От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи

– Относительно громкой статьи я газетные восхваления видел, – включился в разговор Мартын. – Но по части скандала в Академии ничего не читал.

– Да в том-то и дело, Глеб Сергеевич, что на верхах очень уж заботливо её оберегают, это и смущает. Носятся с ней как с писаной торбой, поговаривают, что из ЦК запретили газетам писать о плагиате. Если, конечно, он был, наветы, передёргивания тоже не исключены. Кто свят? Но разобраться не дают, диалога не предлагают, а сама Заславская отмалчивается. О перестройке – интервью за интервью, а что до обвинений в плагиате, то она, как у нас говорят, летит ниже радаров, её не видно, не слышно. Мутная история.

– Лёня, а вообще-то какое в академической среде мнение о Заславской? Если по-крупному? – Было видно, что Ульяна вцепилась в тему.

Краснопевцев скренделил на груди руки, надолго задумался.

– Я от социологии далёк. Но в перестройку Заславская заявилась очень уж заметно, её имя у многих на языке. И люди судачат, что она всегда занималась научным обоснованием желаний власти. Да, именно так – не пожеланий, объявленных публично, а именно неизречённых желаний. Угадывала и сразу прикидывала, что к чему. Глеб Сергеевич, вы должны понимать, о чём я. Помните, как Челомей с Янгелем по стратегическому изделию бодались?

– Ещё бы!

– И наверняка помните, в чью пользу шёл из ЦК нажим, как оборонщики противились. А Заславская никогда с властью не препиналась, у неё искра божия угадывать намёки власти, даже невнятные, и научно их обосновывать. Шикарные костюмы к рукавам пришивает. Говорят, очень уж она ретивая – верное слово нашла Ульяна! – по части обслуживания верховных прожектов, умеет пенки-сливочки снять. На этом себе имя и составила. – Вдруг засмеялся. – Кстати, Уля, мне один академический острослов о её статье так сказал: цыганочка с выходом! Лихо, мол, сплясала перед архитекторами перестройки. Ну, это я так, по ходу.

– О-очень интересно! – воскликнула Ульяна. – Этой метафорой всё о Заславской сказано.

– А ты сама посуди. Предмет у неё самый-самый – социология! Ссылается на мнение населения, транслирует настроения ширнармасс. Это же какой козырь для верхов! Потом выясняется, что решения боком вышли, а у Заславской обряд омовения рук: я непричастна, я лишь высказала свою точку зрения, за ошибки пусть отвечают те, кто решения принимал, подписи ставил и печати штамповал. О, вспомнил! Есть ещё одно «кстати». На той неделе мне сказали, что оппоненты вот-вот выкатят какой-то её крупный грех по части неверных научных подсказок. В общем, относительно этой дамы могу сказать так: понимание всего сущего, в том числе и людей, меняется с накоплением фактов. За ней знаешь какой образ закрепился? Золотая монета с гладким гуртом.

– Это я не очень понимаю.

– Ну, золото вроде настоящей пробы, а ребро, гурт без насечек, и, значит, монета либо поддельная, либо памятная, не для обращения.

– Здорово придумали! Умный человек не может быть не плутом, – засмеялась Ульяна. – Классика грибоедовского жанра.

– Не многовато ли в раз про эту Заславскую, – прервал Мартынов и сменил тему. – Лучше скажите, что теперь с деньгами будет.

– Какими деньгами? – уставился Леонид.

– С государственными! А ты думал с твоими-моими? Ваши академики такой хозрасчёт придумали, что идёт мощнейшая перекачка безналичных денег в наличные. Людям выплачивают незаработанные рубли, их покупная сила каждодневно падает. Меня, старого производственника, от таких порядков в дрожь бросает. Дело сумасшедшей инфляцией кончится, не иначе.

Краснопевцев про денежное обращение понимал не очень, а Ульяна в таких вопросах и вовсе плавала. Но, к удивлению Мартына, оба зажглись интересом, и он на пальцах разобъяснил, к чему ведут безумства подпевающих Горбачёву академиков во главе с Шаталиным, которого уже числят личным экономистом Генсека. Потом вроде бы в шутку, а на деле всерьёз, рассказал старую цирковую притчу.

– У молодого дрессировщика тигры начали на арене шалить, и он испросил совета у старшего коллеги. А тот и бровью не ведёт, говорит: всё проще простого. Сделай для тигров тумбы поуже, пусть они ёрзают, как бы не упасть. Им не до баловства станет. – И после смешков-улыбок обратился к Ульяне: – Вот и перестройщики так озаботили народ, что он только о хлебе насущном и думает, ему уже не до кулинарных споров. Через новшества его каждый день то пинком, то подзатыльником потчуют, а всё равно по мозгам бьют. Думаю, вы меня поняли… Я, уважаемая Ульяна, всю жизнь в реальной экономике, понимаю, к чему дело клонится. Вот шахтёры касками на Горбатом мосту стучали, газеты этот шум колокольным звоном нарекли. А колокол-то погребальный, по самим шахтёрам звонит.

Когда гости уехали, Глеб убрал со стола, быстренько ополоснул посуду, позвонил Наташе в Москву, отчитавшись за полный порядок в доме, и привычно уселся в плетёное кресло-качалку. По спортивной терминологии это был его «снаряд» для выполнения головоломных упражнений – при ритмичных движениях хорошо думалось.

А ускоренный бег перестроечных дней давал пищу для размышлений.

Люди, посвятившие жизнь ракетному делу, почти всегда – с «философской жилкой», ещё от Циолковского так повелось. Кстати, Циолковского Мартын почитал равным Ньютону, из той же гениальной породы: один открыл закон земного тяготения, другой нашёл способ его преодоления. Что бы ни придумывал Жюль Верн, из пушки до Луны не долетишь, а ракетой и до звёзд достанешь, – как тут не проявлять интереса к общим категориям, заглядывая в бездонную глубь и необъятную высь мироздания?

Впрочем, Кантом-Гегелем Глеб не интересовался, ему с лихвой хватило давнишних, ещё в 50-е годы, занятий в сети политпросвета, где терзали тарабарщиной диалектики. Но не просто делал ракеты, а тяготел к осмыслению стратегических идей безопасности – должность обязывала. И в последние годы, чуя неладное, мучительно пытался постичь, что на деле кроется за присловьем Горбачёва «процесс пошёл». Какой процесс? Куда пошёл? Зачем? По правде говоря, из директоров Мартынов эвакуировался не из-за того, что стеснялся выборов, – стояла бы перед заводом задача по новому изделию, в два счёта сломал бы любого неформала, никто и не пикнул бы. Но… Там, на верхах, всё расписано. Непобедимый криком кричал: «Сдавать «Оку» нельзя, это измена!» А Горбачёв эту ракетную систему сдал, просто так, без взаимности, как подарок Бушу. Мало того, вопреки отчаянному сопротивлению Генштаба, в угоду американцам снял с производства и «Осу» – новейшее, неотразимое оружие ближнего ракетного боя. А Лигачёв, которого бросили на сельское хозяйство, жёстко начал ладить вместо ракет линии для сбора яиц от фабричных несушек. Лично прибыл пощупать опытный образец.

Глеб Сергеевич Мартынов это новое поветрие принять не мог. Душа восстала так яростно, что однажды, впервые в жизни, проснулся от ночного кошмара. Причудилось, что ключи от дома потерял, не от замка, а от дома, от жизни, и не может войти в самого себя, мечется. Вещий сон!

Нет, не желал он принимать участие в разрушении того, что создавал всю жизнь.

И вот теперь – американцы в Воткинске. А Воткинск… Ракетная отрасль росла на глазах Мартынова. Он помнил, как на базе 88-го артиллерийского завода предвоенных времён возник головной ракетный институт НИИ–88, как стремительно набирал мощь его концерн. И понимал, что Горбачёв намеренно губит ракетное дело.

Глеб уже давно считал его по меньшей мере умным дураком, не желая смириться с тем, что во власти теперь чужие. Новое мышление Генсека, которое он вывалил с трибуны ООН, ставило общечеловеческие ценности выше национальных интересов, а его мессианские мечтания о всемирном примирении отвергали баланс силы, который зиждился на ракетном сдерживании. Отказ от идейного стержня во внешней политике стал, по раздумьям Мартынова, прямым предательством. Пока Горбач приносит интересы страны в жертву общечеловеческому благу, Штаты под шумок славословий и пафосной лести в его адрес потирают руки, убирая с глобуса главного конкурента, – вот уже и до Воткинска добрались.

Велеречивый выскочка, возомнивший себя вершителем мировых судеб? Возможно. Однако есть один вопрос, который для Мартына был самым больным.

Глеб поднялся с качалки, принялся неспешно расхаживать по комнате. Ладно Горбачёв, одуревший от мировой славы, одну за другой дарит Штатам стратегические уступки. Но ведь не сам же он измудряется на антигосударственные пакости-подлости, есть же рядом команда, которая подбрасывает идеи вселенского масштаба. И уж они-то, в этой команде, отлично понимают, к чему идёт дело. Нет, иначе: наверняка они хорошо знают, к чему ведут дело. Снова свербила в голове мысль, которую когда-то обкатывали они с Кондратом: всё-таки прорвалась к власти элита, готовая сдаться на милость западному образу жизни и бросить к его ногам великую страну. В памяти Мартынова, участника Парада Победы, когда к подножию Мавзолея швыряли повергнутые фашистские штандарты, стоял именно тот образ позора поверженного врага. И сама мысль о том, что теперь новоявленная кучка привластных интеллектуалов, которую возводят в ранг национальной элиты, под обманными лозунгами перестройки бросает славные русские знамёна под колесо истории, была трагичной. А Воткинск – да, наше знамя боевое, гарантия стратегической безопасности.

Ускорил шаг, в бессильной злости из угла в угол метался по комнате. Сволочи! И вдруг обожгло: «А если под статусом новоявленной элиты орудует тайная группа особых интересов? Если во власти Пилаты и Иуды?»

15

Чудны дела твои, Господи!

Десятилетиями беспощадный к любой искре инакомыслия, цековский Агитпроп взращивал свирепую цензуру, которая с пристрастием блюла строгую политическую нравственность. И до такой степени изощрился Главлит, искоренявший непотребные публичные изыски, что – уму наперекор! – требовал литовать даже надгробные эпитафии не лояльным власти покойникам. Удивительно ли, что столь жёсткий надзор за свободной мыслью ещё в 60-х породил ответ, в традициях народного краткословия названный самиздатом. Тысячи самостийных машинисток возраста от юного до преклонного, за плату или по душевному влечению, в тиши ночей или в тоске пенсионных будней, тайно, словно азбукой Морзе, выбивали на пишущих машинках запретные тексты; копировальная бумага шла по разряду дефицита. А кагэбэшная Лубянка, чьё приметное здание хорошо просматривалось из агитпроповских окон на Старой площади, исправно отлавливала диссидентов, промышлявших самиздатом.

И вдруг, в какие-то два-три года, по историческим меркам в одночасье, цензурная удавка ослабла до такой степени, что главреду «Московских новостей» Егору Яковлеву с личного дозволения архитекторов перестройки удалось добиться отмены предварительной цензуры. Гласность торжествовала, страна неудержимо рвалась к демократии, к плюрализму мнений, к свободе печати.

Но известно, есть у переломных исторических эпох некая особенность: переустроители жизни, жаждущие быстрого идейного слома, всегда беспринципны и, призывая к новшествам, на деле используют как раз те догмы, которые свирепо осуждают. В результате реформаторские недра неизбежно сотрясают глубинные скандалы. Они не колеблют поверхность суетливой повседневности, а потому не удостоены внимания современников. Их символический смысл открывается лишь потомкам, распознающим по таким эксцессам – иначе о них и не скажешь – особую степень коварства политических затейщиков. Мировая история пронизана этими тайными порочными изъянами, изъедающими среду торопливых обновителей жизненного уклада.

Случился такой скандал и в перестроечных недрах. Кто бы мог подумать, что прорабы, звавшие к свободе печати, своим перестроечным рвением поспособствуют возрождению славного русского самиздата? Самое же поразительное, даже фантастическое заключалось в том, что возродил самиздатовскую стихию цензурный раж тех же людей из тех же агитпроповских кабинетов Старой площади, которые раньше пестовали Главлит, но потом лукаво переобулись в воздухе и громко ратовали за отмену цензуры. Однако, едва дело коснулось их интересов, они тайно отбросили демократические лозунги и со страстью взялись за прежнее, за привычное для них «держать и не пущать».

На сей раз негласно.

Это было нечто фантазийное. Глубинный, внутренний скандал оказался связан с острой необходимостью на корню задавить угрозу развенчания научного авторитета академика Заславской. «В миру» немногие знали, что именно она играла ключевую роль в замысле предстоящего идейного слома. Именно компетентным научным мнением Татьяны Ивановны архитекторы перестройки обосновали решающие социальные сдвиги, на деле означавшие… да, да, всего-навсего смену общественного строя. Ведущий социолог страны, Президент советской социологической ассоциации, директор знаменитого ВЦИОМа, Заславская была фигурой знаковой, в пропагандистском плане «священной коровой». Она держала в руках всю сферу социологии, включая печатные издания, она не позволяла «высунуться» коллегам с иной точкой зрения, предваряя и венчая своим веским словом дискуссии о социальных вызовах перестройки. Крах её научного авторитета позволил бы обществу услышать поперечные мнения, и это могло подорвать концепцию идейного слома, основанного на поношении прошлого и производстве иллюзий о западном образе жизни.

Чтобы снять угрозу, архитекторы перестройки, не поперхнувшись, избрали испытанный метод своего цековского прошлого – погребение умолчанием.

Между тем группа профессоров Ленинградского университета, в том числе заведующие социологическими кафедрами, посмела бросить тень на безупречную научную репутацию Татьяны Ивановны, обвинив её в грехе обвального плагиата. Они утверждали, что Заславская беззастенчиво заимствовала чужие идеи. Письмо профессоров, поступившее в ЦК КПСС, – копия в Президиум Академии наук, – категорически нельзя было предавать гласности. Для газет, противостоявших Горбачёву, институт цензуры формально ещё не был отменён, и его задействовали в полную силу. А для «Московских новостей», «Огонька» и других демократических изданий хватило телефонного намёка на важность глухого молчания.

Эта политическая извращённость транзитных лет с её вывертами и возродила самиздат. В столицах письмо ленинградских профессоров о научной нечистоплотности Заславской, а попросту – о шулерском вольте маститого академика, широко ходило по рукам, вызывая крайнее недоумение просвещённой публики.

Письмо начиналось оглушительно:

«Заславская о создании ею новой области знаний заявила в статье «О предмете экономической социологии», помещённой в издаваемом под её редакторством журнале «Экономика и прикладная социология». (Выпуск 1. 1984.) Эта статья, однако, вышла на пятнадцать лет позднее, чем аналогичная работа американского социолога проф. Н. Смелсера «Социология экономической жизни», опубликованная в книге «Американская социология». Эта книга была издана в США в 1968 году и переведена на русский язык в 1972 году… Идеи Смелсера в области социологии экономики были заимствованы Заславской без ссылки на работы Смелсера».

Авторы письма приводили данные, что в СССР социальное планирование, авторство которого присвоила себе Заславская, «на практике начиналось в Ленинграде». А в приложении на 14 страницах машинописного текста цитатами показывали, что «Заславская заимствует не только общую формальную методологическую установку, но и концепцию ролей как исходную для социологического анализа… Заславская сконструировала свою экономическую социологию из материалов одного источника – статьи, написанной Смелсером».

В научных кругах письмо ленинградских профессоров вызвало шок. Это был политический Чернобыль с высокой дозой консервативного облучения.

А вскоре досадливо сработало и старое русское правило «лиха беда начало». В самиздате всплыло письмо четырёх докторов философии, которые обвинили Заславскую, «сосредоточившую в своих руках руководство или членство во множестве учреждений, советов, редколлегий и т. д.», в неприятии критики и научном монополизме – это был прямой выпад против её цековских опекунов. Авторы письма по косточкам разбирали путаные, сомнительные цитаты из статей Татьяны Ивановны. Особенно досталось той, что из сборника «Иного не дано». Философы писали: «Заславская выводит за рамки активных сил перестройки десятки миллионов пенсионеров, а различным слоям крестьянства в её схеме места вообще не нашлось». В качестве примера грубого подавления альтернативных мнений приводилась судьба социолога-аграрника В.И. Староверова, которого Заславская третировала много лет. И, наконец, – вишенка на торте! – Великим постом титулованная учёная дама заявила, что необходимо немедля в 2–3 раза повысить цены на продовольствие. Шум после скандального академического требования поднялся до небес, и «17 февраля 1988 года по московской программе телевидения Заславская отказалась от своего предложения как несвоевременного, но необходимого в ближайшей перспективе, и следовательно, отстаивая ошибочную направленность своей рекомендации».

Имя академика Заславской становилось одиозным. Цековские стряпчие, которые со страстью мирволили Татьяне Ивановне, всполошились.

Главный редактор «Московских новостей» Егор Яковлев – в Учредительный совет газеты вместе с архитектором перестройки Яковлевым входила Заславская – понимал, что пришло время свистать всех наверх. И первым делом позвонил старому другу Борису Грушину:

– Боря, ситуация критическая. Ты в курсе, что происходит? Того и гляди, эта мышиная возня, профессорская клоунада вызовет такие аплодисменты, что мама не горюй. Дело табак. Ты же понимаешь, с чьего голоса они поют. Надо отбить нападки. Как сподвижник Татьяны Ивановны ты должен сказать своё громкое слово в её поддержку. К твоему мнению прислушаются. Ты у нас о двух головах. Только ты можешь с толком, с расстановкой просклонять этих умников по всем падежам. Ставлю твою статью в следующий номер.

Грушин молчал.

– Боря, ты понял? В следующий номер.

– Егор, ты же знаешь, я не люблю включаться в политические сюжеты, у меня есть работа на своём поле.

– Какие политические сюжеты? Началась травля выдающегося социолога, это вопрос нравственный. К тому же ты прекрасно знаешь, что Татьяна Ивановна у нас на пропагандистском спецобслуживании.

Но Борис не поддавался. У заядлого анекдотчика Грушина всегда был под рукой нужный случай.

– Слушай, мне вчера анекдотец рассказали, как раз в тему. У Мойши умерла горячо любимая жена, и он пришёл к рэбе посоветоваться, как ему теперь жить. Рэбе и говорит: это бывает, через год горечь утраты утихнет, вы утешитесь и вернётесь к нормальной жизни. Мойша отвечает: через год! Но что мне делать сегодня вечером? Егор, ты меня понял?

Анекдот был неоднозначный, с типично грушинской изнанкой. Похоже, Борис иносказательно и деликатно намекнул, что не слишком уж и переживает по поводу нападок на Заславскую.

Но Яковлев продолжал напирать. В ход пошла тяжёлая артиллерия:

– Чёрт побери! Мы не вправе допустить, чтобы эти гробы поваплённые опорочили Татьяну Ивановну. Всё не так просто. Как пить дать, эта красная профессура вчерашний день ищет. Боря, отведи на них душу! Я жду.

Грушин снова замолчал. Потом гмыкнул и твёрдо ответил:

– Егор, не жди, статьи не будет. До встречи.

С Заславской у Грушина было непросто.

В 1983 году, очухавшись после смерти Брежнева, на Старой площади засуетились по части заимствования на Западе «кусочка демократии»: Пленум ЦК, через опасливые закулисные сомнения, что называется, скрепя сердце, повелел создать чуждую для советской системы структуру под названием Всесоюзный Центр изучения общественного мнения. И Отдел науки ЦК принялся сколачивать рабочую группу для подготовки «бумаг» по щекотливой проблеме – наверху понимали, что массовые анонимные опросы, выявляющие глас народа, могут стать детонатором всеобщего недовольства.

Первой, как и следовало ожидать, всплыла кандидатура Бориса Грушина, которого в ЦК хорошо знали три отдела. Международники дважды посылали его в журнал «Проблемы мира и социализма», что само по себе говорило о полном доверии. Вдобавок Борис не затруднился так глубоко изучить пивную и банную культуру пражан, что между делом сочинил смешную книжонку под названием «Истина в пиве», которая весьма позабавила московских кураторов, – свой парень!

Иначе воспринимали Грушина в Агитпропе. Ещё в 70-х наделал шуму его знаменитый «Таганрогский проект», который через тысячи ответов на хитрые, тонкие вопросы позволял, как говорится, отличить голодных от голодающих и раскрыл такую шкалу народных ожиданий, что в ЦК поспешили поставить на нём гриф «ДСП» – для служебного пользования. В те же годы Грушин так энергично «полез» на телевидение, что до беседы с ним снизошёл тогдашний шеф ТВ Лапин. Борис Андреевич предложил ему новшество – систему оценки зрительских симпатий, в 80-х названную рейтингом передач. Результат беседы был, по оценке Грушина, восхитительный.

В ту пору властители дум, как самонадеянно именовала себя благополучная передовая интеллигенция, часто собирались на квартирах – не на кухнях, как в 60-е, в эпоху безмолвия, а именно на квартирах, – чтобы говорливо отвести душу в откровенном трёпе, а порой и безудержном зубоскальстве. И на одном из таких весёлых заседаний, после визита к Лапину, который он с юмором назвал «посиделками на электрическом стуле», Борис хохотливо поведал друзьям:

– Бесподобный Лапин меня в капусту изрубил. Говорит: «Зачем выяснять, что люди смотрят по телевидению, если нам и без того известно: они смотрят то, что мы им показываем».

Но неведомо было Грушину, что после той беседы крутой Лапин в категоричной манере изложил нелестное мнение о нём агитпроповскому куратору телевидения Грише Оганову – да-да, Грише с его вечно скептической полуулыбкой, Грише, с которым Боря лет пять хлеб-соль водил в «Комсомолке». А болтун и жополиз Гриша, увы, был не из тех, кто не сдавал своих, он довёл до нужных ушей, на кого изволил гневаться Лапин. В общем, по совокупности «кейса» в Агитпропе с давних пор к Борису Андреевичу относились настороженно.

А в отделе науки колебались. Там знали, что Грушин – первейшая величина по части соцопросов, знаток западной системы изучения общественного мнения. Но как раз по этой причине и мялись: хотелось чего-то своего, доморощенного, обжитого, привычного и… подконтрольного.

Об этих цековских сомневансах Борис узнал гораздо позже, а в 83-м, когда ему предложили возглавить рабочую группу, поверил сладким обещаниям, был на седьмом небе, дал волю мечтам. В тот вечер примчался домой с шампанским: «Сегодня праздник, будут танцы!» Человек эмоциональный, уповающий на удачу, классический «антимизантроп», он давно грезил службой опросов наподобие американского института Гэллапа, а потому отбросил научные дела, с головой нырнул в канцелярскую писанину, и уже через месяц проект решения был готов.

Однако понадобилось четыре года, чтобы у Секретариата ЦК, наконец, дошли до него руки.

Когда в перестройку по стране бродил призрак демократии, Грушин с весёлой присказкой «Порожняк не гоним! А если что – мы на конной тяге!» опять рванулся на телевидение. На сей раз с идеей рубрики «Экран мнений». Пытался продвинуть и радиопередачу того же типа – увы, везде игнорили, всюду водили за нос, всё без толку! Отчаявшись, разочаровавшись, написал злую статью в «Советскую культуру» под заголовком «А.Б. В…», опубликованную 5 мая 1987 года. Но именно та статья, как смеялся потом Борис Андреевич, стала мышкой, которая выдернула репку.

Через неделю для обсуждения статьи Грушина пригласил секретарь ЦК КПСС Лукьянов, и «процесс пошёл» со скоростью литерного эшелона. Документы четырёхлетней давности, конституирующие ВЦИОМ, нуждались в минимальной правке. Оставалось решить главный для партийных бонз вопрос: под чьей «крышей» будет жить Центр изучения общественного мнения?

Вопрос был больным, и его предпочитали не касаться: только сейчас выяснилось, что долгая проволочка упиралась именно в проблему «крыши». Дело было в диковину, общественное мнение – штуковина слишком опасная, всякой всячины в ней столько, что ни приведи Господь. Ни-ни оставлять его вне контроля, уж где-где, а тут надо глядеть в оба – в этом отношении лидеры перестройки перестраиваться не собирались. Демократия – демократией, гласность – извольте, свобода мнений – ради бога, плюрализм – ну конечно! Но кто будет командовать «вопросами опросов», а уж тем более результатами народного волеизъявления, – об этом, извините, мы позаботимся сами. Тут жесть! Задумано потрясение основ, настало время идейных вызовов, и «крыша» ВЦИОМа должна быть не только абсолютно надёжной с точки зрения её контроля, но и без протечек в смысле утечки поправок, какие в случае надобности придётся вносить в публичные сводки. Лучше всего было бы, разумеется, напрямую замкнуть ВЦИОМ на Агитпроп, да как-то несподручно это для перестроечных нравов. А если вариант Академии Наук, о чём толкуют в социологических кругах? Пожалуй, нет, академической средой командовать непросто, высоколобые могут заартачиться. Нужен кто-то послушный, без путаницы в мыслях, беспрекословно, с намёка понимающий, что к чему. Одним словом, востребовано какое-то подставное ведомство.