Колизей 2. Падение Титана

– Вы подтвердили списание 1.000000001*109 ОДП с Вашего счета.

– Недостаточно ОДП

– Ваше намерение чисто и непреклонно.

– Богоборец, ты идешь по своему пути и ничто не может противостоять тебе! Колизей склоняется перед твоей волей. Со счета списано 1.000000001*109 ОДП. Текущий баланс -0,999994531*109 ОДП. До погашения долга, Вы становитесь собственностью Торговой Лиги, как и Ваш друг.

– У Вас появился новый друг. Человек Серхио ЛаВега. Маг Пространства. Капитан. Список друзей обновлен.

Это конец! Конец всему… Выплатить миллиард ОДП! Да ка такое вообще могло произойти?! Глаза дона ЛаВеги сейчас говорили о замешательстве столь явственно, что мне даже в голову не могло бы прийти обвинить его в произошедшем. Он увидел свой шанс и ухватился за него. Что тут странного-то? Вопрос в другом. Колизей явно играет против собственных правил, и теперь я попал в переплет куда более серьезный, чем мог даже предположить. Что, черт его дери делать-то?!

– Прости, друг! – на глазах кэпа были слезы, он отер лицо и недоуменно посмотрел на влажную ладонь, – Прости, и спасибо тебе! Клянусь, моя жизнь – твоя навеки вечные!

Мне захотелось надавать экспрессивному статысячелетнему оболтусу по щекам. Я отчетливо видел, что он делает сейчас то же самое, что однажды уже провернул со своей жизнью. Однако ж сделать я уже ничего не мог, клятва дана, и Серхио окутался на миг карминным коконом, получая сообщения о принятой клятве. Но он не выглядел расстроенным, кэп был счастлив.

– Мы что-нибудь обязательно придумаем, мой друг! Маг пространства и паладин крови! Мы возьмем самые сложны поручения Лиги, мы станем мстящим кулаком, омытым кровью врагов. Жалкий миллиард мы выплатим с тобой за какую-нибудь тысячу лет, будь уверен!

От его слов мне стало так грустно, что я бы решил даже, будто большая грусть и невозможна, если бы не следующее сообщение:

– Торговой Лигой принято решение о продаже Вас и Вашего связанного клятвой друга Иерархату Престола Пантагареи за 1*109ОДП. Сумма долга обновлена. Выплатите 1*109ОДП представителю И.П.П. на Величии и продолжайте свой славный путь мести Богам Колизея!

– Сука! Так вот же ж в чем дело! Это не Колизей, это гребанные Боги! Ну конечно же! Твари бессмертные! Я выберусь, я найду вас, я растопчу ваши лица, сотру имена, уничтожу саму память о вас, мерзкие трусливые подлые твари!

Я прокричал это на одном дыхании, чувствуя, как Ненависть, великая Ненависть захлестывает меня, наполняя вены жидким огнем. Я поднялся на ноги и погрозил черноте кулаком, а перед глазами плыли строки новых и новых сообщений. Но мне было сейчас не до них. Я вдруг понял, что ненавидеть тоже надо уметь. Ненавидеть – тоже дело, и Ненависть с большой буквы вполне может стать великим деянием всей жизни, путем, способностью, талантом, самой кровью кровавого паладина!

– Вы создали новое свойство «Титан Ненависти».

– Титан Ненависти. В состоянии осознания как вещественности бытия Богов, так и энергетической составляющей Вашей к ним ненависти, Вы накапливаете ОДП в зависимости от интенсивности чувства, чистоты осознания и протяженности действия свойства.

Далее были бесконечные обновляющиеся каждый миг статусы пополнения кровавого баланса и списания ОДП в пользу некоего Пистаччо Крапуцци – Первого Иерарха Величия. Эти сообщения лишь распаляли мою ярость, так что через минуту я уже ничего не видел и не чувствовал, кроме этих окрашенных кармином крови строк, кроме уплывающих от меня ОДП, тут же конвертируемых Колизеем в ЭнергоЕдиницы – единую валюту всех миров.

Я плыл в бесконечном неоглядном океане чистейшей кровавой Ненависти, ясно осознавая, что сейчас делаю огромный взнос в казну мира, не занятого белее ничем, кроме войны и торговли награбленным, в том числе – рабами.

Я осознавал собственное рабство, и вину в том Богов Колизея. Я видел миллионы лет рабства Серхио ЛаВеги и приговаривал проклятых божеств к новым карам прежде смерти. Я Ненавидел и клялся выплеснуть свою Ненависть волной очищающего пламени для начала на миры Престола! А затем меня вернули в тело.

Жестокий удар ногой под ребра переломал кости и перемешал внутри все органы. Тело скрючилось в бесконечном спазме, пытаясь вывернуться наизнанку, а голос над моей головой прокаркал: «Хрен тебе, а не расплатиться раньше времени. Не знаю, что у тебя там за свойство такое, но и мы не из дерьма слеплены!». Затем на голове у меня защелкнулся обруч, весь изнутри утыканный острейшими шипами, тут же ввинтившимися в кость и засевшими там намертво. В этот миг перед мысленным взором мигнула и растворилась без следа последняя запись:

– Остаток долга 1.832.756 ОДП. На Вас надет нуль-предмет. Связь с Колизеем прервана. Снимите нуль-предмет для восстановления связи.

А вот теперь точно все! И ведь я почти что расплатился. Оставалось каких-то несколько секунд! Боги, вам пиз…

Последнее, что я услышал, прежде чем окончательно потерять сознание – глухой звук удара и хрип Серхио в ответ. Что ж, во всяком случае он тоже здесь. Но где же Карл?..

***

Маленький сгорбленный силуэт выскользнул между всех этих снующих туда-сюда нерасторопных громил-ротозеев и растворился в темноте портовой улочки. Ситуация резко изменилась, как, впрочем, и описание Вызова. И каким только разом этот новорожденный Титан умудряется из одного дерьма нырнуть в следующе даже без перерыва на вдох?! Да какое дерьмо-то! Прямо царское дерьмище, императорское!

Карл, а гоблин давно привык звать себя этим человечьим именем, напрочь прилипшим к древнему сталкеру, как вторая кожа, поднялся по стене ближайшего дома на крышу и стрелой рванул верхами из портовой зоны в общую – зону самого мира Величие. Порт и его окрестности принадлежат Лиге, контролируются Лигой и к миру лишь примыкают эдаким шлюзом, но, однако даже, не являются его частью.

Когда через десяток минут неслышного и невидного обычным живым бега за спиной осталась серая пелена перехода, гоблин остановился и, оглядевшись, забился в углубление стены нулевого яруса, прикрытое от посторонних глаз огромной кучей мусора. Тут же напротив него повис свиток письма и взятое как-то с дуэли перо феникса заскользило по еле светящейся поверхности, составляя срочное письмо:

«Бродяга!

Я – на Величии. Титан – в рабстве. Слежу. Но один против целого мира не танцует. Даже я.

Требую встречи! Если не согласен, вспомни Твердь Небес.

Жду одни стандартные сутки.

P.S. Прости за шантаж.

Твой верный друг, Тень!»

– Дурында!

Рядом из темного угла выбралось двумерное существо ни на что из того, что Карл за жизнь успел повидать, не похожее. Оно ухватило зубами письмо, явно нарочито прихватив до крови и палец гоблина, и с тихим раздраженным «мяв» скрылось в тенях.

– Вот же гадость. Хотя, зная Бродягу, совершенно не удивительно, – проворчал Карл и с теплой улыбкой на сморщенном остроносом лице позволил воспоминаниям о друге захлестнуть его, пока ноги сами несли невидимого и неслышимого обычным живым сталкера обратно – крышами и закоулками сначала в порт, а затем – вслед за конвоем, уносящим с «Рианнон» груз энерго-кристаллов и два безжизненных тела.

Глава 4

Яма полна темноты, а ты

Все же в нее попал,

Глупо нырнувший на зов мечты

В самую глубь зеркал.

Ты – просто маленький солнечный луч,

Крохотный отблеск звезды.

Мрак – это враг, холоден и тягуч,

Спрятал тебя. Где ты?

Где твоя сила? Твое тепло?

Где твой небесный свет?

Глупо нырнувший звезде назло

Сгинул, тебя больше нет.

Или найдешь тот единственный путь,

Или тебя не вернуть!

Или светись, или забудь

Суть.

***

Первое, что я сделал, вновь осознав себя, попробовал открыть Меню. Глухо. Боль раскалывает череп на тысячи осколков, каждый из которых продолжает болеть самостоятельно.

«Черт! А что с Духом?» – мысль ошпарила кипящим маслом, зашкворчала и жутко завоняла горелой плотью. Хотя… Нет! Запах... Это –действительно запах!

Заставив себя наконец-то открыть слезящиеся от боли и истощения глаза, я вдруг понял, что прежде никогда не боялся. Передо мною развернулась картина Ада, где черти пытают огнем, железом, смолой и маслом грешников, жутко хохоча и переругиваясь на каркающем мерзком наречии.

Я сижу у стены прикованный к ней бутафорского вида кандалами, уж слишком они избыточно массивны и неправдоподобно архаичны. Рядом со мною Серхио во все глаза таращится на окружающую нас преисподнюю и, кажется, не то что не напуган, а наоборот, дай ему волю, станет плясать и прыгать от счастья, как малыш, получивший-таки на рождество щенка.

Повернувшись в возбуждении, компаньон рассматривает меня с неподдельным восторгом, чтобы затем окончательно сбить с толку.

– Спасибо, дружище! Я уже и не надеялся ощутить хоть что-то в этой осточертевшей пустой нескончаемой жизни. А здесь и страх, и ужас, и отчаяние, и удивление, и безвыходность! Представляешь, я сам лично ощутил любопытство! А еще – тревогу за тебя, благодарность, вину! О, Колизей! Я словно вернулся в те времена, когда был свободным капитаном и не проиграл мерзком Грабеку Полгривны собственную жизнь.

– Ты как будто доволен… Мы в плену и скоро, вероятно, разделим судьбу тех бедолаг, – я не был настроен поддерживать восторги кэпа и указал ему кивком на то, от чего кровь в моих венах сначала превратилась в кисель, а потом и застыла навовсе, леденя прежде объятое жаром тело.

С чего начать? Глаз цепляется за все подряд. Каждая новая деталь становится объектом одержимости. Не существует, кажется, возможности отвести взгляд, пока вдруг новая душераздирающая подробность не вонзается прямо в мозг, раскаленной иглой пронизывая зрачок.

Разумные, в основном все-таки люди, хотя кажется я видел и пару острых ушей, и зеленоватую кожу, но мало ли что может показаться в аду. У каждого на голове тот же обруч, что у нас с Серхио, но снаряженный еще и крупным, в локоть длиной и кулак в обхвате кристаллом в мощной оправе. Получается эдакая корона мученика, увенчанная к макушке светящимся камнем голубовато-зелёного цвета.

Каждый из живых исступленно безнадежно воет под изуверскими пытками. К каждому приставлено по два-три личных палача с инструментами и шприцами, чтобы не смог сбежать под крылышко к Танатосу. Те, кого я с перепугу принял за чертей – люди, обнаженные, облаченные в кожаные фартуки, рукавицы и прозрачные маски-щитки. Все сплошь в крови и поту. Лица сосредоточенно-удовлетворенные, вдохновенные.

Истязаемые раздирают глотки, и с каждым оборвавшимся на высшей ноте воплем их кристаллы вспыхивают новым следующим уровнем яркости. Когда свечение камня становится ровным и достаточно насыщенным, его изымают из короны, заменяя новым, пустым. Колизей, да будь ты проклят! Энерго-кристаллы… Это же… Это… электростанция!

Меня охватил настоящий ужас. Вот теперь настоящий! А звонкий восторженный голос капитана тем временем сверлил мозг уже новой порцией вербализованного безумия, преподносимого, впрочем, как благо занебесное.

– Нет, дружище, что ты, не разделить нам их судьбы! Ну кто ж, скажи, станет расходовать бессмертных на такое вот пустое дело, как энергоснабжение? Глупость ты говоришь еретическую! Нас к какому-нито прибыльному аттракциону приспособят с тобой. Чтобы заработок шел лично тому хитровану, что урвал наш должок у Лиги. Думаю, засунут или в Лабиринт, или на нейро-скачки, а может и на бои даже. Так или иначе, но развлечемся мы с тобой перед смертью, что ух! Аж дух захватывает!

Я одарил ЛаВегу сначала испепеляющим взглядом, затем недоуменным, а после уже и скорбным, полным сочувствия. Мне вдруг стало совершенно ясно, что от ужаса, от утраты свалившейся, было, на него свободы он лишился рассудка. Сам же капитан взгляд мой истолковал совершенно иначе и ударился в разъяснения, от которых мне окончательно сплохело, а потом уже и как-то даже безразлично все стало.

В принципе, и правда развлечемся перед смертью так, что чертям в аду не по себе будет. Причем не важно, куда нас определят, любое из развлечений толпы, щедро сдобренных наркотиками и азартом тотализатора, нас неизбежно убьет. Разница лишь в том, какие именно приключения отправят двух некогда бессмертных, а теперь лишенных связи с Колизеем неудачников в небытие, на окончательную, последнюю смерть.

Почему последнюю? Да потому что кто бы им, тварям позволил так развлекаться, если бы герои после смерти возвращались мстить. А они бы возвращались! Однако, на каждую бессмертную душу найдется свой меч-кладенец. Нуль-предметы, или нуллификаторы, гасилки, уравнители, да как их только не зовут, есть в продаже в каждом плюс-минус крупном мире. Эта дрянь отрезает героя от системы настолько крепко, что даже момент смерти не фиксируется. А когда сильно позже с тела прибор снимают, и Колизей выясняет факт гибели героя, вернуть его к жизни оказывается уже невозможно.

Та составляющая, что наделяет органику, псевдоорганику и даже электронику, либо просто плазму способностью воспринимать, осознавать, чувствовать, иным словом – жить, та незримая субстанция, что некоторыми зовется душой, а в терминологии Колизея значится как Индивидуальное Осознание, может быть перехвачена и водворена в новое тело лишь непосредственно в момент смерти.

Итак, нам предстоит умереть. Что ж, не худший вариант, если честно, хотя я в последнее время и успел приобрести некоторый вкус к жизни. Жаль терять то, что замаячило на горизонте. Я имею в виду любовь, дружбу, веселые пирушки, бранную славу. Жалко и… Да черт возьми! Я не хочу терять это! Я – титан, богоборец. Брошенный мною вызов принят Богами Колизея! Так не ужели ж какие-то мелкие местечковые негодяи смогут пресечь мой путь?!

Ярость! Есть такое слово, и по моему глубокому убеждению оно просто обязано писаться с большой буквы и с восклицательным знаком, ибо всегда имеет лишь превосходную форму. Вот и во мне сейчас закипела Ярость! Мгновенно, без предупреждения, без разогрева и подготовки я полыхнул и на миг, на один мимолетно короткий миг ощутил связь… с Колизеем. Это мизерное ничто, это несуществующее почти мгновение породило целую лавину событий. И первым в их ряду, а может быть даже и нулевым, тем, что движется на самом острее времени была быстро затухающая, но такая важная, меняющая ход игры на корню фраза на внутренней поверхности век.

– Боги ненавидят, когда кто-то играет в их игрушки! Титан, ты преодолел нуль-барьер, и Боги услышали твое возмущение. Ты заслужил уважение предвечных властителей Колизея!

– Привязка осуществлена. В случае гибели Вы будете немедленно возрождены на месте без потери времени, оружия, ОИ и ОДП. Рассылка алерт-маячка осуществлена по всему списку друзей.

– Удачи, богоборец!

После такой новости все остальные уже не имели никакого значения. Я повернулся к Серхио и, улыбаясь от уха до уха разбитым в кровь ртом, прокричал так громко, чтобы он точно услышал сквозь все удары, что посыпались на нас от набежавших на вспышку демонов: «Ты только не сдохни, Серега! Нас вытащат! Я нас вытащу!». А потом мир снова ухнул в черноту.

***

Бывают неудачные дни, когда все валится из рук. Любимая чашка опрокидывается ровно на белый джемпер и, оставив невыводимое пятно, разлетается вдребезги по всей кухне. На выходе из спальни спотыкаешься о собственные тапочки и роняешь поднос с остатками вчерашней ночной трапезы. Все светофоры – красные, все лица навстречу – злые и неприветливые, ты безнадежно опаздываешь, а шеф именно сегодня не выспался и только и ждет, на ком бы сорваться.

Конечно, подобная мелочевка не могла бы испортить день Первому Иерарху Величия Пистаччо Карапуцци. Но, однако, и у этого могущественного существа, наделенного невообразимой властью над жизнью и смертью десятков миллиардов, сегодня был неудачный день. Кого другого подобные проблемы попросту б раздавили, но Пистаччо Липкие Пальцы считал весь свалившийся на него сегодня бардак просто неудачным днем.

Почти два центнера величия и самодовольства, Первый Иерарх сидит за огромным столом из натурального дерева ценою в изрядный квартал на сотых ярусах, причем вместе с жителями. Он медленно прихлебывает из настоящей фарфоровой чашечки Синтесвет – бесценный препарат, наркотик высочайших Нобелей Престола.

Синтесвет – единственное, что способно поддерживать в последнее время хотя бы какое-то подобие жизни в Иерархе Карапуцци, овеществленная вытяжка жизненных сил разумных, убитых под пытками. Этот препарат запрещен везде под страхом смерти, он производится как побочный продукт на станциях обогащения, где от рабов заполняются энерго-кристаллы, питающие мир. И, конечно же, одним из его постоянных потребителей диаболову сотню лет назад уже стал и сам провозгласивший запрет Иерарх.

Ничто на Величии не проходит мимо него, все липнет к алчным его рукам, вот и «Жидкий свет» прилип, да все не отлипнет никак. А сегодня просто кошмарно неудачный день, так что без света вообще никуда. Маслянистый блеск глаз сказал бы знающему живому много, но в кабинете никого нет. Сегодня слишком неудачный день, чтобы еще и принимать посетителей.

Сделав еще один глоток живительной влаги, Пистаччо откинулся всей своей необъятной тушей в услужливых объятиях гравикокона, прочно заменившего ему и кресло, и кровать, и ноги. Можно, конечно, снова пройти процедуры, всего-то день реновации, но Иерарх давно и безнадежно разочаровался в них, ибо вес из-за света вернется за какие-то месяц-два, а снова ощутить надежду и потерять ее… Можно, но зачем? Ему есть чем заняться.

Волна блаженного расслабления прокатилась по грузному тело, напитывая силой каждую усталую его клеточку. Пистаччо Карапуцци выдохнул, потер лицо руками и вернул себя в сидячее положение, чтобы с удивлением и даже… страхом?.. узнать, что в кабинете он больше не один. В кабинете, охрана которого осуществляется такими же силами, что и в самой Столице столице – Оплоте Пантагритаре!

Мгновение спустя страх схлынул, уступив место привычному надменному безразличию. Однако же память об этом постыдном опыте никуда уходить не торопилась и прямо-таки засела в голове, поселилась, скользким холодным гельминтом прогрызая саму природу Иерарха. Поэтому человек, стоявший сейчас перед ним был уже обречен, хотя и не знал о том. Смертник!

– Кто?! – прогремел владыка жизни и смерти, просеивая в то время память в попытке вспомнить лицо самостоятельно.

– Проситель, Ваша Милость.

Проситель? Без объявления, если равный? Без записи, если ниже по статусу… Без секретаря, охраны и прочей бесчисленной челяди, неотлучно толпящейся за дверью? Проситель, в одиночестве и беззвучно вошедший в личный кабинет Высшего?

– Как ты вошел сюда?

– Постучал, дверь открылась, я вошел. Разве что-то не так, Ваша Милость?

Невозможно стать Первым Иерархом столичного мира в перспективном пограничье, не имея привычки прислушиваться к чувствам. А еще не имея тревожной сигнализации, срабатывающей не только от ментальной команды, но и автоматически по широкому ряду физиологических маркеров. Охрана, которая так же обязательна, как и незаметна стороннему наблюдателю, реагирует на тревожный сигнал мгновенно. Не за секунду-две, не в кратчайшее время, а именно что мгновенно.

Локальные свертки пространства могут поддерживаться одним энерго-кристаллом около трех стандартных суток. Именно столько длится вахта каждого сменного десятка воинов Первой сотни. Срабатывание сигнализации мгновенно выпускает из подпространственного кармана десять лучших бойцов Престола, готовых незамедлительно выдернуть подопечного из смертельной ловушки, если потребуется, положив на то свою и не только свою жизнь.

Сейчас бойцов не было. Должно бы, но… нет. Однако ж, невозможно достичь вершин власти, не умея делать хорошую мину при плохой игре, как, впрочем, и чувствовать, когда эта самая игра вдруг становится плохой. Что-то сломалось, явственно и фатально, но это что-то могло быть чем угодно, кроме воли Первого Иерарха.

– Все так… все так. О чем твоя просьба?

– Ваша Милость, я прошу немного справедливости и капельку внимания, – человек не выглядит ни смятенным, ни хотя бы смущенным, он расслаблен и спокоен настолько, насколько только и может быть безмятежен равный, а то и сильнейший.

– Я весь внимание.

Невозможно оставаться у власти сотни лет, не имея хотя бы элементарного навыка следовать за тоном и ходом беседы, не умея подстраиваться и перекраивать речь на ходу, не будучи гибким. А Липкие Пальцы был гибким, он был в высшей степени текуч, в превосходной мере изменчив, непререкаемо чувствителен к самым неразличимым мелочам. Сейчас он точно знал, что говорит лицом к лицу со смертью и жив только пока продолжает гнуться и уступать. Возможно, конечно, случится чудо, его гвардия все-таки появится и… но на эту карту Первый Иерарх не поставил бы сейчас и пол-единицы.

Мужчина в простом на вид и отчаянно дорогом на взгляд знатока костюме, а знатоком как раз Липкие Пальцы был искушенным, улыбнулся. Кивнул, словно бы даже сам себе, и, не спросясь, с видом человека, которому можно, вышел из кабинета, не закрывая двери. Вернулся он уже, волоча за собой по бесценному дереву пола – натуральному альмаранскому древу жизни кресло секретаря. Сердце Первого Иерарха споткнулось и пропустило удар-другой, а мужчина дотащил кресло до центра кабинета и уселся, закинув ногу на ногу.

– Если Вы позволите, Ваша Милость, я разверну голограмму?

– У нас говорят «холо».

– Да? Сколько миров, столько наречий. Что ж, Вы не против холо?

– Сделайте же милость.

Мужчина щелкнул пальцами и пространство кабинета исчезло, уступая место совершенно иным событиям и декорациям, погружая Первого Иерарха в самые черные глубины прозрения и отчаяния.

***

– Крысоподы, жаренные крысоподы! Как же я сразу не понял? Он их ел? Ел? Но как? Он их убивал! Где? На минусах. На минусах? Бродяга? Нищеброд? Ага, щас! Он… он… Я его найду… – бурчал себе под нос Шерг, сидя в длинном-предлинном темном коридоре и неусыпно карауля одну из тысячи дверей, ту, где он надеялся получить ответ.

– Входи, Шергаро.

– Кто это был, Шаша? И почему он назвал тебя «Урмаверма»?

– Не твое дело, охотник! – мгновенно вспыхнув, резко и зло рыкнул хозяин кабинета, но затем так же быстро остыл, возвращая известный всему дну невозмутимый тон прожженного деляги, – Не твое дело. Ты же знаешь, весь мой бизнес стоит на том, что клиенту не приходится переживать за свои тайны. Так что выкладывай, что тебе надо, и проваливай.

– Мне нужен тот, кто последние года два-три поставляет в местные забегаловки мясо крысоподов.

Шаша, которого в незапамятные еще времена один бонза так погнал за манеру пришепетывать на концах слов, отложил свои листы. Он вел записи только на синтепласте. Никаких экранов, никаких кристаллов, никакой мнемоники в деле хранения и анализа информации. Свинцовый карандаш, синтепласт и незаурядный мозг – все, этого, как оказалось, достаточно. Случись что, и по сигналу конторка выгорит в миг, не оставив от бухгалтерии Шаши даже воспоминаний, ибо сам он от ментоскопирования защищен насмерть. А вот техника… Да что тут говорить? Весь бизнес его только на том и стоит.

Сухой, носатый и ушастый будто мумия крысопода гоблин Шаша Урмаверма считался на нулевых и вплоть до тринадцатого главным стряпчим. Золотая Борода почитал его за то, что не хуман, хуманы – за то, что единственный кроме Бороды нелюдь на всем дне. Но это все шутки шутейные, конечно ж. Главное дело – связи и мозги. А ими в равной мере Шаша обладал в количествах небывалых, так что не существовало той информации, которую бы у него нельзя было купить. Да к тому ж абсолютно инкогнито! Выход из конторы был организован отдельно от входа и, в отличие от входа, охранялся с обеих сторон надежнее, чем некоторые элитные апартаменты на сотках. Так что клиент мог за свои секретики не переживать. Вышел незаметно, сел в уже ожидающий транспорт, и поминай как звали.

Но вот является этот охотник, хороший, кстати охотник, лучший, и начинает выспрашивать про клиента столь давнего, столь денежного и столь опасного, что… дружба дружбой, но своя шкура ближе… Прости, Шергаро Полони, прости, старый друг.

– Крысоподов? Хм… Тебе это для Бороды надыть? Или по своим делишкам копаешь?

Шерг действительно слыл очень хорошим охотником, а нельзя оставаться живым охотником, да еще и очень хорошим, не умея чувствовать кровь, не зная вкуса охоты. И он знал. Он чуял. Он вылущил из всего незначительного главное – сменившееся настроение, дрожь голоса, блеск и движения глаз. Взгляд вверх и вправо, а потом сразу вниз. Старый хмырь отдал команду, на это можно годовое жалованье ставить.

– Себе. Хочу договориться, чтобы охотиться для него, а он бы только продавал. Я ж все равно с нулевого не вылезаю, будет мне небольшой приработок. Что скажешь? Сведешь если, как обычно десятина тебе уйдет.