Сиреневый мостик

Девушка же, успокоившись сама, во все глаза смотрела по сторонам, продолжая удивляться тому, что почти всё, что она видит, за исключением деталей, мало чем отличается от того, что есть в её мире.

Особенно её заинтересовал один дом, на который она обратила внимание, проходя по мосту через железную дорогу. Она остановилась и внимательно его рассмотрела, будто изучая. Точнее, это был даже и не один, а два состыкованных между собой здания, в одном, на первом этаже которого находился магазин одежды, было девять этажей, а во втором, имеющем форму буквы «Г», – восемь. Дом показался ей очень даже знакомым, и всю дальнейшую дорогу она вспоминала, откуда она может его знать.

Они добрались до квартиры, не проронив больше ни слова, и только оказавшись внутри и усевшись напротив друг друга в креслах, Летягин повторил вопрос:

– А теперь объясни, с какого такого перепуга ты решила, что мы брат и сестра?

Эфель опасливо посмотрела на Григория.

– А у тебя точно не случится повторная истерика?

– Не случится. Можешь нисколько не волноваться, – успокоил Летягин, но как-то не очень уверенно.

Девушка взяла лежащий на журнальном столике карандаш и, нервно крутя его в пальцах, начала говорить.

– Помнишь, я рассказывала, что был случай перехода по сиреневому мостику человека из вашего мира в наш?

– Помню, и что дальше? – напрягся Григорий.

– А дальше то, что этим человеком был никто иной, как твой отец.

Напрасно Летягин думал, что он окончательно успокоился и может хладнокровно воспринять любую информацию.

– Что?! – вскочив, машинально прокричал он. – Нет, нет и нет! – замахал он руками и, обессилив, рухнул в кресло.

6. Новые открытия

То, что сказала Эфель, настолько меня ошеломило, что я потерял дар речи. Эту расхожую фразу я и сам неоднократно использовал в досужих разговорах, особо не задумываясь о её реальном значении. Но теперь я точно знаю, что дара речи можно лишиться не фигурально, а очень даже буквально.

После слов человека совсем из другого мира, что у нас с нею якобы общий отец, у меня в прямом смысле подкосились ноги, и, если бы рядом не оказалось кресла, в которое я и плюхнулся, я бы точно навзничь упал на пол.

Я пытался что-то сказать, открывал рот, но в итоге только шевелил губами, не в состоянии выдавить из себя ни звука. Мало того, мне показалось, что я даже не могу полноценно вдохнуть, и в испуге втягивал воздух широко открытым ртом. Что творилось в голове, описать не берусь – нет таких слов ни в одном языке. Хаос, шок, прострация – не отражают полноту той растерянности и ужаса, который я испытал.

После окончательного осознания сказанного последовал «большой взрыв». Если бы эмоции были материальны и обладали энергией, то мой мозг от её избытка взорвался, и его маленькие кусочки разлетелись бы по вселенной со сверхсветовой скоростью, наперекор утверждению Альберта Эйнштейна. Я сжал голову руками и с закрытыми глазами так и сидел, покачиваясь, секунд, наверное, тридцать, а может, больше, не знаю точно сколько. Понятие времени в тот момент для меня перестало существовать.

Но время могущественней любой силы и способно подмять под себя что и кого угодно, не то что эмоции. Где-то через минуту я уже мог мычать. А через две получилось произнести целое слово.

Как вы думаете, какое слово мне удалось произнести первым? Мне стыдно в этом признаться, но это было слово «дура».

Нет, я никакой не невежда и не женоненавистник, и обычно разговариваю с особами противоположного пола достаточно учтиво. Во всяком случае, ни от одной из них я никогда не слышал упрёков по поводу моего недостойного по отношению к ним поведения. Даже моя бывшая жена обвиняла меня в чём угодно, но только не в этом. Но тут это слово вырвалось как-то само собой.

Моя новая знакомая, а теперь уже вроде как даже родственница, перестала улыбаться и, насупившись, сдвинула свои разлётистые бровки, осуждающе смотря в мою сторону.

Всё дело в том, что я совсем не помню своего отца. Он пропал, когда мне едва исполнилось два года.

Как мне потом рассказали, в тот день мама была со мной и бабушкой на даче, куда мы переехали в самом начале весны. А так как отец работал, то приезжал к нам только на выходные. И вот в один из майских пятничных вечеров он не появился. Телефон, установленный в квартире, где я сейчас живу, не отвечал. Мама почувствовала неладное и, оставив меня с бабушкой, ранним утром поспешила в Москву. Сотовые телефоны тогда только появлялись у простых обывателей, и у моего отца, в отличие от мамы, его не было.

Открыть входную дверь ключом не удалось, так как она оказалась закрытой на внутренний засов. Благо, что это всего второй этаж, да и балконная дверь была на удивление открыта. Мама упросила соседского пацана, и он с козырька подъезда по газовой трубе перебрался на балкон и проник в квартиру, в которой никого не оказалось. Все вещи аккуратно лежали на своих местах, и ничего не пропало.

Отца искали два года, но ни одной мало-мальски правдоподобной зацепки милиции найти так и не удалось. Уголовное дело было закрыто, и отца признали умершим.

Обо всём этом, оберегая мою детскую психику, мама рассказала, когда мне уже исполнилось одиннадцать лет. Я не особо грустил. Так как считал отцом дядю Юру, за которого мама вышла замуж через три года после пропажи мужа.

– Никакая я не дура, – обиженно произнесла девушка, демонстративно отвернувшись от меня.

– Это у меня нечаянно вырвалось, – попытался я оправдаться. Но не тут-то было.

– Нет, значит, ты так и считаешь меня такой, – не унималась Эфель.

– Ничего я не считаю.

– Нет, считаешь.

Тут я понял, что, видимо, все женщины, независимо от мира, в котором они живут, одинаковые, и если что-то вбили себе в голову, то их не переубедишь.

Но, значит, и есть один для всех проверенный способ, почти стопроцентно помогающий выйти из щекотливого положения с дамами.

– Прости меня, пожалуйста, – опустив глаза и как можно смиреннее произнёс я, применив давно известный всем мужчинам приём, который в очередной раз сработал.

Как она себя ни сдерживала, пытаясь не показать эмоции на моё извинение, но её лицо просияло, а губы расплылись в улыбке.

– Ну, хорошо, – соизволила она меня простить.

Отлично – это, вроде как, проехали. Но после такого откровения количество вопросов, которые я жаждал задать гостье, многократно увеличилось. Но мне уже было как-то боязно их задавать. Но все-таки я продолжил.

– А почему ты так уверена, что это именно мой отец? Может, это какая-то ошибка.

– Никакая не ошибка, у вас почти одно и тоже лицо. Только он, естественно, постарше выглядит. Именно поэтому я тебя на той лавочке сразу узнала. Так что ошибиться здесь было невозможно.

Железобетонный аргумент, против которого и возразить нечего.

– Допустим. А он рассказывал, как очутился в вашем мире?

– Конечно. Всё произошло в точности, как и с тобой. Он уснул в своём доме и оказался на лавочке этого же бульвара, что и ты. Вот только рядом не было никого, кто бы вовремя дёрнул его за руку, чтобы он проснулся и тем самым вернулся к себе в постель. Так он и остался навсегда в нашем мире. По всей видимости, переход по сиреневому мостику возможен только ранним утром, а потом мостик под воздействием солнца разрушается, и обратной дороги уже нет.

– Представляю, что он чувствовал, когда осознал, где находится.

– Мама рассказывала, что он долго не верил в реальность произошедшего с ним. Всё куда-то рвался и просил всех помочь ему вернуться. Но потом смирился и воспринял-таки всё как данность. А вскоре они стали с мамой жить вместе. Но он всё время, хотя маме это не нравилось, рассказывал о своей жене, о тебе и о мире, в котором ему так нравилось жить. Он до сих пор всё подробно помнит, и теперь уже мне постоянно рассказывает обо всём этом.

– Получается, что ты стремилась попасть в наш мир, чтобы познакомиться со мной?

– Конечно, я этого очень хотела… Но это не главное.

Я даже как-то обиделся.

– Вот как! А что же тогда главное?

Девушка задумалась и снова внимательно посмотрела мне в глаза. Я почувствовал недоброе.

– Главное – это страдания и беды. Вот за ними я и пришла в ваш мир! – торжественно, словно чеканя лозунг, произнесла Эфель.

Я поймал себя на том, что вновь машинально провёл ладонью по волосам. В этот раз они тоже не стояли дыбом, но всё же чуточку приподнялись.

Видя, что я хочу, но вновь не могу задать вопрос, девушка продолжила.

– Папа постоянно бурчит, ругая наш мир. Говорит, что мы живём в тухлом болоте, в котором, кроме гниения, ничего не происходит. У нас никто не работает, не учится, а лишь праздно проводят время. Наш с тобой отец говорит, что так не должно быть, ведь жизнь – это череда страданий и бед, проходя через которые и преодолевая их, человек очищается, развивается, совершенствуется, приобретая новые качества и умения, которые затем передаёт своим детям и ученикам.

– Интересная мысль, никогда об этом не задумывался. А у вас что, действительно никто не работает?

– Никто.

Я замер в недоумении.

– А кто же тогда производит продукт, лечит, учит, охраняет?

– Это всё делают кичелы.

– Тогда понятно, почему твой отец так возмущается. – А что же тогда делаете вы?.. Хотя постой, я попробую сам ответить на этот вопрос… Наверное, занимаетесь творчеством – пишете книги, сочиняете музыку, рисуете картины, играете в теннис, поёте в хоре и всё тому подобное, – решил предугадать я, перечислив всё, что делал бы сам, если не работал и имел при этом достаточно средств.

Услышав это, девушка искренне засмеялась.

– А вот и нет, не угадал! Ничего мы не пишем и не сочиняем и в теннис не играем. Это тоже делают кичелы-поэты, кичелы-писатели и кичелы-музыканты, кичелы-теннисисты. У них это получается неизмеримо лучше, чем у любого, даже самого гениального человека.

– Вот это да! Вы не работаете, не учитесь, спортом и творчеством не занимаетесь, – пожал я плечами. – И давно это у вас так?

– Давно. Во всяком случае, я не помню, чтобы было по-другому.

– Но раз ты знаешь слова «работа», «учёба», «сочинять», значит, всем этим вы когда-то занимались?

– Конечно, из рассказов кичелов, много-много лет назад, когда они ещё не были созданы людьми, всё это, изнемогая от мучений, приходилось делать им самим.

– Кстати, у нас сейчас две тысячи двадцать пятый год. У вас тоже? – решил прервать я девушку неожиданно вплывшим в моём мозгу вопросом.

– Нет. Две тысячи сто тридцать второй.

Я напрягся.

– От Рождества Христова? – с надеждой спросил я.

– Да. От Рождества Христова.

– Хоть это хорошо! – выдохнул я.

– Миры различаются временем, в котором там проходит жизнь, и скоростью его течения. Чем выше уровень, тем быстрее в нём идёт время, – пояснила Эфель. – Так нас учит великий Танзепар, – пафосно добавила девушка.

Боясь прослыть в её глазах невеждой, я зачем-то стал перебирать в памяти имена известных мне знаменитых людей, но ничего даже созвучного на ум не приходило.

– Танзепар, а кто это? – осторожно спросил я в итоге.