Ксантий и меч

Екатерина Аценс

Ксантий и меч

Глава 1. Милость святых

Прежде, чем вернуться на кладбище, я по своему обыкновению зашел в лавку к старому Пьеру и купил новый платок, которым прикрывал лицо, – мой прежний давно превратился в дырявую тряпку. На мою просьбу подобрать более плотную ткань Пьер с долей сочувствия хмыкнул и прокаркал, глядя на меня исподлобья своим особенно проникновенным взглядом:

– И что тебе это дает, Мура, если ты давно уже не монах?

Мой язык щелкнул о зубы, споткнувшись о желание съязвить; но и это желание, как и многие другие, периодически вспыхивающие в моем сознании по старой привычке, тотчас угасло, как слабый огонек свечи при ветре. Ничего не хотелось – ни пререкаться, ни отшучиваться, ни отвечать Пьеру с прежним моим азартом, охотой до конфликта. Только не теперь.

– Всегда им был, – коротко удалось пробормотать мне.

Торопливо я выхватил из рук расстроенного старика платок и выскочил на улицу. Шум Хэстмира, главной столицы Штормганы, остался звучать глухим эхом, потому что центральная площадь находилась далеко за рекой и рынком, идти до туда мне пришлось бы порядка сорока минут. Чего не скажешь о кладбище – до него было рукой подать, и может быть, это было еще одной причиной, по которой жизнерадостный гам Хэстмира превращался здесь в отдаленный, призрачный отголосок, не способный стать настоящим звуком.

По секрету, я знаю все про городские трущобы. В Ясильфе, откуда я родом, существуют кварталы бедняков, но мне никогда не доводилось бывать там лично. Потом случился мой предательский побег от Монашеского братства, потому что между собой и ними я выбрал свои собственные свободолюбие и принципы. Бежал я в северное королевство Штормгану совершенно впопыхах, не придумав толкового плана, и судьба охотно показала мне мое место – это были трущобы. Исповедника другой религии в Штормгане ждала бы тюрьма. Окажись я отчаянным дураком, остался бы при своем монашеском одеянии и принципах, но, слава Светлым, мне хватило ума скрыть природу своей личности. Случай свел меня с Дианой: ей одной я доверил свою тайну, и с ней же продолжил свое путешествие вглубь Штормганы.

Именно из-за нее, Дианы, мне пришлось свернуть теперь с оживленной улицы, на которой располагалась лавка Пьера, и пойти закоулками, через самый отшиб города, до большого, нехорошего кладбища с громоздкой оградой, выполненной в старомодном северном стиле. Образ этих витиеватых ворот преследовал меня по ночам – так часто я оказывался перед ними. Диана была связана с этим обстоятельством напрямую: она была похоронена здесь. Да, Дианы уже не было в этом мире, а о новом месте ее обитания я, как монах, вполне догадывался. Пантеон Святых – вот, что ей подходило, вот, что было впору ее доброму, живому сердцу. Забыть Диану и нашу светлую, не омраченную лишними мыслями дружбу, я уже не смог, да и не было во мне такого желания, поэтому я быстро превратился в человека, которого по одной лишь походке узнает издалека сторож кладбища. Вот уже третью неделю подряд я приходил на ее могилу.

Она располагалась в самом конце кладбища, на расчищенной от сухих деревьев полянке, по соседству с другими нестарыми могилами и косматым, кривым кьердабом, который так и не смогли выкорчевать из сухой почвы. Диана лежала как бы под одеялом из тени, падающей на землю из-за кроны кьердаба, и потому мне всегда казалось, что ей, Диане, тут хорошо, уютно. В близости от ее могилы стояла старинная, уже замшелая и почерневшая от времени статуя святого Ксантия Аполлония – покровитель жестоко убиенных обычно охранял штормганские кладбища по периметру ограды, но из-за того, что кладбище разрослось, статуя оказалась зажатой между двумя свежевырытыми могилами. Одна принадлежала Диане, другая – старику Баситу, который остался с ней в ту злополучную ночь. Обоих убили. Кто – знали, пожалуй, только Святые.

Старый Пьер был прав: я давно не был монахом. Тем не менее, я по-прежнему умел молиться, пускай и на чужой, ясильфийский манер. В Монашеском братстве Ясильфы особо почитались те монахи, которым удалось выйти на прямой контакт со Светлым духом; я же особым талантом никогда не обладал, порой мне казалось, что мои молитвы звучат так слабо, что не доносятся даже до самых низших духов. После побега молитвы я совсем забросил, уж больно остро во мне засела обида на Братство. Смерть Дианы примирила меня с прошлым: теперь я проводил часы, молясь у ее могилы. Просил я Святых только об одном: о справедливости, о возмездии; просил сделать их так, чтобы я смог узнать имя убийцы и отомстить ему. Месть – категория тьмы, один из страшнейших пороков, так рьяно порицаемых Монашеским братством. За местью следует злость, гнев, а за ними – темная энергия, из которой впоследствии, настоявшись как свежесваренная похлебка из трактира, рождаются Темные духи. Потому и было создано Монашеское братство Ясильфы – чтобы уничтожать Темных и питаться силой у Светлых, чтобы нести в люди учение о добре и зле, и, наконец, воспитывать в людях определенные понятия, принципы, которые привели бы их к Свету. Но пересечь море всесильное Братство оказалось не в силах, и по ту сторону бескрайней воды осталась лежать Штормгана – страна, в которой религиозное непостоянство могло соперничать только с непостоянством погоды. Здесь, в заснеженных кедровых лесах и тяжелых, мрачных сумерках, родились независимые учения, основанные на древних текстах о неких священных шести словах, которые должны почитаться людьми: пять из них были известны. Любовь, доброта, вера, преданность, самопожертвование, – вот, вокруг чего строился религиозный столп штормганской мысли. Шестое же слово оказалось утрачено, и по ходу течения истории стали возникать те или иные школы, по-разному трактующие это слово. Последователи художницы Сальерн, например, называли «талант» благословенным Шестым словом. Ученый Аврелий утверждал, что это «семья». А Ксантий Аполлоний, при жизни бывший телохранителем короля и рыцарем, говорил, что Шестое слово – это «справедливость». И Сальерн, и Аврелий, и Ксантий – все после смерти заняли почетный Пантеон Святых, которые в Штормгане почитаются вместо Светлых духов. И я, монах из Ясильфы, наученный молиться только своим Духам, был вынужден обратиться к местным Святым за помощью.

Стемнело рано, небо быстро налилось темными красками, как синяк на теле, и воздух сразу стал таким холодным, что начал идти пар изо рта. Штормганцы называли этот сезон фонсанной, процветанием, но мне, выросшему в знойном южном климате, это казалось злой насмешкой. Тени массивных надгробий удлинились, а затем совсем пропали в обилии вечерней темноты. Мимо меня, причитая и охая, несколько раз прошел местный сторож, но я не сдвинулся с места – так и остался стоять на коленях перед статуей Ксантия Аполлония.

На следующий день ничего не изменилось. Вязкие, монотонные, похожие друг на друга дни затянулись в прочный узел, готовый подвесить меня к потолку собственной спальни. Уверен, к этому я бы и пришел, окончательно убедившись в крайности моего отчаяния, если бы не одно чрезвычайно загадочное и даже пугающее обстоятельство, случившееся со мной еще спустя полгода. В Штормгане настала самая суровая, тяжелая пора. Затяжной сезон морозов, хеимма, накрыл всю страну, на столицу обрушилась снежная буря. Какое-то время я безвылазно сидел в комнате на втором этаже лавки Пьера, где он милостиво, памятуя о старой дружбе, меня приютил. Когда непогода улеглась и в мутное стекло моего окна стал виден зыбкий, то и дело закрываемый облаками клочок чистого неба, я принял решение вновь посетить кладбище, чтобы расчистить могилу от снега. Вооружившись ржавой лопатой, обмотав лицо шерстяным платком, я, все более и более похожий внешним видом на местного сумасшедшего, побрел по еще непротоптанной дороге до кладбища. По дороге мне встретился разве что сынишка почтальона с толстой перевязью писем: он медленно шел, туго протискивая свои тонкие ноги в сугробы, как протискивается нож в замороженный кусок сливочного масла. Стража, отвечающая за безопасность города, сейчас патрулировала самые опасные районы столицы – потому-то я и шел центральной улицей, а не закоулками. Увидь меня Страж, и день мой точно бы закончился в тюрьме: выглядел я, как больной или попрошайка, а от таких личностей в столице было принято избавляться любыми способами.

Наконец, мысок моего давно уже растерзанного временем ботинка уперся в узорчатые ворота кладбища. Калитка была еще заперта. Я собрался было постучать в дверь сторожа (он жил в небольшом домике, примыкающем к воротам), как она распахнулась.

– Мура, тебе бы дома посидеть, отоспаться, – прокаркал сторож, раздраженно вертя ключи в дрожащей руке. – Если бы не проклятая метель, ни дня не пропустил бы. Так всю жизнь у могилы и проведешь. Нехорошо это, неправильно.

– А вы, Вестор, сколько лет уже на кладбище живете?

– Не сравнивай, мальчишка, – старик затворил за собой дверь и побрел по сугробам к кладбищенской калитке. Он прошел вперед меня, но обернулся, чтобы посмотреть мне в глаза: – Для меня это служба, работа. И я стар, уже очень стар. Я свое уже пожил! И семья у меня была, и дом, и… Все у меня было. А ты? Да ну тебя. Хочется себя губить, так пожалуйста, но потом не плачься.

Я промолчал и отвел взгляд. Откуда он только знал мой возраст – голос у меня был таким же обычным, как у мужчины в любом возрасте, кроме глубокой старости. Лица моего он никогда не видел. Пожалуй, эту свою привычку я побороть никогда не сумею: ясильфийские монахи скрывают лицо всю жизнь.

Когда я оказался у могилы Дианы, солнце уже прочно обосновалось в небосводе мутно-желтым бельмом. Оно слабо осветило хорошо знакомую мне могильную плиту и статую Ксантия. Святой стоял, уперев меч с рукоятью в форме птичьей головы в землю; голова его была низко опущена, шлем закрывал половину лица, и только россыпь длинных кудрявых волос лежала на плечах как напоминание о том, что под доспехами скрывался живой человек, а не бездушная пыль. Я расчистил лопатой землю вокруг могилы, выкопал увязшие в сугробе ноги Ксантия Аполлония и собрался было начать молитву, как вдруг замер. Вдоль доспеха рыцаря шла трещина. Никогда прежде я не видел ее, а за полгода мне удалось в деталях запомнить вид статуи. Неужели это моя лопата повредила камень, ужаснулся было я, но тотчас отмел эту мысль – трещина была слишком глубокой. Тогда, сам не знаю, с какой целью, то ли сгладить нанесенной статуе ущерб, то ли убедиться в реальности трещины, я дотронулся ладонью до нее и провел пальцами вдоль ее русла, вверх по доспехам. И к моему ужасу, толики силы, вложенной мной в это безобидное прикосновение, хватило для того, чтобы Ксантий Аполлоний издал резкий, рокочущий треск и стал осыпаться у меня на глазах. Все заняло считанное мгновение. В спешке, охваченный испугом, я успел отскочить в сторону. Сначала вся каменная поверхность статуи разошлась на тонкие прожилки трещин, став похожей на паутину; потом частица за частицей, щепотка за щепоткой, и она стала сыпаться вниз, на снег, и скоро белое превратилось в серое. В воздух поднялся столп пыли, я заслонил глаза рукавом и застыл, боясь пошевелиться. Разрушить статую Святого – такое преступление грозило бы мне пожизненным заключением. Нужно было немедленно убираться отсюда.

Но стоило пыли осесть, как передо мной возник образ рыцаря, сжимающего в руках меч с рукоятью в виде птицы. Это был Ксантий Аполлоний. Теперь, когда камень оказался разрушен, металлические доспехи заискрились в холодном свете хеиммского солнца Штормганы, и на их поверхности отразился мой собственный размытый силуэт, кривой и блеклый. Помню, как будто это произошло вчера: одно мгновение он, оживший Святой, стоял в той же позе, что и статуя, но вдруг быстро расправил плечи и поднял голову, словно очнулся от долгого сна. Один его вздох – и латы запели, лязгнул металл. Мертвый камень окончательно сделался человеком. В этом не могло быть сомнений. Передо мной, прямо на моих глазах случилось чудо: статуя превратилась в живого Ксантия Аполлония.

Трудно описать чувства, которые я испытал в тот момент: с одной стороны, это был ужас, с другой – восхищение, но была во всем этом также весомая доля недоверия, потому что мне подумалось, что ожившая статуя – всего лишь плод моего воспаленного рассудка. Как бы там ни было, смесь эмоций сковала мое тело, я замер посреди кладбища, не в силах шевельнуться. Даже мысли мои сковало такой же тяжелой слабостью. Ни подумать, ни поймать за хвост ускользающие слова молитвы – ничего я уже не мог. Я посмотрел на Ксантия. Теперь я хорошо смог разглядеть нижнюю часть его лица (оно было не скрыто забралом), увидел, как тонкая улыбка стала прорезаться на его бледных губах и увидел еще, как он медленно, будто еще размышляя, стоит ли это делать, открывает рот, чтобы произнести:

– Здравствуй, Мура.

Этой короткой фразы, сказанной тихим, глубоким голосом, хватило для того, чтобы я понял: все происходило на самом деле. Ксантий повертел в руках меч, и это движение, как и всякое его дальнейшее действие, было наполнено сонливостью и даже аристократической леностью; он двигался медленно и плавно, совсем не так, как двигаются рыцари: резко, будто стрелки часов. Затем он убрал меч в ножны, и мне даже показалось, что раздался недовольный шепот, но природу его происхождения я не успел выяснить – мысли скакали от одной к другой, все у меня в голове смешалось, завертелось.

– Итак, Мура, – снова заговорил Ксантий, похлопывая ладонью по рукояти меча. – Я услышал твои молитвы. Тебе нужна была помощь. Святой Ксантий Аполлоний к твоим услугам.

Он коротко кивнул мне, улыбнулся и сделал шаг навстречу. Я же попятился назад и скоро уперся спиной в ствол корявого кьердаба.

– Я всего лишь хотел пожать тебе руку, – Ксантий покачал головой и вздохнул. – Я видел, что такой жест стал модным.

– Модным? – ошарашенно переспросил я. Сердце стучало громко и уже где-то в горле, в районе кадыка, потому что отдавало мне прямо в челюсть.

– Да-да, – поспешно закивал рыцарь.

– Посмешище! – раздалось вдруг карканье.

Ксантий сильнее сжал рукоять меча, послышалось жалобное кряхтение, как будто птице сдавило горло, и наконец все стихло. Казалось, Ксантий сам оказался застигнут врасплох – какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Я молчал от шока и ужаса, он – не знаю, должно быть, выдумывал «модное» объяснение происходящему. Наконец, он заговорил с деланной беззаботностью:

– Прошу меня простить. Мой меч любит бросаться нелепыми комментариями в мой адрес. Его зовут Рафаэль, – тут он разжал ладонь, и мне удалось разглядеть рукоять.

Это по-прежнему была птица, но теперь она, потакая своему хозяину, ожила, обрела настоящее оперение и задорно горящий оранжевым светом глаз. Ворон.

– Приятно познакомиться, – неприветливо прокаркал меч, смешно шевеля клювом. – Ты, нарушитель святого спокойствия, заслуживаешь отдельного наказания в загробной жизни. Вместо Проклятого мира я бы выдумал тебе что-нибудь изощреннее. Теперь мне придется в образе меча тащиться по штормганским сугробам, чтобы спасти какую-то Диану – а мне-то на нее совершенно наплевать…

– Эй! – прикрикнул я. – Прояви уважение. Мне все равно, кто ты. Меч или птица, или сам Святой – кем бы ты ни был, я не позволю тебе так про нее говорить. Раз тебе наплевать, то отправляйся со своим Ксантием обратно на Пантеон. В такой надменной помощи я не нуждаюсь.

Вновь раздался хрип – это Ксантий сжал птице горло.

– Еще раз так сделаешь, и я! – завопил Рафаэль.

– Умолкни, – строго приказал рыцарь. Этого тона оказалось достаточно для того, что птица действительно присмирела. Ксантий повернулся ко мне и виновато проговорил: – Прости его. Это мой слуга, который увязался за мной с самого Пантеона. У него часто бывает плохое настроение, но он служит мне верой и правдой уже не одно столетие.

– Три! – поддакнул ворон. – Сначала был его оруженосцем при жизни.

– И я искренне, всем сердцем, – продолжил Ксантий, – желаю тебе помочь вернуть Диану…

– Вернуть? – слабо переспросил я. – Что значит «вернуть»? Ее убили, напали ночью на наш дом, убили ее и Басита…

Ксантий переглянулся с мечом, будто ища у него немой подсказки. На этом мое терпение иссякло. Сказалось и общее нервное напряжение, и безмерно шокирующее обстоятельство в виде ожившей статуи и говорящего меча – словом, я нахожу основательные оправдания случившему абсурду. Оставив лопату лежать на том же месте, где я ее и оставил после уборки могилы, я с невиданной для себя прытью обошел Ксантия, вышел к протоптанной дорожке и молча пошел к выходу из кладбища.

– Он уходит? – раздалось позади меня возмущенное карканье. – Невоспитанный мальчишка! Проучи его, Ксантий. Разрешаю собой воспользоваться, но потом не забудь меня почистить.

– Мне это кажется, – стал успокаивать себя я, когда услышал тяжелые шаги рыцаря, приближающегося ко мне со спины. – Все это видение. Я окончательно обезумел. Вот и все.

– Душа Дианы все еще здесь, бродит среди живых, – Ксантий произнес это совсем негромко, но серьезность его голоса разом охладила мой ум и заставила меня замереть на месте. – Если ты не веришь, я могу показать тебе.

И тяжелая ладонь, закованная в латы, опустилась мне на плечо. Мгновение ничего не происходило. От мрачного предчувствия я перестал дышать, мое тело пронзило практически настоящей болью – и все из-за мысли о том, что Диана может быть здесь. Несмотря на то, что я нестерпимо жаждал вновь ее увидеть, мне было тяжело осознание мучений Дианы: всякая добрая душа стремится к перерождению в Духа, так нас учили в Братстве и так я продолжал считать и теперь. Раз она заперта на земле, то наверняка страдает от своей несвободы. Мгновение, за которое мои мысли успели разбухнуть в тревожный ком, быстро закончилось. Следующий вздох встал мне поперек горла.

Передо мной стояла Диана. Это был далекий, зыбкий силуэт, мерцающий солнечным светом, будто поверхность воды, и тем не менее, я точно узнал ее: осанка Дианы, ее длинные волны светлых волос – все было мне знакомо. Наконец, в этом образе даже угадывалась ее улыбка и легкий наклон головы к плечу, как у задорного ребенка. Она парила над землей и казалась полупрозрачным отблеском, наваждением. Когда я сделал шаг навстречу к ней, то она сама по себе отдалилась, и как бы скорее я не шел к ней, все равно никак не мог догнать ее. Ноги мои заплелись, я рухнул в сугроб. От волнения у меня задрожало все тело, и я долго не мог подняться, пока Ксантий не подхватил меня под руку, позволяя опереться.

– Теперь ты видишь, – Ксантий посмотрел мне в глаза, и меня укололо искренним сочувствием в его взгляде. – Поверь, я желаю тебе только добра. Я не часто спускаюсь к людям, но твоя история во мне сильно отозвалась. Я понял, что ты как никто другой заслуживаешь милости святых. С моей помощью ты сможешь вернуть душу Дианы в загробный мир, найти виновного в ее смерти. Но прошу, не ищи мести. Пускай ответы на вопросы успокоят твое горе, а не бездумная жестокость. Виновного покарает справедливость. Не ты. Тебе не быть палачом, Мура. Я этого не позволю.

Мутное пятно солнца скрылось за облаками. Диана сначала засияла еще ярче, но затем коротко вспыхнула и погасла, растворилась в воздухе. Начался снегопад, легкий, не то, что сутки назад – тогда крупные хлопья валили с такой силой, что за пару минут мостовая превратилась в сплошной сугроб. Теперь же снег разве что слегка щекотал открытые участки кожи возле моих глаз. Ксантий с долей неловкости похлопал меня по плечу, разжал металлическую ладонь и отошел в сторону.

– Хорошо, – медленно произнес я спустя время, когда взволнованные мысли в моей голове улеглись. – Я принимаю твою помощь.

– Он принимает! – выплюнул меч, зло щуря на меня единственный глаз. – Мальчик, сам Святой спустился с Пантеона ради твоих капризов, а ты имеешь наглость размышлять, стоит ли тебе принимать помощь или нет? Разумеется, ты ее примешь и будешь до конца своих дней благодарить Святого Ксантия Аполлония. И его верного оруженосца Рафаэля. Про меня не забудь.

– Я нахожусь заведомо в невыгодном положении, – без всякого трепета стал я пререкаться с вороном. – Конечно, я молился о помощи, но мне стоит больших трудов отказаться от мести. Разве ты сам не хотел отомстить за своего господина, когда его пытали враги Короля?

– Да как ты смеешь вспоминать при нем об этом! – Рафаэль от возмущения закашлялся, высунув острый язык из клюва.

– Ну-ну, полно вам, – рыцарь потрепал макушку ворона, черные перья затопорщились в разные стороны. – Что было, то было. Спасибо, что оказал мне такое доверие, Мура. Я горд служить людям.

Наша странная процессия – бывший ясильфийский монах в лохмотьях, святой рыцарь и его говорящий меч-оруженосец – вышла за ограду кладбища, провожаемая удивленным взглядом местного сторожа. Когда мы проходили мимо Вестора, я обернулся к рыцарю и коротко прошептал:

– Крикни ему «Справедливость в сердце!».

– Справедливость в сердце! – послушно продекламировал Ксантий и отвесил Вестору полушутливый поклон. Затем он повернулся ко мне: – Я понял твою уловку. Рыцарский орден – мои последователи. Я должен сойти за своего?

– Было бы странно, если человек, безумно похожий на Ксантия Аполлония, оказался не его ярым последователем, – я негромко стал объяснять ему свою цепочку умозаключений. – Поэтому пускай люди считают тебя религиозным фанатиком. Главное, чтобы ничего не заподозрили.

– Среди моих последователей нет фанатиков, – обиделся вдруг Ксантий. – Всех их отличает ясность ума и чистота помыслов.

Я скептично посмотрел на него, но не стал разочаровывать Святого – он наверняка проглядел, как месяц тому назад рыцарь из ордена сжег себя на главной площади столицы, крича «Справедливость в сердце!». Впрочем, кое-что о Святом я понял уже на этапе совсем непродолжительного знакомства, и это объяснило его внезапную обидчивость: Ксантий Аполлоний оказался весьма наивным, мягкосердечным человеком. Неудивительно, что при жизни он не заметил назревающий против себя заговор, который привел к его заключению и долгим пыткам – но умер он, так и не выдав ни одной тайны Короля. Наивный, добрый и преданный – вот, каким был Святой Ксантий.

Хорошо, что я оказался его полной противоположностью.

***

– Справедливость в сердце! – Ксантий улыбнулся во все зубы и лихо подкинул набитый монетами кошель в воздух. С тяжелым металлическим стуком он приземлился ему в ладонь. – Дам вам двести золотых за две смежных комнаты на втором этаже.

Трактирщик недоверчиво скривил рот, почесал бороду и как-то брезгливо взял из рук Ксантия деньги.

– Опять эти рыцари, – стал бурчать он под нос, ища наши ключи под прилавком, – неделю назад один из ваших у меня уже пожил. Чуть не разгромил харчевню, вон стулья стоят у окна сломанные, все – он! Дикие времена настали: городские Стражи грабят людей, а рыцари Справедливости пьянствуют и крушат все вокруг.

Во время его ворчания я с любопытством смотрел на Ксантия и ждал увидеть, как его улыбка превратится в обидную мину, но этого не случилось – казалось, Ксантий был так поглощен игрой в простого смертного, что даже не услышал бубнеж трактирщика. Зато меч его явно расслышал: глаз его недобро потемнел, перья распушились и, не будь мы на людях, он бы точно прокаркал в ответ какую-нибудь изощренную грубость. Наши взгляды столкнулись, я еле заметно покачал головой, как бы говоря – не надо, Рафаэль, не надо.

– А кто это с вами, господин рыцарь? – еще с большим подозрением спросил трактирщик, невоспитанно показав на меня пальцем. – Уж не прокаженный ли? Такого не пущу к себе. Хоть пятьсот золотых дайте – не пущу.

– Нет-нет, что вы, – торопливо стал объясняться Ксантий и демонстративно потрепал меня по голове. – Это мой оруженосец. Он скрывает лицо, потому что в детстве его ударила лошадь копытом. От носа там ничего не осталось. Бедный мальчик.

Глаз ворона сощурился от удовольствия, меч слегка затрясся в ножнах, как если бы смеялся; увидев это, я пнул его ногой.

– Он слабоват рассудком, но уж больно хорошо мне служит, – Ксантий накрыл ладонью рукоять меча и щелкнул его пальцем по клюву. – Прошу, не беспокойтесь, я не принесу вам никаких проблем!

Комнаты на втором этаже трактира оказались маленькими, как будто съежившимися от страха; постояльцев здесь толком не было, стоял запах сырости и хвои (во дворе росли четыре крупных ели). Я долго провозился с ключом в свою комнатушку, а когда открыл дверь, то услышал тяжелые шаги Ксантия через стенку и его голос:

– Это совершенно нормально, – глухо прозвучало из соседней комнаты, – он шокирован. Дай ему время.

– «Нормально, нормально»! – передразнил его Рафаэль. – Что ты заладил! Ничего нормального в происходящем я не вижу. Мы тратим свое время и силы на неблагодарного мальчишку, который предал свое собственное Братство. Где тут твоя хваленая справедливость? Отступник, по-твоему, заслуживает помощи, а какой-нибудь верный служитель твоего учения – нет?