Колизей 2. Падение Титана

Итого: впереди драка с противником, превосходящим нас как силой и числом, так и банально свежим своим еще пока состоянием и даже, вероятно, верою в победу; да и оставшиеся одиннадцать не станут ждать, пока мы прикончим этих семерых, а навалятся на нас с тыла и растопчут. Выхода как такового нет и пора выкладываться на полную... Но где же моя МиссТи?..

***

«А девка – не дура, ой-ей, как неглупа! – думалось Карлу, пока руки сами собой делали дело, хмурое палаческое дело, но что с того? – Не знаю даже, сказать ли, будто нашему Титану повезло, либо молиться за парня кому ни попадя, ха-х!».

Эта на первый взгляд балда несмышленая, да еще и на пару с совсем сопливой служкой придумали как подтолкнуть восстание, что было уже и вовсе застопорилось, в чем роль, как всегда, сыграли деньги, причем роль злую, ироничную.

Стоило Карлу под видом личного секретаря Первого Иерарха Карапуцци явиться с охраной, с помпой, на личном опять же флайере Первого к министру пропаганды и влияния и передать тому полученные от Гормгроговых прихвостней ключи к вещанию вместе с владетельнейшим приказом «Вещать!», и части не прошло, как народец нагрелся на ставках достаточно, чтобы насытиться и угомониться! Вскипавшая вроде волна народного гнева захлебнулась под прессом хлынувшей с небес благодати… Ай-я-яй!

Но положение и вправду спасли две егозы, одна другой младше. Придумали, погляди ж ты! Вырядили-начесали старшую – ну не отличить от образа Богини, той самой Охотницы, что каждому живому в Колизее известна от рождения, грамотен он и неверующ до белизны костей, либо ж сер, глуп и непререкаемо набожен. Каждый, лишь прикрыв глаза и обратившись с искренней молитвой, увидит мигом этот образ. И девчонки не подвели! Ох не подкачали!

Главным по ставкам у Золотой Бороды оказался, как бы то не было неслыханно, старый Каркар. Чопорный мерзкий сморчок с выучкой швейцара и гонором мажордома оказывается нес на себе не только бремя переполненных ночных ваз, но и ответственность за огромный и сладкий ломоть! А как нес, стервец! Не подкопаешься. Выяснить его главенство в столь сжатый срок оказалось задачей, кстати сказать, непосильной даже для Карла, и если б не искреннее сотрудничество самого Горра Гормгрога, так бы и пришлось пытать каждого букмекера в отдельности… Но вот сейчас Каркар пел утренней птахой и раздавал направо-налево «тайные» указания, так что спустя еще не более тридцати ударов сердца на все Величие пойдет трансляция речи самой Охотницы!

«Ох и девочки, ай да умницы, ха-х! – повидавший в жизнях всякого гоблин сейчас веселился как сорванец, празднующий преотличнейшую шалость, – Ну что сказать? Пойдет восстание! Никуда оно тепереча-то и не денется, ха-х!».

***

Спроси любого, и любой скажет, что не только на всем Величии, но и во всех мирах во все времена никто не хочет умирать. По сути-то, и даже самоубийцы не горят желанием подохнуть, тут дело совсем иного толку, где страх и оторопь пред ликом смерти оказываются слабее нежели разочарование от жизни. Нежелание жить и мучиться, а вовсе не охота помереть – вот истинная движущая материя целого класса этих удивительно сильных слабаков, что шагают за последний край собственной волей, но не с надеждою, а лишь в отчаянии.

Проще говоря, никто не хотел помирать, и уж во всяком-то случае, задаром. За идею? Еще можно подумать. За любовь, родных, за детей, за славу вечную – эдакий плебейский сорт бессмертия, любый, однако ж, все больше живым сытым, думающим и мающимся от безделия вопросами чести. Тут оно да, и на такое даже можно, подумав, разменять жизнь, а вот за так… это уже увольте-с.

Пока тройка героев изнемогала под совокупным натиском семи, затем восемнадцати, потом семнадцати, пятнадцати, а теперь уже и девяти, еще остававшихся живыми и почти что целыми загонщиков, народ раскачивался волнами, готовыми слиться в одно общее смертоносное всепожирающее цунами революции. К ним прямо в душу, в душу каждому распоследнему, в серую, усталую, измаявшуюся безысходным отчаянием голодную нищенскую душу бесправного раба заглянула Она, сама Охотница. Заглянула, чтобы говорить с ними лично!

«Живые! Вы еще живы, или это только кажется мне? Где вы? Где ваши души, мои несчастные, забытые и забитые? Что с вами сделало злое беспамятство? До чего довела вас жалкая рабская доля?!

Пока мой названный, пока сам Воин бьется на арене рука об руку с могучим Энвэ Престолом – древним освободителем и подателем жизни, вы страшитесь и мелочитесь? Вы готовы, опустив голову, идти на голодную смерть, но не готовы рискнуть жизнью ради будущей свободы для себя и детей?

Да не уже ль так измельчал Пантагареи?! Да не уже ль оскудел так мир, породивший некогда Великого Узурпатора, способного возродиться и призвать самого Воина себе в союзники?! Да не уже ли задаром льют они там пот и кровь? За скот безмолвный или за вольные сердца несломленных живых бросили Великие свое бессмертие на кон?!

Восстань! Иди за нами! Убит ли будь, увенчан ли славою при жизни, шагни в неизвестность и победи! Да пребудет Колизей вечно! Славься свободный Пантагареи! И помни главное – Боги с тобой!».

Народ опомнился, а может и забылся окончательно. Тут трудно найти верное слово, ибо то, во что превратилась толпа, было чудовищем без капли разума, без жалости, любви и совести. Дикий зверь, истязаемый годами в клетке, вдруг вырвался на свободу и застал своих пленителей дремотно завтракающими в кружевных панталонах. Кровь затопила этажи. Кровь затуманила разум черни, поверившей в богоизбранность.

Так уже бывало и не раз. Миры сгорали в пламени безотчетной ненависти, тонули в крови и безумии и были погребены под завалами бессмысленно истерзанной плоти, некогда бывшей пусть и угнетенным, но тогда еще живым и чувствующим народом, теперь же лишь гниющим и смердящим, стремительно уходящим в смущенное и оторопелое забвение, издревле пожирающее тех, кто не смог унять свой гнев при жизни.

Возможно, Величие и не обречен еще, возможно, чернь насытится и услышит глас разума, возможно, на место прежней власти придет власть новая, полная гуманистических, а то и вообще высших ценностей… Но то все только возможно, а пока что никто и не видел уже как двое призванных в отчаянии лютых псов рвали мясо из живых, душили и выпивали самою жизнь. Никто не видел, как трое героев, израненные, но не сломленные добивали тех из загонщиков, что еще продолжали вопреки всему дышать. Никто не заметил, как эти же трое, отпустив псов, белого и черного, исчезнуть шагнули в пелену перехода к последнему испытанию и тогда…

***

«Остановитесь! – Величественный и безжизненный стальной голос Машины Правосудия прогремел над всем миром бесконечных этажей, и никто бы не остановился, если бы этот голос не обрел вдруг окраску, тембр, высоту и звонкость, властность и снисходительность голоса Охотницы. – Остановитесь, люди Пантагареи! Вы – не скот, но вы – не хищники, не демоны. Вы не таковы, какими были побитые вами властные отродья! Остановитесь, люди!».

Холо затопило все небо, все этажи, просочилось в каждый самый темный угол каждой самой крошечной коморки. Охотница стояла, широко расставив ноги, ее волосы развевались словно от сильного ветра, ее глаза полыхали изумрудным огнем. «Остановитесь, люди, чтобы узреть истинную справедливость!». Она сделала жест, как бы уступая трибуну кому-то невидимому и мир замер…

Замер Гвидо Дополуччи с окровавленным ножом в одной руке, другой сжимающий обнаженную грудь булькающей кровью в перерезанной глотке Сисильи Пальяни. Замерла потаскуха Вейла, потрошащая на предмет ценностей тело какого-то чинуши, брошенное схлынувшей толпой и так и не обысканное, почти целехонькое. Замер бывший офицер С.П.И – Службы Правопорядка Иерархата, а ныне пьяный от крови и вседозволенности вожак оголтелой ватаги, наскоро сколоченной из младших чинов и бойцов посмекалистее. Замерла и слегка придушенная им, вся в синяках и ссадинах малолетка с раздвинутыми ногами лежащая под массивным службистом, уже смирившаяся с тем, что трахнут ее все, кому не лень, а потом, если повезет, так просто бросят, и она, может быть, переживет весь этот ужас.

Мир замер, сраженный немыслимостью зрелища. На бескрайней серой каменистой равнине стояли трое героев: Воин, Узурпатор и маг – капитан Торговой Лиги. Напротив же них чудовищной горой мяса и стали возвышался пристегнутый к своему гравикокону невозможных, титанических размеров главный ужас этого мира. Над плоской равниной с тремя крошечными точками Великих Героев взревел, заворочался, осознавая себя, каким-то немыслимым чудом оказавшийся на виртуальной арене скачек, почему-то разросшийся до самого неба Первый Иерарх Острия Пистаччо Карапуцци!