Научи меня оставаться

По аудитории прошелся шорох перелистываемых страниц. Девчонки увлеченно конспектировали.

Лера замерла, держа ручку над тетрадью. Слова профессора попали в какую-то очень старую, болезненную точку внутри нее. «Яростный бунт или повторение». Она вспомнила бабушкину занавеску на кухне, вечный страх опоздать на семь минут и свою собственную, выверенную до миллиметра жизнь. Она выбрала не бунт Освальда. Она выбрала абсолютное, идеальное подчинение правилам, лишь бы этот хрупкий мир не рухнул снова, как у героев норвежской драмы.

Сзади раздался резкий, сухой звук — Артем слишком сильно нажал на карандаш, и грифель с треском сломался, оставив на бумаге жирную черную черту.

Лера не повернулась, но спиной почувствовала, как Савельев изменил позу. Он больше не сидел расслабленно, откинувшись на спинку. Он подался вперед, положив локти на парту, и его дыхание стало более частым, тяжелым.

— Савельев, — Ковалев остановился прямо напротив их ряда, внимательно посмотрев на Артема через очки. — Я вижу, финал Освальда вычеркнул вас из рядов созерцателей. Как по-вашему, почему герой Ибсена выбирает этот бессмысленный, саморазрушительный протест, вместо того чтобы просто построить свою жизнь отдельно от грехов отца? Возможен ли в этой художественной логике выход из круга?

В аудитории воцарилась мертвая тишина. Катя рядом с Лерой даже перестала жевать колпачок ручки. Все знали, что Савельев обычно либо хамил в ответ на такие вопросы, либо просто молчал, делая вид, что не слышит.

Артем молчал несколько секунд. Лера видела его руку на столе — пальцы были сжаты в кулак так сильно, что костяшки, и без того сбитые, побелели до синевы.

— Это не саморазрушение, — наконец глухо произнес он. Голос прозвучал хрипло, с какой-то затаенной, старой злостью. — И не бессмысленный протест. Если тебя в этом доме с детства заставляют жрать то, от чего тебя тошнит, и ты в какой-то момент просто бьешь тарелку об пол и уходишь — это не подчинение сценарию. Это нормальная реакция.

Ковалев понимающе кивнул, ничуть не удивившись резкости ответа и тому, как студент легко перешел со специфики норвежской драматургии на бытовую метафору.

— Разбить тарелку в чужом доме — секундное дело, Артем. Но Ибсен показывает нам финал: Освальд возвращается в те же стены, тяжело больной, и просит у матери солнца. Пока вы заняты тем, что уничтожаете старую посуду и доказываете тем, кто вас запер, свое право на злость, вы не строите ничего своего. Ваша жизнь всё еще вращается вокруг этого разбитого сервиза.

Артем ничего не ответил. Он резко поднялся, с грохотом отодвинув стул, подхватил рюкзак и, не глядя ни на профессора, ни на Леру, быстрыми, тяжелыми шагами пошел к выходу. Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что штукатурка над косяком тихо зашелестела.

— Ну вот, — спокойно констатировал Ковалев, возвращаясь к кафедре. — Классический пример бунтующего архетипа. Запишите тезис...

Лера сидела, глядя на пустую дверь. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее. Внутри нее боролись два человека: один, привычный и трусливый, шептал: «Сиди тихо, пара закончится через двадцать минут, не привлекай внимания, это не твое дело». Второй — тот, который родился в ней после слов бабушки о «чулане, который заколотили и забыли открыть», — отчаянно требовал действовать.

Она посмотрела на Катю, на профессора. Затем медленно, стараясь, чтобы пальцы не дрожали, закрыла тетрадь, сложила ручку в пенал и поднялась со своего места.

— Воронцова? — Ковалев удивленно приподнял бровь. — Вы тоже решили сдать зачет досрочно?

— Извините, мне мне нужно выйти. Плохо себя чувствую, — тихо, но отчетливо произнесла Лера.

Она не стала дожидаться ответа и выбежала в холодный коридор.

Она нашла его на пожарной лестнице между третьим и вторым этажом. Там почти никто не ходил — пролет упирался в запертую железную дверь склада.

Артем сидел на бетонной ступеньке, широко расставив ноги и уперевшись локтями в колени. Капюшон был натянут так низко, что была видна только линия резко сжатого рта. В руке он вертел зажигалку, то и дело щелкая кремнем, но не зажигая огонь.

Лера остановилась на верхней площадке. Она специально сделала шаг погромче, чтобы он услышал её приближение.

— Савельев, — негромко позвала она.

Артем не поднял головы. Только пальцы на зажигалке на секунду замерли.

— Уйди, Воронцова, — глухо бросил он. — Иди пиши свои цветные конспекты. Тебя профессор потеряет.

Лера не ушла. Она медленно спустилась по ступенькам и села рядом с ним — не слишком близко, оставив между ними те самые полметра, ставшие их привычной дистанцией. Бетон был ледяным, и холод моментально пробрался сквозь ткань её брюк, но она даже не поежилась.

— Он не хотел тебя обидеть, — тихо сказала она, глядя на грязные носки его кроссовок. — Ковалев просто он теоретик. Он судит по книгам.

— Да плевать мне на твоего Ковалева, — Артем наконец повернул к ней голову. Под капюшоном его глаза казались совсем черными, в них горела та самая дикая, загнанная злость, которую она видела в коридоре. — И на его теории плевать. Они все такие умные, сидят, рассуждают про сценарии, про родителей Да что он знает вообще? Что они все знают?

Он с силой крутанул колесико зажигалки, и в полумраке лестничного пролета на секунду вспыхнул яркий желтый огонек, выхватив его бледное, осунувшееся лицо.

— Мать звонила утром, — вдруг без всякого перехода, тихим, упавшим голосом сказал он, утыкаясь взглядом в пламя. — Сказала, что продает квартиру. Ту, в которой я вырос. Сказала, что уезжает к своему этому новому. И чтобы я забирал свои вещи до конца недели. Все свои «шмотки и хлам», понимаешь? Ей просто вообще насрать, где я буду жить, че со мной будет. Главное — устроить свою жизнь. А Ковалев этот «бунт», «осколки»

Огонек погас. Артем отшвырнул зажигалку в угол площадки, где она со звоном ударилась о перила. Он низко опустил голову, закрыв лицо ладонями. Его плечи судорожно дернулись — всего один раз, но Лере показалось, что этот огромный парень сейчас просто рассыплется на части прямо здесь, на этом холодном бетоне.

Внутри нее сработал привычный алгоритм: «Спрячься. Замолчи. Не лезь в чужую боль, бабушка же предупреждала». Но Лера впервые в жизни проигнорировала этот внутренний голос.

Она медленно протянула руку и положила ладонь ему на плечо — осторожно, едва касаясь пальцами плотной ткани толстовки. Ей было страшно, что он сейчас сбросит её руку, рявкнет или уйдет, но Артем не двигался. Под её ладонью его плечо было твердым и горячим, и она чувствовала, как сильно его колотит крупная, внутренняя дрожь.

— Ты не осколок, Артем, — тихо, но очень твердо произнесла Лера, глядя на его согнутую спину. — И ты не обязан ничего ей доказывать. И Ковалеву тоже.

Артем сидел неподвижно. Прошло, наверное, минуты три — в тишине лестничного пролета было слышно только, как где-то внизу мерно капает вода из неисправного крана.

Потом он медленно опустил руки от лица. Повернулся к ней. В его глазах больше не было злости. Там была только бескрайняя, выжженная пустыня тотального одиночества. Он посмотрел на её ладонь, которая всё еще лежала на его плече, а затем перевел взгляд на её лицо — прямо, долго, нарушая все свои двухсекундные лимиты.

— У тебя руки холодные, Воронцова, — негромко, без прежней хрипоты сказал он. — Вечно ты зябнешь.

Он не убрал её руку. Вместо этого он просто накрыл её ладонь своей — огромной, горячей, со сбитыми костяшками пальцев, на которых Лере больше не хотелось искать следы чужих драк. В этой ледяной темноте пожарной лестницы они сидели вдвоем, и впервые за всё время Лера подумала, что, возможно, разбивать тарелки — это действительно не самое худшее, что можно сделать с этой правильной, удушающей и чужой жизнью.

Глава 9. Осколки и книги

Всю следующую неделю Савельева в университете не было. Его пустая парта на четвертом ряду казалась Лере огромной черной дырой, притягивающей взгляд на каждой лекции. Она ловила себя на том, что то и дело оборачивается на стук открывающейся двери, но в аудиторию заходили другие люди — шумные, чужие, не имеющие никакого отношения к ледяной тишине пожарной лестницы.

Артем появился в понедельник, когда ноябрьский туман окончательно размыл очертания корпусов. Савельев выглядел еще более помятым, чем обычно: темные круги под глазами стали глубже, а в пальцах появилась странная, лихорадочная подвижность. Он не сел на свое привычное место, вместо этого он дождался окончания большой перемены и подошел к кафедре профессора Ковалева, который как раз раскладывал свои неизменные пожелтевшие конспекты.

Лера, собиравшая сумку на первой парте, замерла, прислушиваясь.

— Вы были не правы, — глухо, без вступления произнес Артем, бросая на стол перед профессором две потрепанные книги в мягких обложках. Это были пьесы Ибсена, взятые, судя по сиреневому штампу на срезе, в какой-то районной библиотеке.

Ковалев медленно поднял глаза, поправил очки и взглянул сначала на книги, а потом на студента.

— Вот как? Рад, Савельев, что вы всё-таки решили познакомиться с первоисточником. И в чем же моя ошибка?

— В «Привидениях» Освальд возвращается не потому, что он слабак или его жизнь вращается вокруг отцовского сервиза, — Артем резко ткнул пальцем в обложку. — Он возвращается, потому что он уже болен. Физически. У него не было выбора, его обнулили еще до того, как он успел этот выбор сделать. А вот в другой пьесе, в «Кукольном доме», Нора уходит. Просто хлопает дверью и бросает всё: мужа, детей, этот удушливый правильный порядок. И она не собирается ничего доказывать. Она уходит в пустоту, потому что оставаться — это сдохнуть. Так что ваш круг разрывается, и тарелки бьют не ради злости, а чтобы услышать, как они звенят.

Ковалев едва заметно улыбнулся — не снисходительно, а так, словно коллекционер обнаружил редкий экземпляр среди груды хлама.

— Нора уходит в финале, Артем. Но Ибсен не пишет, что с ней стало через год. Хватило ли ей сил не вернуться? Бунт на пороге — это красиво для театральных подмостков, но реальная жизнь начинается за дверью.

— Она не вернется, — отрезал Артем, забирая книги со стола с такой силой, что бумага жалобно хрустнула. — Тот, кто один раз понял, чем пахнет воздух снаружи, обратно в коробку не полезет.

Он резко повернулся и пошел к выходу. Лера догнала его уже внизу, у массивных дверей гардероба. Ей стоило огромных усилий не показать, как сильно у нее дрожат колени от собственной смелости.

— Артем! — позвала она, протягивая ему термос, который специально вытащила из сумки. — Ты... ты отлично ответил Ковалеву. Я не думала, что ты правда прочитаешь. Возьми, это чай с чабрецом, бабушка заварила, ты же тогда...

Артем остановился так резко, словно наткнулся на невидимую стену. Он обернулся, его лицо перекосило от какого-то яростного, болезненного спазма. Взгляд, в котором еще секунду назад горел интеллектуальный азарт спора, вдруг стал ледяным и колючим.

— Да пошла ты со своим чаем, Воронцова! — рявкнул он на весь вестибюль. Несколько первокурсников у зеркала испуганно обернулись. — И с бабушкой своей пошла, и с пирожками, и со всей вашей правильной, уютной благотворительностью!

Лера отшатнулась, словно её ударили по лицу. Пальцы судорожно сжали металлический корпус термоса.

— Артем, я просто...

— Что «просто»? — он сделал к ней шаг, в его голосе зазвенело то самое страшное, разрушительное бешенство, которого она так боялась в людях. — Пожалеть меня решила? Нашлась спасительница из благополучного квартала! Думаешь, если я один раз пожрал у вас на кухне, то теперь можно лезть мне в душу со своими дурацкими термосами? Мне не нужны твои подачки, поняла? Оставь меня в покое. Займись своими конспектами, правильная девочка.

Он развернулся, толкнул тяжелую дубовую дверь университета и вылетел на улицу, растворяясь в сырой ноябрьской темноте.

Лера осталась стоять посреди вестибюля. Внутри нее всё заледенело. Привычный мир, который она так бережно склеивала последние дни, разлетелся на тысячи мелких, острых осколков, которые вонзились прямо в сердце. Ей стало невыносимо стыдно за свою спонтанность, за то, что нарушила свое главное правило — не высовываться, не навязываться, оставаться в безопасности.

Она медленно опустила руку с термосом. Щеки горели от унижения, мерзкий ком в горле перекрыл дыхание. «Бабушка была права, — стучало у нее в висках. — Об эти углы очень легко пораниться. Больше никогда...».

Артем исчез. Он не пришел ни на следующий день, ни через день, на звонки и редкие сообщения старосты он не отвечал. В аудитории снова воцарился привычный порядок, но для Леры этот порядок теперь пах не покоем, а глухой, изматывающей обидой и холодом, от которого не спасал даже самый толстый вязаный шарф.

Глава 10. Привычная пустота

Мир Леры Воронцовой вернулся в свои берега, но вода в них оказалась ледяной.

Субботний автобус приходил ровно в четырнадцать десять. Занавеска на кухонном окне опускалась в четырнадцать сорок. Конспекты по фольклору были сданы старосте Маше точно в срок — страница к странице, без единого пятнышка или загнутого уголка. Всё функционировало идеально, как отлаженный часовой механизм. Защитные барьеры, выстраиваемые годами, сработали без осечки: Лера снова стала тихой, вежливой, незаметной студенткой, которая помнит все дни рождения и никогда ни с кем не спорит.

Окружающие видели прежнюю Леру и никто не догадывался, что внутри этой идеальной оболочки происходил медленный, бесшумный обвал.

На лекциях по языкознанию в голове Леры стоял монотонный, глухой гул, сквозь который голос преподавателя пробивался с огромным трудом. Она часами смотрела на доску, механически записывая термины, но смысл слов ускользал. Ей приходилось перечитывать одну и ту же строчку в учебнике по пять раз, чтобы просто понять связь между подлежащим и сказуемым.

Самое страшное заключалось в том, что её худшие, самые глубокие страхи получили абсолютное, неопровержимое подтверждение.

«Людям нельзя доверять. С ними нельзя сближаться, — думала она, глядя на то, как капли дождя стекают по стеклу аудитории. — Безопасность существует только тогда, когда ты одна. Стоит сделать шаг навстречу, стоит приоткрыть дверь в свой мир хотя бы на миллиметр — и тебе обязательно протянут руку. Не для того, чтобы пожать твою, а чтобы ударить или толкнуть».

Лера бесконечно прокручивала в голове те несколько минут в вестибюле. Хлёсткие, злые слова Савельева про «благотворительность» и «правильную девочку» выжгли внутри неё всё живое. Ей было невыносимо, до тошноты стыдно за свой порыв, за этот дурацкий термос, за глупую веру в то, что на пожарной лестнице между ними действительно произошло что-то важное.

В воскресенье вечером они с бабушкой пили чай на кухне. За окном хлестал тяжелый, почти зимний дождь, барабаня по отливу, а в квартире было тепло и сухо.

Тамара Владимировна внимательно наблюдала за тем, как внучка тонкими, идеально ровными кружочками нарезает лимон. Ни один жест Леры не выдавал бури: спина прямая, лицо спокойное, на губах — легкая, привычная полуулыбка, предназначенная для внешнего мира.

— Ты очень тихая последние дни, Лерочка, — заметила бабушка, неторопливо помешивая чай серебряной ложкой. — Наш крупногабаритный гость больше не появлялся?

— Нет, его нет в университете, — Лера бережно переложила лимон на фарфоровое блюдце из сервиза с ангелами. Голос прозвучал ровно, без единой лишней вибрации. — Мы немного повздорили в вестибюле, он ясно дал понять, что моё внимание ему в тягость. Так что всё в порядке, бабуль. Ты была права, у него слишком сложный характер, а мне нужно сосредоточиться на зимней сессии.

Тамара Владимировна с облегчением улыбнулась и накрыла ладонью тонкие пальцы внучки.

— Ну вот и хорошо, маленькая моя. Ты приняла очень правильное, разумное решение. Знаешь, у нас на кафедре когда-то была ассистентка — добрая душа, всё пыталась обогреть одного непризнанного гения, который на неё только волком смотрел. Закончилось тем, что он её же во всех своих бедах и обвинил. Нельзя насильно отогреть того, кто замерз внутри и привык в этом холоде жить. Ты проявила чуткость, поделилась домашним теплом — он этого просто не умеет ценить. Не твоя это вина, Лерочка. Зато теперь ты со спокойной совестью вернешься к своим книгам и нормальной, спокойной жизни. Ты ведь у меня умница, со всем всегда справляешься.

— Да, бабушка, конечно, — Лера мягко кивнула и чуть сильнее сжала её ладонь в ответ.

В этот момент Лере стало по-настоящему не по себе. Бабушка — самый близкий, самый проницательный человек на свете, женщина, которая, казалось, знала её до последнего вздоха — сейчас говорила так правильно, так жизненно... и совершенно не замечала, что под этой маской «умницы, которая со всем справляется» уже ничего не осталось.

Лера так изящно, так виртуозно научилась скрывать свою боль ото всех, что её фасад безупречного благополучия обманул даже Тамару Владимировну. Бабушка видела только понятную ей, логичную картинку: внучка сделала выводы из житейской глупости, перешагнула через чужую грубость и вернулась в безопасность. Она не видела, что эта «безопасность» была выжженным полем.

Ночью, лежа в темноте и глядя на бледный квадрат света от уличного фонаря на потолке, Лера перевернулась на бок и обняла подушку. В тишине квартиры её обожгла внезапная, безответная мысль.

«Почему мне так плохо? Кто он такой? Просто невоспитанный, грубый, изломанный парень. Противный одногруппник, который случайно оказался рядом. Почему из-за его исчезновения всё вокруг стало таким бесцветным?»

Она пыталась вызвать в себе ту самую праведную обиду, о которой говорила бабушка, но вместо неё внутри разрасталось что-то холодное и пустое. Тяжелое, как чугунная гиря, оно давило на грудь, не позволяя сделать глубокий вдох.

Лера смотрела на темноту за окном и мучительно пыталась понять: откуда вообще взялось это гнетущее чувство? Неужели эта пустота была в ней всегда, а она просто не замечала её раньше? Прятала за идеальными оценками, вовремя сданными зачетами, цветными маркерами в конспектах и привычными, безопасными маршрутами. Годами жила с этим ощущением легкого онемения внутри, считая его своим «хорошим, спокойным характером».

А потом появился Артем. Резкий, угловатый, злой. Он пришел, сел на четвертый ряд, потащил её под ливнем гулять, пришел в их дом и впервые взял за руку на ледяных ступенях пожарной лестницы. И в эти короткие, странные минуты пустота почему-то отступала. С ним внутри становилось тепло.

Он ушел, громко хлопнув дверью и заставив её снова надеть привычную маску перед бабушкой. Он исчез, и теперь Лера с какой-то пугающей четкостью осознала: без него мир не просто вернулся в прежнее русло. Без него она снова стала абсолютно, безнадежно пуста, но засыпать эту дыру аккуратными конспектами больше никак не получалось.

Глава 11. Горячая картошка

Вторники Тамара Владимировна любила за тишину. В этот день у неё не было лекций в институте, и она могла позволить себе долгий, размеренный ритуал: протереть фарфоровые статуэтки на комоде, перебрать старые квитанции и вымыть хрустальные подвески на люстре. Каждая вещь в этой квартире знала своё место с 1984 года. Любое перемещение каралось внутренним дискомфортом, который Тамара Владимировна привыкла называть «немецким порядком».

Она сидела в глубоком кресле у окна, держа на коленях тяжёлую суповую миску с тёплой водой. В воде медленно отмокала старая серебряная брошь в виде ветки сирени — подарок, который когда-то, в прошлой, до неузнаваемости стёртой жизни, казался ей началом чего-то огромного.

Тамара Владимировна посмотрела на свои руки. Сухая, тонкая кожа, покрытая старческими пятнами — которые она давно научила себя называть благородными. И тонкие изящные пальцы — такие же пальцы достались Лерочке. Такие же тонкие запястья. И та же самая привычка — неосознанно сжимать кулаки, пряча ногти в ладони, когда в комнате кто-то резко повышал голос.

«Я воспитала её идеальной», — подумала Тамара Владимировна, и эта мысль отозвалась в груди привычной сухой гордостью — и подспудной виной.

Она никогда не рассказывала внучке о том, что происходило в этих стенах тридцать пять лет назад. Лере ни к чему было знать, как её молодая, блестящая бабушка, подающая надежды преподавательница зарубежной литературы, однажды вернулась домой и обнаружила, что её муж — статный, умный, обожаемый всеми коллегами доцент Воронцов — собрал свои чемоданы. Он не просто ушёл. Он ушёл к её собственной аспирантке, оставив на кухонном столе записку: «Тома, с тобой невозможно дышать. Твой порядок меня душит. Ты как застёгнутый на все пуговицы воротник».

В тот день тридцатилетняя Тамара не заплакала, она не разбила ни одной чашки, но аккуратно сложила записку вчетверо, выбросила её в мусорное ведро, а затем три часа кряду драила паркет в прихожей щёткой с мылом. До кровавых мозолей. Потому что если мир вокруг тебя рушится без предупреждения, единственное, что ты можешь сделать — это удержать под контролем хотя бы чистоту пола.

Позже, когда в автокатастрофе погибли единственные дети — сын и невестка, — она снова не заплакала. Только долго смотрела в одну точку на кухонном кафеле, и когда снова начала видеть, уже точно знала: расслабляться нельзя никогда. Мир подтвердил её страшную догадку: он опасен, он бьёт наотмашь, без жалости, именно тогда, когда ты расслабляешься и позволяешь себе глупость быть счастливой.

Двухлетняя Лера досталась ей испуганным, плачущим ребёнком. И Тамара Владимировна дала себе клятву: эта девочка никогда не совершит её ошибок. Она не доверится случаю, не побежит за мужчиной, раскинув руки. Она будет осторожной, правильной и надёжной.

Год за годом, день за днём, Тамара Владимировна передавала внучке этот невидимый, обжигающий груз — как горячую картошку, которую невозможно удержать в ладонях, но и бросить на землю нельзя. «Лерочка, будь тише. Лерочка, не выделяйся. Лерочка, проверяй замки. Лерочка, не верь красивым словам».

Она вытащила брошь из воды и принялась бережно протирать её сухой фланелевой тряпкой. Серебро тускло блеснуло в полумраке комнаты.

В прихожей щёлкнул замок — Лерочка вернулась из университета. Ровно в семнадцать пятнадцать, как и всегда.

— Бабуль, я дома, — негромко донеслось из коридора. Звук шагов был лёгким, почти невесомым. Лера разулась, аккуратно поставила ботинки на специальный коврик и сразу же, не заходя в комнату, направилась в ванную — мыть руки с мылом.

Тамара Владимировна откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Сердце заныло от странной, бессильной жалости. Её девочка выросла прекрасной, умной, послушной, совершенно безопасной для этого мира. Она так послушно переняла эту горячую картошку, так крепко сжала её в своих маленьких ладошках, что даже не замечала, как этот чужой, застарелый страх медленно обжигает её собственную, ещё не начавшуюся жизнь.

— Умница моя, — тихо прошептала Тамара Владимировна в пустоту комнаты, слушая мерный шум воды в ванной. — Всё правильно. Так и надо. Только так ты уцелеешь.

Глава 12. Девочка-праздник

Катю Васильеву на филфаке знали все. Она была из тех людей, чьё присутствие в помещении обнаруживалось за пару секунд до их появления — по громкому смеху, шуршанию бесчисленных пакетов, звону браслетов и шлейфу сладких ванильных духов. Катя училась на твёрдые тройки, регулярно забывала дома тетради, но преподаватели лишь вздыхали и прощали ей долги, когда она, виновато хлопая ресницами, обещала «всё-всё сдать к пятнице».

Она легко заводила знакомства, могла разговорить угрюмого охранника на вахте или за пять минут очаровать старосту параллельного потока, чтобы раздобыть ответы к зачёту. Катя была везде. Она организовывала студенческие поездки, ходила на все университетские тусовки и, казалось, органически не выносила оставаться одна.

Но только Лера знала, как выглядит Катя, когда праздник заканчивается.

Во вторник после третьей пары они сидели в углу полупустого студенческого кафе. Катя с энтузиазмом рассказывала про вчерашнюю вечеринку у экономистов, активно жестикулируя рукой, увешанной тонкими серебряными кольцами.

— ...и представляешь, Лер, этот Димка из политеха весь вечер за мной ходил! Ну такой смешной, господи. Я ему говорю: «Дима, твой сопромат меня не согреет этой зимой», а он всё равно телефон просит. Я дала, конечно, пусть развлекается.

Лера мягко улыбалась, слушая её. На фоне Кати — яркой, спонтанной, в пушистом розовом кардигане — Лера в своём сером строгом свитере казалась тихой и отдельной от всего этого шума. Но именно рядом с Лерой Катя вдруг сдувалась, как воздушный шар, теряя свою звенящую, карнавальную энергию.