Научи меня оставаться

Артем допил чай, поставил кружку и поднялся, снова превращаясь в огромного и сутулого парня.

— Дождь кончился, — сказал он, глядя вверх, где на сером небе проглядывал бледный луч солнца. — Пойду я.

Он подошел к вешалке, натянул все еще влажную куртку. На пороге обернулся.

— Чай нормальный. И спасибо, Воронцова, что не выгнала.

— Пока, Савельев, — тихо ответила она.

Колокольчик над дверью снова звякнул, впуская в магазин свежий запах мокрого асфальта. Лера подошла к столу, забрала пустые кружки и поймала себя на мысли, что её пальцы больше не дрожат.

Глава 5. Человек за броней

К концу сентября погода окончательно испортилась. Небо над городом затянуло плотным серым пледом, а в аудиториях старого корпуса стало так холодно, что девчонки сидели на лекциях, не снимая курток и шарфов.

Отношения Артема с курсом застыли в фазе холодного вооруженного нейтралитета. Его больше не пытались задевать преподаватели — после истории с Власовой профессора предпочитали просто не замечать четвертый ряд. Савельев платил им тем же, игнорируя задания, но продолжая посещать каждую лекцию.

Лера по-прежнему занимала свою третью парту, хотя теперь её привычная зона безопасности почему-то изменилась. Черта, которую она мысленно провела между собой и Артемом, оказалась прозрачной. Она больше не оборачивалась, но её слух и внимание помимо воли настроились на человека, сидевшего сзади.

В среду на первой паре в аудитории было непривычно тихо — все дописывали сложный конспект по фольклору. Доцент за столом лениво перелистывал какую-то газету.

На заднем ряду Катя, сонная и растрепанная, потянулась к сумке за термосом, неловко задела локтем тяжелый, в толстом переплете учебник по языкознанию, и тот с глухим хлопком рухнул на старый паркет.

Половина девчонок даже не подняли голов от тетрадей. Катя просто тихо выругалась и полезла поднимать книгу.

Лера сидела прямо, спиной чувствуя, как резко дернулся от звука Савельев. Она не выдержала и обернулась.

Артем сидел, намертво вцепившись пальцами в край столешницы, но заметив на себе взгляд Леры, моментально обмяк, со злостью отбросил ручку на стол и снова натянул капюшон на самые глаза. Рука его при этом продолжала мелко дрожать.

На большом перерыве Лера пошла в буфет за чаем. Очередь растянулась чуть ли не до лестничного пролета, и она решила переждать суматоху в небольшом тупиковом коридоре у кафедры, где обычно было пусто.

Там, в самом конце, у высокого окна, стоял Савельев. На подоконнике лежал его рюкзак, а сам он листал что-то в телефоне.

Лера медленно пошла по коридору. В этот момент из дверей кафедры с громким смехом вывалились трое старшекурсников. Они бурно обсуждали прошедший зачет, размахивали руками и двигались прямо в сторону Артема.

Лера остановилась, наблюдая. Савельев моментально перевел взгляд с их лиц на руки, потом скользнул глазами по пространству за их спинами и сделал два шага назад. Он встал так, чтобы его лопатки коснулись глухой стены, а плечо уперлось в угол. Из этой позиции было видно всё: и троих парней, и Леру, стоявшую у лестницы, и тяжелую дубовую дверь запасного выхода.

Старшекурсники прошли мимо, даже не обратив на него внимания. Артем дождался, пока их шаги затихнут на лестнице, и только тогда заметно перевел дыхание.

Лера подошла ближе. Она остановилась в паре метров, не нарушая границ.

— Привет, — тихо сказала она.

Артем перевел на нее взгляд, тут же сунув телефон в карман джинсов экраном вниз.

— Привет, — буркнул он, пряча руки в карманы толстовки. — Ты чего здесь ходишь? В буфете булочки закончились?

— Там очередь огромная, — Лера слабо улыбнулась. — Решила подождать, пока все разойдутся.

Артем упорно избегал смотреть ей в глаза дольше двух секунд — переводил взгляд то на её шарф, то на стену за её плечом.

— Ну, стой, — он дернул плечом и отвернулся к стеклу.

В этот момент со стороны лестницы послышались быстрые шаги — Катя бежала искать Леру, громко цокая каблуками по кафелю. Она вывернула из-за угла и, не замечая Артема, крикнула:

— Лерка, пошли быстрее, там староста списки на проездные собирает!

Катя подлетела к Лере и на ходу схватила её за локоть, увлекая за собой. Из-за её резкого маневра они оказались слишком близко к Савельеву, практически зайдя ему за спину, чтобы развернуться к лестнице.

Артем буквально отшатнулся в сторону, сильно прижавшись спиной к подоконнику. Его лицо перекосило.

— Не надо так делать, — глухо процедил он сквозь зубы, глядя на Катю.

— Как — так? — Катя растерянно моргнула.

— Подлетать со спины не надо, — отчеканил он, и на его губах снова появилась та самая холодная, злая ухмылка. — Мир вокруг тебя не вращается. По коридору нормально ходить научись.

— Ну и псих, — фыркнула Катя, обиженно разворачиваясь. — Пошли, Лер. С ним реально говорить невозможно, вечно бросается на людей.

Лера пошла вслед за Катей.

Уже на лестнице она обернулась.

Савельев всё так же стоял у окна. Старшекурсники давно ушли, коридор опустел, но он почему-то не отходил от стены.

Глава 6. Долгая прогулка

Субботнее расписание Леры Воронцовой не менялось с первого курса. В тринадцать сорок — окончание лекций. В четырнадцать десять — автобус до дома. В четырнадцать сорок она должна была переступить порог квартиры, чтобы бабушка, стоявшая у окна в кухне, опустила тяжелую занавеску и выключила газ под закипающим супом. Если автобус задерживался хотя бы на семь минут, Лера отправляла короткое сообщение: «Еду, всё хорошо». Она знала, что если этого не сделать, на восьмой минуте телефон начнет разрываться от звонков, а в голосе бабушки появится та самая знакомая, звенящая нота сухой, вымотанной паники.

Мир Леры держался на этих невидимых сваях: цветных маркерах в конспектах, вовремя сданных книгах и привычке всегда уступать дорогу в узких коридорах.

— Лерка, ты просто святая, выручи! — Катя влетела в гардероб, на ходу застегивая пальто. — Дай тетрадь по фольклору до понедельника? Я на выходных всё перепишу, честное слово. Сан Саныч меня убьет, если я к семинару не подготовлюсь.

— Конечно, возьми, — Лера мягко улыбнулась, вытаскивая из сумки аккуратную общую тетрадь, где каждый раздел был отделен пластиковым разделителем. — Только не залей кофе, ладно?

— Обожаю тебя! Ты лучшая! — Катя чмокнула её в щеку и умчалась к выходу, где её уже ждали девчонки с параллельного потока.

Лера проводила её взглядом. Староста Маша, пробегая мимо, помахала рукой: «Лер, спасибо, что скинула вчера списки на проездные, ты как всегда выручаешь».

Для всего филфака Лера была именно такой: надежной, тихой, бесконечно доброй. На нее нельзя было обижаться, с ней невозможно было поссориться, потому что при малейшем намеке на чужое раздражение Лера просто шаг за шагом отступала назад, гася конфликт вежливой улыбкой. Девочки думали, что у Леры легкий характер.

Никто из них не видел, как у Леры каменели пальцы, когда кто-то в коридоре слишком громко хлопал дверью деканата. Никто не знал, почему она никогда не выключала вибрацию на телефоне и трижды проверяла, заперта ли входная дверь, перед тем как лечь спать. Двухлетний ребенок не помнит скрежета металла и разбитого лобового стекла на пригородной трассе. Но этот ребенок вырастает в квартире, где тридцать лет не переставляют чашки на полке, потому что любое изменение — это предвестник катастрофы.

В эту субботу Лере пришлось задержаться в библиотеке, чтобы сдать тяжелые тома по древнерусской литературе. Расписание сбилось на целых сорок минут. Лера застегнула пальто до самой верхней пуговицы, поглубже пряча нос в огромный вязаный шарф. Руки в тонких перчатках уже начинали зябнуть. Она терпеть не могла эту переходную погоду, когда холод пробирался под одежду, лишая ощущения тепла и контроля.

Она быстро набрала сообщение: «Бабуль, задержалась в библиотеке. Буду на час позже. Всё в порядке». Дождалась, пока статус сменится на «Доставлено», и только тогда выдохнула.

— Воронцова, ты так до темноты стоять будешь? — раздался сбоку знакомый хриплый голос.

Артем сидел на невысоком каменном парапете у крыльца, лениво листая что-то в телефоне. На нем была все та же расстегнутая куртка, из-под которой виднелся неизменный темный капюшон. Казалось, он вообще не замечал сырости.

— Я перчатки искала, — тихо ответила Лера, сделав шаг в сторону, чтобы между ними оставалось свободное пространство. — А ты чего здесь? Пары ведь давно закончились.

— Ждал, пока толпа рассосется, — Артем поднялся, закинул рюкзак на одно плечо и кивнул в сторону трамвайных путей. — Пошли. Всё равно в одну сторону.

Лера удивленно посмотрела на него. Внутри привычно шевельнулось опасение: «Зачем? О чем говорить? А вдруг он снова начнет грубить?» — но Савельев уже шагнул на дорожку, и ей ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Между ними было около полуметра расстояния — невидимая, но четкая дистанция.

Первые десять минут они шли в глухом молчании. Слышно было только, как шуршат под подошвами мокрые кленовые листья. Чтобы хоть как-то унять внутреннее напряжение, Лера спросила первое, что пришло в голову:

— Ты подготовил доклад к Сан Санычу на понедельник? Он же обещал устроить разнос.

Артем коротко усмехнулся, не вынимая рук из карманов.

— Этот старик опять меня Олегом назовет, как на прошлой неделе. Какая ему разница, есть доклад или нет? Он половину группы по именам не помнит, зато вчера посреди лекции ни с того ни с сего начал шпарить «Слово о полку Игореве» наизусть. На древнерусском. Минут пять читал, пока слюна не потекла, а потом ка-а-ак бахнет кулаком по столу: «Смерды!». Машка со второй парты чуть со стула не рухнула.

Лера не выдержала и тихо прыснула, прикрыв рот ладонью в перчатке. Она сама на той лекции внутренне содрогнулась от этого удара по столу, но сейчас, в пересказе Артема, это почему-то прозвучало почти смешно.

— Он не злой. Он просто в своем мире живет. У него дома, говорят, вся квартира книгами завалена до потолка.

— Ну и глупость, — буркнул Артем, срезая путь через глухой проходной двор. — Зачем столько макулатуры в одном месте держать? Ты, небось, тоже каждую свободную минуту в свои книжки утыкаешься?

— Не каждую, — Лере стало немного обидно, и она натянула рукава пальто пониже. — Но читать — это нормально. А ты сам вообще что-нибудь любишь? Из классики?

— Ничего я не читал, Воронцова. Из школьной программы — только краткое содержание «Муму», и то потому, что собаку жалко было. В политехе у нас другие предметы были, там за чертежи гоняли, а не за чужие мысли.

— И совсем ничего-ничего? — Лера недоверчиво прищурилась, глядя на его профиль.

— Совсем, — он снова выдал свою привычную ухмылку, но в ней не было злости, скорее ленивое желание отмахнуться.

Они вышли к старому мосту через реку. Лера обычно никогда здесь не ходила — этот район казался ей слишком серым, с заброшенными складами и какими-то полуразрушенными кирпичными постройками. Безлюдные места всегда вызывали у нее подсознательное желание развернуться и уйти туда, где есть фонари и витрины. Она невольно замедлила шаг, озираясь по сторонам.

— Ты чего? — Артем остановился и посмотрел на нее.

— Здесь неуютно как-то, — честно призналась она, сильнее кутаясь в шарф. — Я обычно только по центральной улице хожу. Там светло, магазины, люди, а тут пустырь какой-то.

Артем обернулся, оглядывая темную полосу реки и серые коробки зданий на том берегу. На его лице появилось странное, почти умиротворенное выражение.

— А мне нравится. Тут тихо, солнца нет, жара эта дебильная не давит в голову. Терпеть не могу лето, когда спрятаться некуда и всё вокруг орет. А сейчас нормально. И город отсюда совсем другой. Смотри, вон там, за трубами — это старая водокачка, её еще до войны строить начали, а если пройти вон через те гаражи, можно выйти прямо к заброшенному депо. Там крыша стеклянная, наполовину разбитая. Когда дождь идет, звук такой, будто по барабану бьют.

Лера слушала его и удивлялась. Оказалось, Савельев знал город так, словно сам его пересобирал по кирпичикам. Он ориентировался в этих мрачных, извилистых переулках уверенно и спокойно, находя безопасность в вещах, которые её обычно пугали.

— Ты так много ходишь пешком, — тихо заметила она, когда они спустились с моста. — Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? Ну, дома, на диване?

Артем на секунду замер, поддев носком кроссовка мокрый камушек. Его лицо на мгновение словно окаменело, теряя ту расслабленность, что появилась на мосту.

— Не люблю свободное время, — глухо бросил он.

Он резко прибавил шаг, переводя тему разговора еще до того, как Лера успела осознать его слова.

— Вон там, кстати, через два квартала, кофейня есть. Там этот как его раф продают с лавандой. Тебе, как филологу, должно понравиться. Зайти хочешь? А то у тебя уже нос красный от холода.

Лера заулыбалась от нелепости его слов и поспешила за ним, едва успевая перебирать ногами. Внутри нее на секунду звякнул тихий колокольчик удивления от его резкого ответа, но горячий чай или кофе сейчас казались слишком заманчивой идеей, чтобы спорить.

— Хочу, — ответила она, догоняя его. — Только если без лаванды. Она мылом пахнет.

Артем впервые за всю прогулку посмотрел ей прямо в глаза — коротко, всего на секунду, но без своей обычной колючести.

— Ладно, Воронцова, будет тебе без мыла.

Они шли дальше по темнеющей улице. Лера вытащила из кармана телефон, чтобы проверить время, но, посмотрев на Артема, который шагал рядом, подстроившись под её неторопливый шаг, почему-то убрала его обратно, даже не разблокировав экран. Её плечи больше не были зажаты, а привычное чувство тревоги, которое всегда преследовало её вне знакомых маршрутов, куда-то исчезло. Рядом с этим угрюмым, резким парнем, который не любил оставаться наедине с собой, было странно и непривычно спокойно.

Глава 7. Бабушка

В прихожей Лериной квартиры пахло корицей, сушеными яблоками и старыми книгами. Этот запах не менялся годами, оставаясь неизменным, как и три оборота ключа в замке.

Артем топтался у порога, выглядя в тесном пространстве прихожей неестественно огромным и нелепым. Он затылком едва не задевал хрустальный рожок старого бра, а его грязные кроссовки казались чужеродными на мягком, толстом ковре песочного цвета, устилавшем весь коридор. Савельев стоял, засунув руки глубоко в карманы, и его взгляд привычно сканировал незнакомую территорию: вешалка, зеркало в резной раме, закрытая дверь в гостиную. На его лице застыло то самое глухое, настороженное выражение, с которым он обычно заходил в университетские аудитории.

Из кухни послышался мягкий шорох, и на пороге появилась бабушка.

Тамара Владимировна выглядела так, словно только что вернулась с университетской кафедры, а не провела полдня у плиты. Ей было около шестидесяти, но держалась она с безупречной, почти балетной грацией — прямая спина, аккуратная короткая стрижка светлых, тронутых благородной сединой волос, легкий брючный костюм глубокого синего цвета. И глаза — точно такие же, как у Леры: большие, внимательные, но без той лихорадочной тревожной искры, которая часто вспыхивала у внучки.

— Добрый вечер, — произнесла она, и её голос, ясный и глубокий, мгновенно заполнил прихожую. — Лерочка, ты сегодня пунктуальна, как швейцарские часы, которые забыли завести, но они всё равно показывают правильное время дважды в сутки. А это, надо полагать, Артем?

Савельев едва заметно вздрогнул. Его плечи приподнялись, а челюсть привычно сжалась. Он явно приготовился к расспросам, нравоучениям или скрытому упреку — к той самой словесной перепалке, в которой он всегда привык побеждать первым ударом.

— Здравствуйте, — глухо буркнул он, не зная, куда деть рюкзак.

— Не стойте на пороге, молодой человек, у нас в коридоре сквозняки такие, что могут унести не только простуду, но и остатки здравого смысла, — Тамара Владимировна мягко улыбнулась и сделала приглашающий жест в сторону гостиной. — Проходите. Разувайтесь, тапочки вон в той плетеной корзине.

Артем замер, переваривая фразу. На его лбу прорезалась глубокая складка — он мучительно пытался понять, где в этих словах скрыто нападение. Подвох. Сарказм, за которым обычно следует скандал. В его собственной семье слова матери всегда были прямыми и тяжелыми, как кирпичи, а если отец и шутил, то это всегда заканчивалось битьем посуды или звуком хлопнувшей двери.

В этот момент из комнаты, лениво переваливаясь с боку на бок, вышел огромный рыжий кот. Он бесцеремонно подошел к кроссовкам Артема, шумно обнюхал шнурки, а затем, проигнорировав Лерины попытки его отогнать, встал на задние лапы и потянулся когтями к джинсам Савельева.

— Персик, нельзя! — испуганно прошептала Лера, шагнув вперед, чтобы перехватить животное. Ее сердце привычно забилось быстрее: сейчас Артем разозлится, пнет кота или рявкнет.

Но Артем не двинулся. Он смотрел сверху вниз на наглую рыжую морду с каким-то оцепенением. Потом медленно, очень осторожно вынул руку из кармана и коснулся пальцами пушистой головы. Кот моментально зажмурился и выдал такое громкое, тракторное урчание, что оно, казалось, завибрировало в самом полу.

— Он не кусается? — тихо спросил Артем. Его голос прозвучал на удивление чисто, без привычной хриплой резкости.

— Только если вы попытаетесь оспорить его право на лучшую подушку в доме, — отозвалась из кухни бабушка. — Мы ждем вас за столом.

Квартира Леры была соткана из тепла. Здесь не было кричащих цветов или современной угловатой мебели — всё вокруг, от кремовых обоев до кружевной скатерти на круглом столе, дышало каким-то вековым, незыблемым покоем. На стенах висели старые черно-белые фотографии в аккуратных рамках, а на подоконнике цвели герани в глиняных горшках.

Ужин проходил в странной, непривычной для Артема атмосфере. Точнее, атмосфера не была гнетущей — её заполнял стук фарфоровых приборов и легкий, струящийся разговор.

— Артем, передайте, пожалуйста, салат, — попросила Тамара Владимировна, накладывая внучке горячее. — И не смотрите на эти пирожки с таким подозрением. В них нет ничего, кроме капусты и моей искренней надежды, что современная молодежь еще способна переваривать углеводы без предварительного одобрения в соцсетях.

Артем аккуратно протянул салатник, стараясь не задеть ее пальцы. Он ел медленно, почти не поднимая глаз от тарелки, но Лера видела, как постепенно опускались его вечно зажатые плечи. Никто не кричал. Никто не требовал от него отчетов за политех, за драки, за порванные костяшки пальцев. Никто не смотрел на него как на проблему, которую нужно срочно решить или выставить за дверь.

— Лерочка говорила, что вы учились на техническом факультете? — мягко спросила Тамара Владимировна, прихлебывая чай.

— Да, — Савельев напрягся, пальцы на вилке побелели. — Отчислили за драку.

Лера внутренне сжалась, готовая перевести тему, сгладить, защитить. Ей стало страшно за этот хрупкий мир, который сейчас мог разрушиться от одного неосторожного слова. Она привычно приготовилась подстроиться, погасить конфликт, которого еще даже не было.

Тамара Владимировна спокойно отпила из чашки и кивнула:

— Разумное решение. Филология гораздо безопаснее для окружающих, здесь можно убивать персонажей исключительно на бумаге, и за это даже иногда ставят зачеты. Главное — не перепутать синтаксис с синекдохой, от этого травмы у преподавателей бывают сильнее, чем от драки.

Артем поднял голову и впервые посмотрел на Тамару Владимировну прямо, без своего двухсекундного лимита. На его губах медленно, почти болезненно прорезалась не привычная злая ухмылка, а настоящая, слабая улыбка. Он наконец понял: над ним не издевались, его приняли.

После ужина, когда Артем ушел мыть руки, Лера стояла у кухонного окна, глядя на темнеющий двор. Внутри нее бушевал странный, непривычный хаос.

Она перевела взгляд на коридор, где у зеркала висела его тяжелая, пахнущая дождем и табаком куртка.

Лера поймала себя на мысли, что Савельев — это ее полная противоположность, доведенная до какого-то абсолюта. Она потратила всю свою жизнь на то, чтобы стать невидимой, правильной, удобной. Она просчитывала каждый шаг, подстраивалась под настроение бабушки, под требования преподавателей, под страхи своего прошлого. Она возвела правила в ранг закона, чтобы мир вокруг нее просто не взорвался еще раз.

А Артем Артем шел напролом. Он не умел и не хотел подстраиваться. Если ему было плохо — он хамил, если его злили — он бил. Он выплескивал свои чувства наружу, не заботясь о последствиях, о том, что о нем подумают, или о том, как это разрушит его жизнь. Он не боялся конфликтов, он существовал в них.

Сначала это пугало её до дрожи в коленях, но сейчас, глядя на то, как этот взрослый, изломанный парень спокойно пьет чай из старого бабушкиного сервиза с ангелами, Лера почувствовала, как внутри привычного страха зарождается что-то совершенно иное.

Ей вдруг стало безумно, отчаянно интересно узнать, каково это — быть человеком, который не боится сломать этот мир, вместо того чтобы бесконечно его склеивать.

Тамара Владимировна неспешно собирала со стола пустые чашки. Она двигалась почти бесшумно, осторожно ставя фарфор один в другой, словно боялась нарушить уют, который только что поселился на кухне.

— Ты ведь не думала, Лерочка, что твое лаконичное сообщение «Я буду не одна» подготовит меня к визиту молодого человека, который едва помещается в нашей прихожей? — негромко спросила бабушка, чтобы ее голос не долетел до коридора. — Я, признаться, сначала решила, что к нам пришел грузчик или спасатель.

Лера смущенно улыбнулась.

— Бабуль, извини. Всё получилось случайно. Мы просто шли от университета, поднялся ветер, а он... ну, был совсем легко одет.

— Тебе не за что извиняться.

Тамара Владимировна поставила последнюю чашку в раковину и мягко коснулась плеча внучки. Веселые морщинки в уголках ее глаз разгладились.

— Знаешь, что я заметила? Мальчик очень голодный.

— В смысле?

— И сейчас я не про пирожки.

Лера подняла на нее взгляд.

— Видела, как он держал чашку? Будто боялся, что ее сейчас заберут. Люди так не держатся за чай — люди так держатся за то, чего им давно не хватает.

Лера промолчала, машинально теребя край кухонного полотенца.

Тамара Владимировна на несколько секунд задумалась, глядя в темное окно.

— В нем много боли, Лер. Даже больше, чем он сам готов признать. Такие люди часто кажутся колючими и грубыми, но это не самое опасное.

— А что самое?

Бабушка чуть заметно улыбнулась.

— Желание их пожалеть.

Лера нахмурилась.

— Не потому, что он может тебя обидеть, — спокойно продолжила Тамара Владимировна. — Просто чужую боль очень легко принять за свою, а потом долго разбираться, где заканчивается один человек и начинается другой.

В коридоре щелкнул выключатель, Тамара Владимировна мгновенно вернула лицу привычное лукавое выражение и кивнула в сторону двери.

— Ну всё, наш богатырь возвращается. Иди проводи гостя, а то он, чего доброго, испугается, что его собираются взять в плен.

Глава 8. Чужой сценарий

Ноябрь ворвался в город ледяным ветром, который за пару дней сорвал с деревьев последние мертвые листья и превратил лужи в хрупкие зеркала. В аудиториях филфака стало окончательно неуютно — из щелей старых оконных рам нещадно дуло, и студенты сидели на парах, с ног до головы закутавшись в шерстяные пледы и безразмерные свитеры.

Для Леры после того ужина изменилось всё. Точнее, внешне их жизнь с Артемом оставалась прежней: он всё так же молча опускался на четвертый ряд прямо за её спиной, всё так же натягивал капюшон и игнорировал попытки преподавателей втянуть его в дискуссии, но теперь между ними исчезло глухое, липкое напряжение. Когда он садился на свое место, Лера больше не сжималась. Наоборот, его присутствие сзади стало ощущаться как какая-то странная, монолитная стена, защищающая её от остального шумного потока.

В этот вторник у них была двойная пара по зарубежной литературе, которую вел профессор Ковалев — мужчина строгий, педантичный и не выносящий малейшего нарушения дисциплины.

— Итак, господа филологи, — Ковалев прошелся вдоль доски, заложив руки за спину. — Мы переходим к анализу семейного конфликта в новой драме Ибсена. Обратите внимание, как в «Привидениях» деструктивный сценарий покойного камергера Альвинга капля за каплей перетекает в жизнь его сына Освальда. Трагедия здесь не в проклятии богов, а в наследственности и душной атмосфере дома. Ребенок, выросший в системе фальшивых ценностей, подсознательно обречен либо повторять родительскую модель, либо, как Освальд, тратить все силы на яростный, разрушительный бунт против нее, уезжая в Париж и сжигая себя. Третьего Ибсен своим героям, как правило, не дает. В рамках текста этот тупик неизбежен.