаметно, на одну только долю секунды, что-то в ней напряглось, как перед прыжком в холодную воду. Потом взяла трубку.

— Мамуль, привет! — голос стал другим: мягким, округлым, без единого острого угла. — Да, я в кафе с Лерой. Да, поела. Нет, не холодно, я в кардигане. Ну мам... Ладно. Да. Скоро буду. Целую, пока.

Убрала телефон. Улыбнулась Лере — широко, безмятежно, как будто ничего не произошло.

— Мамуля волнуется, — пояснила она. — Она всегда так.

Лера кивнула. Не стала спрашивать, почему за весь разговор Катя ничего не спросила в ответ. Только «да», «нет», «скоро буду» — как будто разговаривала не с матерью, а сдавала тихий, бесконечный экзамен.

Катя созванивалась с матерью по пять раз на день, отчитываясь о каждом шаге приторно-ласковым голосом, — но пальцы при этом так сильно сжимали телефон, что белели ногти. На стене её страницы в соцсетях были десятки фотографий идеальных семейных обедов, но Катя никогда никого не звала к себе в гости.

Она всегда была в центре толпы, но никто на потоке не знал, какую музыку она слушает, когда одна идёт к автобусу. И только Лера имела право видеть её настоящую — уставшую, молчаливую и запутавшуюся в собственном празднике.

Глава 13. Запретный интерес

Через неделю, когда ноябрьские сумерки опустились на город уже к четырём часам дня, Катя сама пришла к Лере домой. Без предупреждения — вещь, которая для Лериного расписания была сродни стихийному бедствию. Но вид подруги, стоявшей на пороге с размазанной от сырости тушью и непривычно поджатыми плечами, заставил Леру забыть о правилах.

Тамара Владимировна деликатно ушла в свою комнату, оставив девочек на кухне с большим чайником.

Катя долго молчала, обхватив горячую чашку ладонями. На ней не было её привычного пушистого кардигана — только старое, растянутое худи, в котором она казалась совсем маленькой.

— Лер, я, кажется, с ума схожу, — наконец глухо произнесла она, не поднимая глаз. — Мне нужно тебе кое в чём признаться. Только пообещай, что не осудишь.

— Кать, да что ты. Что случилось? — Лера придвинулась ближе, чувствуя, как внутри привычно заворочалась тревога.

Катя сделала судорожный глоток чая, словно набираясь смелости.

— Это из-за Савельева. Из-за Артёма.

Металлическая ложечка в руке Леры тихо звякнула о край блюдца. Что-то, что последние дни лежало в ней тихо и плоско, вдруг сдвинулось с места.

— Я не знаю, как это вышло, Лер, — Катя подняла на неё глаза, и в них не было ни капли прежнего кокетства — только растерянность и какой-то детский, наивный испуг. — Он не выходит у меня из головы. Вообще. Помнишь, как он тогда в коридоре на меня рявкнул? Про то, что мир вокруг меня не вращается? Меня ведь парни всегда только на руках носили, заглядывали в рот, стелились ковриком. А он... он смотрит на меня как на пустое место. Или как на назойливую муху. И меня это так цепляет, Лер! До дрожи.

Катя вдруг поднялась, прошлась по кухне — кольца звякнули о чашку, которую она зачем-то взяла с собой, — и снова села. Не напротив, а рядом, почти вплотную.

— Я пыталась с ним заговорить вчера у расписания. Пошутила как-то глупо, предложила кофе попить. А он просто прошёл мимо, даже взгляд не задержал, понимаешь? Будто меня вообще не существует. Я после этого пришла домой и полночи проревела. Родителям сказала, что голова болит, они там вокруг меня с таблетками бегали, а мне тошно... Мне так хочется, чтобы он хотя бы просто посмотрел на меня — по-настоящему. Пусть наорёт, пусть разозлится, но только не это его ледяное равнодушие.

Лера сидела неподвижно. Внутри неё, за фасадом безупречного, понимающего спокойствия, происходило что-то страшное. Ей казалось, что Катя сейчас своими тонкими, ухоженными пальцами залезла прямо в её закрытый чулан и перебирает там её собственные, самые ценные и болезненные воспоминания: пожарную лестницу, горячую руку со сбитыми костяшками, ледяной бетон.

Но Катя ничего этого не знала. Она видела перед собой прежнюю Леру — надежную, добрую подругу, которая всегда поможет и поймет.

— Лерка, ну ты же умная, ты людей видишь, — Катя умоляюще схватила Леру за руку. Её ладонь была липкой и дрожащей. — Что мне делать, а? Как к нему подойти? Может, мне как-то измениться надо? Одеваться по-другому? Или, наоборот, поймать его где-нибудь после пар, когда он один? Посоветуй что-нибудь, пожалуйста. Я без него жить не могу, меня прямо выворачивает всю...

Лера посмотрела на их соединенные руки. Ладонь Кати была горячей, импульсивной. Ладонь Леры — привычно холодной.

Ей нужно было ответить. Нужно было разжать губы и произнести слова, которые от неё ждали. Маска идеальной подруги, которую она носила всю жизнь, требовала мягко улыбнуться, успокоить и дать хороший, дельный совет. Но впервые в жизни Лера почувствовала, как эта маска душит её, не позволяя сделать даже самый короткий вдох.

Глава 14. Чужие окна

Ноябрь окончательно лишил город красок, оставив только грязно-серый асфальт и низкое, тяжелое небо. После субботнего взрыва в вестибюле Лера больше не оборачивалась на стук двери. Она заставила себя смотреть только прямо — на доску, в конспекты, на аккуратный почерк профессора Ковалева.

Поведение Савельева в последние две недели казалось странным — на лекциях он не появлялся, его пустая парта на четвертом ряду успела стать привычной, но Лера несколько раз мельком видела его огромную фигуру в дальнем конце коридора у деканата. Он ходил с какими-то бумагами, хмурый, ни на кого не глядя.

Вчера староста Маша, вернувшись с кафедры, громко объявила на всю аудиторию:

— Наш Савельев, оказывается, пытался перевестись от нас. На заочный или вообще на другой факультет. Только кто его переведет с такими хвостами? Теперь либо пусть сессию сдает, либо отчисление.

Лера слушала это, низко наклонившись над тетрадью по фольклору. Пальцы, сжимавшие синий маркер, едва заметно дрожали.

В четверг после пар Лера задержалась в библиотечном корпусе, автобус в четырнадцать десять уже ушел, нарушив её безупречный график, и ей пришлось пешком возвращаться к остановке через старый сквер. Сырой ветер швырял в лицо ледяную крошку.

Она увидела его случайно.

У забора швейной фабрики, прямо под вывеской круглосуточного копировального центра, стоял старый, побитый микроавтобус с открытой задней дверью. Около него топтались двое мужчин в грязных спецовках, лениво перетаскивая внутрь увязанные бечевкой стопки книг и какие-то старые коробки, а рядом, оперевшись плечом о мокрую кирпичную стену, стоял Савельев.

На нем была всё та же тяжелая куртка, но на правом рукаве пониже локтя теперь красовался рваный, безобразный клок, из которого торчал серый синтепон. Лицо Артема казалось серым от недосыпа, у его ног, прямо в грязной луже на асфальте, стоял огромный, туго набитый спортивный баул с оторванной наполовину лямкой, из приоткрытой молнии торчал угол старого шерстяного одеяла и серое голенище какого-то ботинка.

— Слышь, парень, — крикнул из машины один из грузчиков, вытирая нос рукавом. — Забирай свой хлам, нам ехать надо. С хозяйкой твоей мы рассчитались, ключи она забрала.

Артем не двинулся с места. Он даже не повернул головы, только челюсть привычно сжалась.

— Оставь там, — глухо бросил он.

— Куда «там»? На землю, что ли? Дождь же хлынет сейчас, пропадут вещи-то.

— Мне плевать. Оставь.

Лера замерла, боясь сделать даже вдох. Она сделала один шаг из-за куста, её ладонь уже потянулась к ремню сумки, чтобы достать телефон.

И тут в памяти с ледяной четкостью вспыхнул его крик в вестибюле: «Пожалеть меня решила? Нашлась спасительница из благополучного квартала! Мне не нужны твои подачки, поняла?»

Лера остановилась. Шагнула обратно в тень.

Под её подошвой хрустнула тонкая ледяная корка на луже — этот звук показался ей оглушительным, но Артем не обернулся. Он медленно наклонился, подхватил баул за уцелевшую ручку и, волоча его по мокрому асфальту, пошел в сторону трамвайного кольца. Его огромная фигура медленно растворялась в наползающем тумане.

Лера стояла неподвижно, прижав холодные ладони к груди. Сердце колотилось так сильно, что было больно дышать.

Автобус пришел в семнадцать пятнадцать, Лера села у окна, прислонившись лбом к ледяному стеклу. Мимо проплывали чужие, совершенно незнакомые окна, в которых один за другим загорались теплые вечерние огни. Лера смотрела на них и молчала.

Глава 15. Лёгкая

Катя Васильева не любила тишину — тишина заставляла её думать, а думать в ноябре было вредно для цвета лица. Поэтому в пятницу вечером она оказалась в «Пятом углу», полуподвальной чебуречной у трамвайного кольца, где пахло пережаренным маслом и дешевым табаком. Это место обходили стороной приличные девочки вроде Леры Воронцовой, но Кате здесь нравилось: тут всегда было шумно, горел ядовитый неоновый свет и никто никого ни о чем не спрашивал.

Она сидела на высоком шатком табурете у глухого окна, лениво прокручивая ленту в телефоне. На Кате был пушистый, вызывающе-белый свитер, который в этом заплеванном интерьере смотрелся как застрявшее облако.

Савельев вошел около девяти.

Катя не видела, как он открыл дверь, но сразу почувствовала, как по ногам потянуло ледяным сквозняком. Артем был без шапки, волосы намокли от измороси. Он не смотрел по сторонам, просто дошел до стойки, швырнул на липкий пластик несколько смятых купюр и глухо бросил бармену:

— Кофе. Черный. И два чебурека.

Катя замерла, спрятав подбородок в высокий воротник свитера. Её сердце, до этого дремавшее под мерный стук трамваев, вдруг сделало кувырок. Она вспомнила свои ночные слезы, свой испуг перед его ледяным взглядом у расписания, но вместо того, чтобы сбежать, Катя привычно, на автомате, натянула на лицо самую беззаботную из своих улыбок.

Она соскользнула с табурета и, звеня браслетами, подошла к стойке.

— О, Савельев! Какими судьбами в наших трущобах? — её голос прозвучал звонко, разбивая угрюмый гул заведения. — Не знала, что ты ценитель местной высокой кухни.

Артем медленно повернул голову. Его глаза были красными от лопнувших сосудов, а челюсть сжалась так, что на щеках проступили желваки. Катя приготовилась к тому, что он сейчас наорет на нее, развернется или просто пройдет сквозь нее, как мимо стены.

Но Артем только тяжело, хрипло выдохнул и перевел взгляд на шипящий кофейный автомат.

— Васильева, — выговорил он, словно ему было трудно шевелить губами. — Отвали, а. Не до тебя.

— Ну уж нет, — Катя бесцеремонно забрала с подноса его картонный стаканчик с кофе и зашагала к своему угловому столику. — Одногруппников надо поддерживать в минуты гастрономического кризиса. Иди сюда, тут стул свободный.

Артем постоял секунду, глядя на её белую спину, а потом, тяжело стуча ботинками, пошел следом. Он сел напротив нее, с грохотом опустив на стол тарелку. Места ему было мало: его длинные ноги уперлись в Катины колени, но он даже не двинулся, чтобы это исправить. Он просто начал есть — быстро, механически, словно не чувствуя вкуса, глядя в одну точку на стене за Катиным плечом.

Катя не стала спрашивать про его долги, про деканат или про то, почему от него пахнет сырым подвалом. Она просто подперла щеку ладонью и принялась болтать.

— А у нас на потоке, представляешь, Ковалев сегодня три автографа поставил прямо на зачетках. Девчонки из первой группы его караулили у туалета... А еще Димка из политеха купил себе подержанную «девятку», она заглохла прямо посреди перекрестка на Ленина, мы её всей толпой толкали...

Она говорила без умолку, пересказывая глупые сплетни, шутя над преподавателями и смеясь собственным шуткам. Её голос журчал, как мелкий ручей, заполняя всё пространство между ними. Артем молчал. Он съел чебуреки, обхватил пальцами горячий картонный стакан и закрыл глаза.

И вдруг Катя заметила, как его плечи, до этого поднятые и каменные от напряжения, медленно опустились. На его лице не появилось улыбки, он не стал вежливым, но тяжелая, удушающая ярость, которая обычно исходила от него, начала утихать. Он просто сидел в этом шуме, слушал её ванильную болтовню и впервые за долгое время не оглядывался на входную дверь. Ему не нужно было защищаться, потому что Васильева не пыталась заглянуть ему в душу. Она вообще не лезла внутрь — она просто создавала вокруг него безопасную стену из слов.

— ...в общем, если он еще раз мне напишет, я ему скажу, что уезжаю в Антарктиду спасать пингвинов, — закончила Катя и сделала глоток своего остывшего чая.

Артем открыл глаза. Он посмотрел на нее — прямо, без своей обычной колючей настороженности.

— Ну ты и трещотка, Васильева, — негромко сказал он. В его голосе впервые прозвучало что-то похожее на усталое удивление.

— Какая есть, — Катя весело закинула ногу на ногу. — Зато со мной не скучно. Завтра здесь же в восемь? Я принесу тебе конспект по языкознанию, Машка просила передать.

Артем промолчал. Он поднялся, натянул капюшон по самые брови и пошел к выходу, но у самой двери на секунду задержался и коротко, едва заметно кивнул.

В понедельник утром Лера стояла у окна на втором этаже университета, прижимая к груди тяжелую папку с рефератом. Занятия еще не начались, и коридор был полон сонных, переговаривающихся студентов.

Катя влетела в корпус как обычно — смеясь и что-то доказывая старосте Маше, но Лера смотрела не на нее.

Чуть позади, у самой лестницы, остановился Савельев. Он по-прежнему был в своей куртке, но теперь вместо дыры там была аккуратная, хоть и кривая строчка черных ниток. Катя обернулась к нему, что-то быстро сказала и протянула синюю тетрадь. Артем взял её, кивнул и, развернувшись, пошел к расписанию — на его лице не было злости.

Лера смотрела на них через толпу, чувствуя, как внутри, в самой глубине той гнетущей пустоты, медленно проворачивается ледяной нож. Она не сделала ни шагу вперед, просто крепче сжала папку.