Свет Мира. Ребёнок Тьмы

Она замолчала, с силой сжимая пальцы — так, что ногти впились в ладони, и из ран выступила чёрная, дымящаяся кровь.

— А они... — Её голос сорвался, и она замолчала, не в силах продолжать.

— А они что? — тихо спросил Дарад. Он встал с кровати — медленно, тяжело, как человек, который несёт на плечах не только свою жизнь, но и жизни тысяч других, — и подошёл к ней. Его шаги были бесшумными — драконья грация не покидала его даже в старости.

— А они превратили его в живое воплощение ада. — Слова вырывались из неё с трудом, как камни из разваливающейся стены. — Пять лет ребёнка систематически, со спокойной методичной жестокостью превращали в зверя. Били, морили голодом, держали в каменной щели, где он не мог даже выпрямиться. Ломали ему руки — и даже не лечили, не вправляли кости, не давали обезболивающего. Просто бросали и уходили, оставляя его одного с болью.

Дарад медленно поднялся. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Но в глазах, золотых, с вертикальными зрачками, полыхало пламя — не то, что согревает, а то, что сжигает. Пламя древней, первобытной ярости, которую он сдерживал двадцать лет.

— Ты забрала его оттуда? — спросил он, и его голос был тихим — слишком тихим. Так говорят перед тем, как убить.

— Забрала. — Вальтера подняла голову, и в её глазах — красных, заплаканных — снова зажглась искра прежней силы. — Сегодня. С отрядом. Силой. Я вошла в их логово, прошла мимо их стражи, мимо их патриарха, и забрала то, что принадлежало мне по праву — потому что я оставила его там, и только я имела право забрать его обратно.

Дарад шагнул к ней и, не говоря ни слова, взял её за руку. Её ледяные пальцы — такие холодные, что, казалось, никогда не знали тепла, — сжались в ответ. Дрожь пробежала по их рукам — не от холода, от напряжения, от того, что оба боялись следующего слова.

— Ты поступила правильно, — сказал он, и его голос был тёплым — таким тёплым, каким не был двадцать лет. — В тот раз — пять лет назад — ты ошиблась. Ты приняла неверное решение. Ты поддалась страху. Но сегодня ты всё исправила. Ты поступила как мать. Как правительница. Как человек.

— Можно ли исправить пять лет ада в душе ребёнка? — горько усмехнулась Вальтера, и в этой усмешке было столько боли, сколько она не позволяла себе тысячу лет. — Можно ли вытравить из его памяти запах страха, который въелся в кожу? Можно ли заставить забыть боль, которую причиняли каждый день? Можно ли научить его доверять, когда весь мир учил его бояться?

— Мы попробуем, — просто ответил он. — Вместе. Всей семьёй. Не ты одна — мы все. Я, Ктора, Шарит, Ильдара, даже маленькая Лилия. Все, кто сможет дать ему тепло, дадут. Все, кто сможет защитить, защитят. Все, кто сможет полюбить, полюбят.

Они вышли из покоев и пошли по коридору — молча, держась за руки, как молодожёны, которые только начинают свой путь. Свечи в стенных бра трепетали, отбрасывая длинные тени, и в этих тенях, казалось, шевелились призраки прошлого — Аталар, Салатария, Далар, все, кого они потеряли и не смогли вернуть.

Покои Кторы. Та же ночь.

Когда дверь отворилась, мальчик вздрогнул всем телом — так, что его лохмотья зашелестели, а грязь посыпалась с них мелкой пыльцой. Его чёрные глаза — бездонные, пустые — уставились на вошедшего высокого незнакомца с таким животным ужасом, что у Дарада перехватило дыхание.

Он видел этот взгляд раньше — на поле боя, у умирающих солдат, которые понимали, что смерть близка. Взгляд существа, которое уже не надеется на спасение, которое смирилось с неизбежным и только ждёт последнего удара.

— Тихо, — мягко произнесла Вальтера, и её голос — обычно холодный, властный — сейчас звучал так мягко, как звучат только матери, успокаивая испуганных детей. — Это Дарад. Мой муж. Император. Он не сделает тебе больно — клянусь своей кровью, своим троном, своей жизнью. Он пришёл не бить — он пришёл познакомиться.

Дарад медленно, очень медленно опустился на корточки перед мальчиком.

Раньше, когда он был моложе и сильнее, он делал это легко, без усилий — его драконья кровь не знала усталости. Сейчас каждое движение давалось с трудом: колени хрустнули, спина заныла, в пояснице стрельнуло. Но он не показал этого — только улыбнулся той спокойной, мудрой улыбкой, которая когда-то растопила сердце даже Вльтеры.

— Здравствуй, — сказал он, и его голос был тихим, тёплым, как летний ветер. — Я слышал, ты любишь сладкое.

Золотой не ответил. Только его глаза на мгновение метнулись к блюду с фруктами, которое стояло на столе — к румяным яблокам, золотистым грушам, гроздьям винограда, которые переливались в свете свечей, как драгоценности. Глаза его задержались на них на секунду — не больше, — и он тут же отвернулся, словно боялся, что его накажут за жадность.

Дарад улыбнулся — той спокойной, мудрой улыбкой, которая когда-то растопила сердце даже Вльтеры, которая заставляла врагов сдаваться без боя, а друзей — верить в победу.

— Я тоже. — Его голос был тихим, почти шёпотом, как будто он делился секретом. — Особенно вот эти, розовые. Их привозят с юга, из-за Великой Пустыни, где солнце такое жаркое, что фрукты впитывают весь его свет. Говорят, тот, кто съест такой персик, увидит во сне океан. Хочешь попробовать?

Он извлёк из кармана настоящий персик — крупный, ароматный, золотисто-розовый, с бархатистой кожицей, покрытой капельками росы. От него пахло мёдом, солнцем и чем-то ещё — тем особенным, южным ароматом, который не с чем спутать.

Золотой смотрел на персик как на чудо.

Как на маленькое, рукотворное солнце, упавшее с неба прямо в ладонь этого незнакомого, но почему-то не пугающего человека. В его чёрных глазах, в этой бездне, где ещё недавно клубилась только тьма, зажглась искра — маленькая, слабая, но живая.

— Можно? — спросил он, обращаясь к Вльтере, даже не взглянув на Дарада. Его голос был хриплым — он не привык просить. Он привык брать тайком, когда никто не видит, и прятаться в своей щели, чтобы съесть украденное, пока не отняли.

— Можно, — ответила Вальтера, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучало что-то, похожее на радость.

Дарад протянул персик.

Мальчик принял его дрожащими пальцами — здоровой рукой, потому что сломанная безжизненно висела вдоль тела, — и поднёс к носу. Вдохнул — глубоко, жадно, как человек, который впервые в жизни чувствует запах, не связанный с болью. Запах, который не предвещает удара, не напоминает о голоде, не вызывает ужас.

И на короткое, невероятное мгновение его чёрные глаза полыхнули ослепительным золотом — так ярко, что свечи в комнате померкли, а тени на стенах заметались, как испуганные птицы.

Ктора присвистнула — долгим, низким звуком, который она издавала только в минуты истинного удивления. Вальтера замерла, боясь дышать, боясь пошевелиться, боясь, что это видение исчезнет.

— Золотая кровь, — тихо промолвил Дарад, и в его голосе прозвучало не удивление — узнавание. — Совсем чуть-чуть. Капля. Искра. Но она есть. Драконья искра в его жилах. Она спала всё это время, но не умерла.

Мальчик испуганно уставился на свои руки — на золотые пальцы, на тонкие запястья, на просвечивающие сквозь кожу вены, в которых, казалось, что-то засветилось изнутри.

— Не бойся, — мягко сказал Дарад, и его голос был таким тёплым, что, казалось, мог растопить лёд. — Это не болезнь, не проклятие, не знак Тьмы. Это просто частица твоей природы. Частица того, кто ты есть на самом деле. Это прекрасно.

— Прекрасно? — недоверчиво переспросил Золотой, и в его голосе прозвучало столько сомнения, сколько бывает у тех, кто никогда не слышал о себе ничего, кроме ненависти.

— Прекрасно. — Дарад кивнул, и его улыбка стала шире. — Это означает, что ты можешь греться у костра и не чувствовать холода. И любить сладости так сильно, как никто другой. И видеть сны — такие яркие, что они запоминаются на всю жизнь. И летать во сне — высоко, под облаками, где нет ни боли, ни страха.

Мальчик посмотрел на персик, потом на Дарада.

— Ты убьёшь меня? — вдруг спросил он.

В его голосе не было ни вызова, ни страха, ни надежды. Только холодное ожидание неизбежного — как у человека, который уже столько раз слышал «я тебя не трону», а затем получал удар в спину, что перестал верить словам. Только констатация факта: всё, что живёт, когда-нибудь умрёт. И лучше знать когда.

— Нет, — сказал Дарад, и в его голосе зазвучала сталь — та самая, которая не гнётся и не ломается. — Никто тебя не убьёт. Никогда. Я клянусь своей кровью, своим троном, своим именем. Клянусь всеми богами, которых знаю, и теми, которых не знаю. Ты в безопасности. Здесь, в этом дворце, в этой семье — ты в безопасности.

— Даже если я злой? — Чёрные глаза мальчика не отрывались от лица Дарада, впитывая каждую морщинку, каждое движение губ, каждый вздох. — Даже если во мне Тьма? Та самая, что все боятся? Что заставляет драконов дрожать и эльфов молиться?

— Ты не злой. — Дарад покачал головой, и его золотые волосы — когда-то огненно-рыжие, а теперь почти белые — скользнули по плечам. — Ты просто маленький и очень напуганный. А Тьма есть в каждом из нас. Вопрос не в том, есть она или нет. Вопрос в том, кто кого победит — ты её или она тебя. И ты победишь. Я в тебя верю.

— Моя мать была злая. — Голос мальчика дрогнул — впервые за этот разговор. — Мне говорили. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. «Ты — выродок, порождение Тьмы, отродье Аталар». Я даже не знаю, кто она, эта Аталар. Но я знаю, что её ненавидят. И меня ненавидят за то, что я её сын.

Дарад протянул руку и осторожно коснулся его золотой щеки — боясь, что мальчик отшатнётся, отпрянет, закричит.

Но он не отшатнулся. Только замер, прикрыл глаза, и в его лице, в этом застывшем, напряжённом лице, было столько тоски по прикосновению, что у Дарада сжалось сердце.

— Твоя мать совершала злые поступки, — тихо сказал он. — Это правда. Много злых поступков. Она хотела уничтожить Империю, убить мою семью, открыть Врата и впустить Тьму. Но ты — это не она. Ты — это только ты. И только ты сам можешь решить, кем тебе быть. Не кровь определяет человека — выбор.

Мальчик смотрел на него, не отрываясь.

И тогда он разрыдался.

Впервые за пять лет — в голос, безудержно, навзрыд, как плачут дети, когда боль становится невыносимой, когда силы кончаются, когда маска, которую они носили так долго, трескается и падает. Он уткнулся лицом в широкую грудь императора — в мягкую шерсть его халата, в тепло его тела, в запах древней магии и старой кожи, — и плакал, плакал, не в силах остановиться.

— Тише, маленький, — бормотал Дарад, гладя его по золотым, спутанным волосам, по худой спине, по острым лопаткам, которые выступали под кожей, как крылья. — Всё хорошо. Ты теперь дома. И никто тебя больше не тронет. Никогда. Обещаю.

Вальтера стояла у двери, прижав кулак ко рту, и плакала — беззвучно, потому что не хотела, чтобы мальчик видел её слёзы. Ктора отвернулась к окну, и её плечи вздрагивали — впервые за шестьсот лет она позволяла себе слабость.

А мальчик плакал и никак не мог остановиться.

Ритуал крови. Та же ночь.

Церемонию признания Дарад провёл в ту же ночь, когда слёзы мальчика наконец иссякли, и он затих на его груди, как птенец, который нашёл убежище.

Древний, полузабытый ритуал, известный лишь высшим драконьим родам и передававшийся из уст в уста на протяжении тысячелетий. Он требовал крови — всего несколько капель, всего маленькую ранку на пальце, — и общей воли стать друг другу родными не по рождению, а по духу. Не по крови — по выбору.

Вальтера принесла серебряную чашу — древнюю, покрытую рунами, которые слабо светились в темноте, как далёкие звёзды. Чашу эту использовали только для важнейших церемоний — коронаций, бракосочетаний, посвящений. Она помнила прикосновения императоров, умерших тысячу лет назад, и хранила тепло их рук.

Дарад взял Золотого за сломанную руку — осторожно, боясь причинить боль, — и накрыл её своей ладонью. Его ладонь была большой, тёплой, с мозолями от меча, с шрамами от старых ран. И в этом прикосновении было столько нежности, сколько не чувствовал ни один из его кровных детей.

— Закрой глаза, — попросил он.

Мальчик послушно закрыл — длинные золотистые ресницы дрогнули и замерли.

Искра пробежала от сердца императора по его руке, по пальцам, по кончикам когтей. И через прикосновение — в сломанную руку ребёнка. Золото вспыхнуло под тонкой кожей мальчика — там, где спала драконья искра, она проснулась, потянулась, откликнулась.

Его собственная драконья кровь — та самая, которую он унаследовал от Аталар, которую ненавидел и боялся, — откликнулась с жадной благодарностью, как иссохшая земля впитывает первый дождь.

А потом Дарад сделал то, что не делал никогда.

Он отдал часть себя. Не силу — силу он и так отдавал каждым своим действием, каждым решением, каждым вздохом. Не магию — магия была его сутью, его дыханием, его жизнью. Часть души — маленькую, крошечную искру, которую никто не заметил бы, если бы не знал, куда смотреть.

Маленькая капля его крови перетекла в вены ребёнка.

Не для того, чтобы связать его клятвой — клятвы не нужны тому, кто сам выбрал. Не для того, чтобы подчинить его воле — воля не подчиняется принуждению. А чтобы прошептать слова, которые невозможно произнести вслух, но можно передать через кровь: «Ты не один. Мы — семья. И семья не бросает своих».

Мальчик открыл глаза.

В его чёрных глазах — в той самой бездне, где клубилась Тьма, — теперь плясали маленькие золотые искры. Как звёзды в ночном небе. Как светлячки в летнем лесу. Как надежда после долгой зимы.

— Что вы сделали со мной? — прошептал он, и его голос — тихий, надтреснутый — звучал иначе. В нём появилась глубина, которой не было раньше.

— Ритуал крови, — ответил Дарад. — Древний обычай драконов. Отныне ты — мой истинный сын. Не по рождению, но по доброй воле. По выбору. По духу.

— Но моя мать... — Голос мальчика дрогнул, и в его глазах — чёрных, бездонных — промелькнула тень. Не страха — сомнения.

— Твоя мать была несчастной женщиной, которую гордыня и жажда власти свели с ума, — тихо сказал Дарад, и в его голосе не было ненависти — только печаль. — Она хотела того, что не принадлежало ей, и потеряла то, что имела. Но ты — это не она. Ты — это только ты. И только ты решаешь, кем стать.

Золотой смотрел на него долго, очень долго.

В его глазах стояли слёзы — не те, что от боли, а те, что от облегчения. Но в этот раз он не заплакал. Только сжал губы, сглотнул комок в горле, и спросил:

— А можно мне теперь... имя? Настоящее? Не «эй, ты», не «выродок», не «отродье Тьмы». А моё?

Дарад улыбнулся.

— Конечно. Какое ты хочешь?

Мальчик задумался.

— Я не знаю, — признался он, и в его голосе прозвучала такая детская беспомощность, что у Кторы, стоявшей в углу, защипало в носу. — Меня никто и никогда не спрашивал. Я был просто «эй, ты». Или «выродок». Или «отродье Тьмы».

— Тогда не будем торопиться, — решил Дарад. — Имя — это не просто слово. Это судьба. Мы должны выбрать такое, которое тебе подходит. Которое будет твоим.

— Сегодня ты будешь просто... — начал было Дарад, но запнулся, не зная, как назвать этого странного, золотого, сломленного ребёнка.

— Золотой, — подсказала Ктора из своего угла, и в её голосе прозвучала та особенная, редкая мягкость, которую она позволяла себе только с детьми. — Мы его пока так зовём. Пока не придумаем лучше.

— Золотой, — кивнул Дарад, пробуя имя на вкус. — Хорошее, доброе имя. Временное. А настоящее, постоянное, мы придумаем позже. Вместе. Ты, я, Вальтера, Ктора, Шарит — вся семья.

Мальчик кивнул.

Потом, не говоря ни слова, вдруг шагнул вперёд и обхватил Дарада за шею.

Крепко, по-настоящему, как может обнимать только ребёнок, который впервые в жизни чувствует себя в безопасности. Его маленькие, худые руки сомкнулись на шее императора — слабо, но цепко, как будто он боялся, что этот миг исчезнет, если он ослабит хватку.

Дарад замер. Потом, осторожно, как самую драгоценную ношу, обнял его в ответ.

Вальтера смотрела на эту картину и чувствовала, как тает последний лёд в её груди. Тот самый лёд, который сковал её сердце тысячу лет назад, когда она стала тем, кем стала. Тот самый лёд, который не могли растопить ни битвы, ни власть, ни даже любовь к детям.

— Я старая дура, — выдохнула она, и в её голосе не было горечи — только облегчение.

— Старая — это да, — усмехнулась Ктора, и в её усмешке не было насмешки — только тепло. — Но дура ли? Просто оступилась. Просто испугалась. Просто сделала неверный выбор. А теперь исправляешь. Это не глупость — это мудрость.

Вальтера фыркнула, но улыбнулась в ответ. Впервые за эту долгую ночь.

За окнами занимался новый день — бледный, зимний, холодный. А в тёплой комнате у почти догоревшего камина император Дарад держал на руках золотого мальчика без имени и впервые за много лет думал о том, что жизнь преподносит ему не только испытания, но и удивительные дары. Дары, которые не купить за золото, не отнять силой, не заслужить подвигами.

Дары, которые даются только тем, кто умеет любить.

Глава 6: Невеста Запада

Императорский дворец. Покои Иглир. Три дня спустя.

Вода в огромном, выложенном перламутровой плиткой бассейне плескалась сердито, переливаясь через край и орошая мозаичный пол мелкими, сверкающими брызгами. Каждая капля, падая на камень, издавала тихий, музыкальный звук — словно тысячи крошечных колокольчиков звенели в унисон. Вода была не простой — её привезли из самого сердца Южного океана, из тех глубин, куда не проникает солнечный свет, и она хранила память о подводных течениях, о коралловых рифах, о стаях серебряных рыб, которые кружились в её толще, как живые звёзды.

Ильнара, младшая дочь императора Дарада и его четвёртой жены — русалки Иглир, — металась по своим покоям так, будто за ней гналась стая голодных акул. Её босые ступни скользили по влажному перламутровому полу, оставляя за собой мокрые следы, которые тут же высыхали, впитываясь в камень, словно сам дворец пил её отчаяние.

Только вместо её прекрасного рыбьего хвоста, по которому она так тосковала, — по его гибкости, по его силе, по его способности рассекать воду быстрее любой рыбы, — у неё сейчас были вполне человеческие ноги: стройные, длинные, бледные, с тонкими щиколотками и мелкими, почти незаметными чешуйками на пятках — единственное напоминание о её истинной природе. На них были надеты расшитые мелким речным жемчугом мягкие туфельки из кожи морского ската — подарок матери на совершеннолетие, — которыми она яростно колотила по резному дубовому изголовью своей широкой кровати.

Кровать была огромной — такой, что на ней могли спать шесть человек, не касаясь друг друга. Её балдахин из синего шёлка, расшитого серебряными рыбами и морскими звёздами, напоминал океанское небо в ясную ночь, а подушки, набитые пухом морских птиц, были мягкими, как облака. Но сейчас Ильнара не замечала ни красоты, ни удобства — только ярость, которая клокотала в её груди, как лава в кратере вулкана.

— Матушка! — голос её срывался на отчаянный, почти истерический визг, отражаясь от влажных перламутровых стен и возвращаясь к ней искажённым, чужим эхом. — Ты слышишь меня вообще? Почему из всех твоих дочерей именно я должна идти под венец по дурацкому политическому договору⁈

Иглир, четвёртая жена императора, женщина, которую во дворце видели редко, а слышали ещё реже — она предпочитала тишину шумным приёмам, а глубину океана — бальным залам, — сидела в любимом кресле у окна. Кресло было выточено из цельного куска белого коралла, изъеденного временем и морскими червями, и покрыто мягкой подушкой из водорослевого шёлка, который переливался всеми оттенками зелёного — от нежного, весеннего до глубокого, предгрозового.

Её спина была идеально прямой — такой прямой, что, казалось, в ней не было ни единого изгиба, ни единой слабости. Длинные, серебристо-зелёные, пахнущие морем волосы струились по плечам, свободно ниспадая почти до самого пола, и в них, в этих волосах, запутались крошечные перламутровые ракушки — живые, они медленно открывали и закрывали свои створки, дыша в такт её дыханию.

На её прекрасном, бледном, с лёгким зеленоватым отливом лице — лице женщины, которая видела закат тысячелетий и помнила времена, когда русалки ещё не знали людей, — не дрогнул ни единый мускул. Только длинные, тонкие пальцы, перебиравшие нити крупного чёрного жемчуга на шее — жемчуга, добытого в самых глубоких впадинах океана, куда не ступала нога смертного, — чуть заметно побелели от напряжения.

— Потому что ты старшая из незамужних, — ответила она ровно, и в её голосе — текучем, как морская вода, — не было ни гнева, ни раздражения, только констатация факта. — Таков закон. Таков обычай. Так заведено нашими предками, и никто не смеет перечить традиции.

Ильнара замерла на кровати, приподнявшись на локтях. Её длинные, серебристо-зелёные, влажные волосы разметались по вышитым шёлком подушкам, как водоросли, выброшенные штормом на берег. Глаза её, цвета морской волны, горели праведным гневом — тем самым, который заставляет русалок вскипать и бросаться на врага, не думая о последствиях.

— Старшая? — переспросила она с искренним недоверием, и в её голосе прозвучала обида. — Матушка, у меня есть старшие сёстры! Ктора, например! Она старше меня на шестьсот лет! И она не замужем!

— Ктора — вампир, — невозмутимо ответила Иглир, и в её голосе прозвучала та особая, материнская нотка, которую она использовала только тогда, когда речь заходила о её приёмных детях. — И не просто вампир, а командующая Северным Легионом. Она нужна здесь. Ты же знаешь, что северные границы никогда не были спокойными, а после последней войны стали ещё опаснее. И кроме того... — она помедлила, подбирая слова, и её пальцы на мгновение замерли на жемчуге, — у неё есть дочь. Ты знаешь, что она ни за что не покинет своего ребёнка. Даже ради Империи. Даже ради долга.

Ильнара в изумлении открыла рот и тут же, не найдя достойного аргумента, снова его закрыла. О дочери Кторы знали во дворце лишь единицы — глубокая тайна, которую хранили с завидным упорством, боясь, что враги Империи используют эту слабость против неё. Девочку, Лилию, воспитывали вдали от посторонних глаз, и лишь самые доверенные лица знали о её существовании.

— А Элирия? — не сдавалась Ильнара, и в её голосе прозвучало отчаяние утопающего, который хватается за соломинку. — Дочь Светлого Руциуса и королевы Сильваны? Она ненамного младше меня!

— Элирия — фея, — Иглир поморщилась, и на её бледном лице появилось выражение, которое трудно было прочитать — смесь уважения и сожаления. — Её место — в Лесу Предков, среди её народа. Без неё её мать не справится — Тьма оставила глубокие раны в душе Сильваны, и только дочь помогает ей исцеляться.

— А младшие? — Ильнара уже не надеялась на победу, но продолжала спорить по инерции, потому что не могла сдаться без боя. — Чада Шарита и Ириски? Их уже четверо, и все — отличные партии для любого королевства!

— Им нет и пяти лет, Ильнара, — устало произнесла Иглир, и в её голосе прозвучала та особая, материнская усталость, которая бывает только у тех, кто слишком долго воспитывает детей. — Годовалые младенцы не спасают династические браки. Им ещё в куклы играть, а не политические альянсы заключать.

Ильнара с глухим стоном зарылась лицом в подушку, и её плечи вздрогнули — то ли от смеха, то ли от слёз, то ли от того и другого вместе. Подушка была мягкой, пахла лавандой и морем, и в её глубине, в пухе, хранились детские воспоминания — о том, как мать укачивала её, когда она была маленькой, и пела колыбельные на языке русалок.

Иглир смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна — смесь тяжелой вины и холодной решимости. Вины перед дочерью, которую она вынуждена отдать в чужую семью, ради политической выгоды. Решимости — потому что выбора не было, и она, как правительница, не имела права поддаваться эмоциям.

— Ильнара, — позвала она тихо, и её голос — текучий, как морская вода — стал мягче. — Посмотри на меня.

Русалка не шелохнулась. Только её пальцы, сжимающие край подушки, побелели от напряжения.