Свет Мира. Ребёнок Тьмы

Империя Дарада. Покои Вльтеры. Та же ночь.

Вальтера сидела за своим рабочим столом, заваленным свитками, когда Ларг ворвался в покои без стука.

Он упал на колени — не перед троном, не перед алтарём, а просто рухнул, как подкошенный, прямо посреди комнаты, и его лоб ударился о каменный пол с глухим, влажным стуком. Глаза его были красными — не от недосыпа, от слёз, которые он не позволял себе пролить в пути, но которые сейчас, наконец, прорвались наружу.

— Госпожа... — голос его сорвался на хрип, и он замолчал, не в силах продолжать, потому что слова застревали в горле, превращаясь в комок, который душил его. — Вы должны увидеть это собственными глазами.

Вальтера медленно оторвала взгляд от свитка — древнего пергамента, на котором были записаны пророчества Саваллы, те самые, что она перечитывала сотни раз, пытаясь найти в них намёк на то, что её ждёт.

— Докладывай, — приказала она, и в её голосе не было ни жалости, ни любопытства — только ледяное спокойствие.

Но Ларг, знавший её много лет, услышал под этим спокойствием дрожь. Тонкую, едва уловимую вибрацию, как у натянутой струны, которая вот-вот лопнет. Она боялась. Царица Ночи, правительница Империи, женщина, чьё имя произносили с трепетом на трёх континентах, — боялась того, что услышит.

И Ларг поведал всё.

Он говорил долго — не перебивая, не пропуская деталей, не смягчая правды. О синяках, покрывающих тело ребёнка, как карта неизведанных земель. О голоде, который превратил его живот в впалую яму, где можно было удержать горсть воды. О сломанной руке, брошенной без лечения, о костях, которые срослись неправильно, если вообще срослись.

О глазах — чёрных, бездонных, в которых не было ничего, кроме животного, всепоглощающего страха. Взгляда, который, казалось, говорил: «Бей, если хочешь. Всё равно больно. Всё равно пусто. Всё равно не имеет значения».

— Ему пять лет, госпожа, — голос капитана дрогнул, когда он произнёс это, и в этой дрожи было столько боли, сколько он не позволял себе за всю жизнь службы. — Пять лет. А весит он не более двухгодовалого младенца. Я поднимал его — он легче моего меча. Он не знает, что такое доброта. Он не знает, что такое улыбка. Он не знает, что такое — когда тебя не бьют. Он не живёт — он выживает. И каждый день, когда он просыпается, он не знает, будет ли этот день последним.

Вальтера молчала.

Молчала долго, очень долго — так долго, что Ларг начал думать, не ушла ли она в свои мысли навсегда, не покинула ли этот мир, оставив его одного с этой правдой. Но она была здесь — её дыхание, тихое и ровное, слышалось в тишине комнаты. Её пальцы, сжимавшие подлокотник кресла, побелели от напряжения. Её лицо — бледное, прекрасное, бесстрастное — застыло, как маска, но под этой маской, где-то глубоко, что-то шевелилось. Что-то, что она считала умершим тысячу лет назад.

— Ты сказал, рука сломана? — наконец спросила она, и голос её был чужим — не её, а какой-то другой женщины, той, которая живёт где-то внутри неё и которую она никогда не показывала миру.

— Варгис наступил на неё. Нарочно. Он... — Ларг запнулся, подбирая слова. — Он смотрел, как хрустят кости, госпожа. У него было удовольствие на лице. Я видел.

— И никто не вправил кости?

— Никто, госпожа. Никто не подошёл. Никто не помог. Никто даже не посмотрел в его сторону, когда он полз к своей щели, волоча за собой эту руку, оставляя кровавый след.

Вальтера медленно поднялась.

Её лицо стало белее мела — такого белого, что казалось, будто она вот-вот растворится в свете магических ламп, превратится в призрак, в тень, в воспоминание. Только глаза — алые, горящие — свидетельствовали о том, что она жива.

— Снаряжай отряд, — приказала она, и в её голосе зазвенела сталь — та самая, которую Ларг слышал только перед битвой, когда речь шла о жизни и смерти. — Десять лучших бойцов. Ночных. Тех, кто умеет двигаться бесшумно, убивать быстро и исчезать без следа. Мы выступаем сегодня же.

— Госпожа, но драконы... — Ларг поднял голову, и в его глазах — красных, заплаканных — мелькнул страх. Не за себя — за неё. — Это логово Кха-Дронга. Древний клан. Самый сильный в этих горах. Если мы пойдём открыто, они...

— Я Царица Ночи, — оборвала она, и в её голосе прозвучала такая сила, что даже старые свитки на столе вздрогнули. — Я пять лет притворялась, будто не ведаю, что творится. Довольно!

Она шагнула к окну.

Рассвет уже золотил шпили дворца — тонкие, изящные шпили из белого камня, которые, казалось, касались самого неба. Первые лучи солнца пробивались сквозь облака, окрашивая их в розовый и золотой, и в этом свете Вальтера казалась не Царицей Ночи, а кем-то другим — уставшей женщиной, которая несёт на плечах слишком тяжёлую ношу.

— Я думала, что спасаю мир, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучало сомнение. — Я думала, что поступаю мудро. Я думала, что спрятав угрозу подальше, я защищу свою семью, свою Империю, свой народ. А я всего лишь обрекла ребёнка на растерзание тварям. Я ничем не лучше их. Я — такая же монстр.

Она обернулась.

В глубине её глаз — алых, как кровь, как закат, как пламя, — полыхнула тьма. Не та, что спит в глубине её существа, ожидая своего часа, а другая — древняя, первозданная, перед которой трепетали даже боги. Тьма, которая была здесь ещё до того, как появился свет, и которая останется, когда свет погаснет.

— Мы выступаем нынче же. — Её голос был тихим, но в этой тишине он звучал как приговор. — И если золотые ящеры посмеют преградить нам путь, я напомню им, почему даже драконы страшатся Ночи.

Горы Кха-Дронг. Закат того же дня.

Отряд Вльтеры двигался быстро, как стая призраков.

Десять бойцов в чёрных плащах, заговорённых от взгляда и магического обнаружения, скользили между скалами, как тени. Их шаги были бесшумны, дыхание — ровным, а глаза — холодными и внимательными. Это были те, кого Вальтера лично отобрала для опасных заданий — ветераны тайной войны, существа, чьи имена не значились ни в каких списках, чьи лица не запоминали свидетели.

Ларг шёл впереди, указывая путь.

Он вёл их по той самой тропе, которой не было на картах, — через расщелины, которые знал только он, по карнизам, где один неверный шаг означал смерть, мимо мест, где воздух был настолько насыщен магией, что у неподготовленного человека пошла бы носом кровь.

Вход в логово охраняли двое дозорных — молодые ящеры, чья чешуя ещё не успела потемнеть от времени. Они стояли у входа в пещеру, прислонившись к стенам, и клевали носами — сказывалась долгая вахта, сказывалась уверенность, что никто не посмеет напасть на логово Кха-Дронга.

Они даже не поняли, что случилось.

Вальтера просто прошла мимо них — и они осели на камни, погружённые в глубокий сон древней магией. Даже не застонали, не вздрогнули — просто закрыли глаза и замерли, как статуи, как изваяния, как те, кто никогда не проснётся.

Внутри было жарко и душно.

Воздух в логове пах серой, расплавленным камнем и чем-то ещё — тем сладковатым, приторным запахом, который Вальтера помнила по той ночи, когда забирала младенца. Этот запах въелся в стены так глубоко, что, казалось, сам камень начал источать его.

Вальтера уверенно шла по памяти, ведомая описаниями Ларга и собственными древними инстинктами, которые не подводили её никогда. Она знала, где повернуть, где пригнуться, где переждать, пока патруль пройдёт мимо. Она чувствовала драконов — их дыхание, их сердцебиение, их мысли. И они не чувствовали её.

Главный зал. Кратер с лавой. Лава пульсировала, как живое сердце, и в её багровом свете тени на стенах плясали, как призраки, как те, кто уже умер, но ещё не понял этого.

Драконы спали.

Все, кроме одного.

Кха-Дронг не спал. Он сидел у края кратера, положив морду на сложенные лапы, и, казалось, ждал. Его глаза — выцветшие, янтарные — смотрели в темноту, и в них, в глубине, мерцал тот же багровый отсвет, что и в лаве.

Он ждал её. Он знал, что она придёт.

— Я знал, что ты придёшь, — прогудел он, и его голос эхом разнёсся по залу, отражаясь от стен, умножаясь, превращаясь в гул. — Совесть, она... дама гордая. Не терпит, когда её игнорируют.

— Где дитя? — спросила Вальтера, не тратя времени на приветствия, на угрозы, на пустые слова. Её голос был холодным, как лёд, и в этой холодности чувствовалась решимость, которую не могли сломать никакие драконьи клыки.

Патриарх кивнул в сторону тени — туда, где между двумя массивными плитами золотого обсидиана чернела узкая, едва заметная расщелина.

— Там, — сказал он. — Он всегда там прячется. От нас. От света. От себя.

Вальтера устремилась туда, но Кха-Дронг остановил её, подняв лапу — огромную, с когтями, которые сверкнули в свете лавы, как пять кинжалов.

— Ты должна знать, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на сожаление. — Он не просто сын Аталар. Он — Чадо Тьмы. То, что зрело за Вратами тысячу лет, теперь зреет в нём. В нём — тьма древнее любого из нас. Тьма, которая помнит времена до богов. Мы пытались наставить его на путь света. Но мы не знаем, что есть истинный свет для такого, как он.

— Вы ответите за содеянное, — бросила Вальтера, не оборачиваясь.

Она опустилась на колени перед щелью.

Оттуда пахло — мочой, потом, страхом. Запах был таким густым, таким насыщенным, что, казалось, его можно было резать ножом. В этом запахе было всё, через что прошёл этот ребёнок: голод, боль, унижение, отчаяние. Запах существа, которое уже не надеется на спасение.

— Выходи, — позвала она тихо, и её голос — обычно холодный, властный — сейчас звучал мягко, почти нежно. Так говорят с пойманными птицами, когда хотят, чтобы они не боялись. Так говорят с детьми, когда хотят, чтобы они доверились.

Из темноты на неё смотрели два чёрных глаза.

Маленький, грязный, с сломанной рукой, прижатой к груди. Его кожа отливала золотом — даже сквозь грязь и синяки, даже сквозь кровь и запёкшуюся грязь, даже сквозь тусклый, болезненный цвет голода и болезни. Он был похож на древнюю монету, которую откопали в земле — потускневшую, изношенную, но всё ещё золотую.

В глазах не было мольбы. Только усталость.

— Не бей, — прошептал он — беззвучно, одними губами. — Я ничего не брал. Я сидел тихо. Я никому не мешал.

Вальтера протянула руку в щель.

— Я пришла забрать тебя, — сказала она твёрдо, и в её голосе не было сомнений. — Навсегда. Ты больше никогда не вернёшься в это место.

Мальчик молчал. Смотрел на её руку — бледную, с длинными пальцами, с идеальным маникюром, — и не верил. Он знал: взрослые врут. Драконы врут. Все врут. Рука, протянутая в темноту, может оказаться ловушкой, капканом, который захлопнется, как только он вылезет из своего убежища.

Он сжался ещё сильнее, вжался в стену спиной — настолько, что камень заскрипел, царапая кожу.

— Врут, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что Вальтера, не знавшая жалости тысячу лет, почувствовала, как сердце сжимается. — Все врут. Ты врёшь. Ты придёшь, заберёшь меня, а потом... потом... я не знаю что. Но будет больно. Всегда больно.

— Я Царица Ночи, — ответила Вальтера, и её голос стал твёрже, но не потерял теплоты. — У меня нет времени врать. И нет желания. Выходи.

Он смотрел на неё долго — так долго, что, казалось, прошла целая вечность. А потом, медленно, осторожно, как зверёк, который вылезает из норы после долгой зимы, не зная, что его ждёт снаружи, — вылез.

Маленький, грязный, с сломанной рукой, прижатой к груди. Его лохмотья были такими старыми, что рассыпались в пыль при каждом движении. Кожа на локтях и коленях была стёрта до крови — следы того, как он ползал по камням, боясь поднять голову. Волосы — когда-то золотые, а теперь серые от грязи и пыли — свисали сосульками, спутанными в колтуны.

Вальтера смотрела на него, и в груди её разрывалось что-то, что не болело тысячу лет. Что-то, что она считала мёртвым, похороненным, забытым. Что-то, что не должно было существовать в теле демоницы.

Она подхватила его на руки — он весил не больше котёнка, — закутала в свой плащ из чёрного шёлка, расшитый серебряными нитями, и понесла к выходу.

Кха-Дронг смотрел им вслед. Его глаза — выцветшие, янтарные — были полны того, что, возможно, когда-то было мудростью, а теперь стало только усталостью и печалью.

— Ты делаешь ошибку, — прогудел он, и в его голосе не было угрозы — только констатация факта. — Тьму нельзя переписать. Тьму нельзя исправить любовью. Тьму можно только заточить.

— Я уже сделала её пять лет назад, — ответила Вальтера, не оборачиваясь. Её голос был спокоен, как гладь застывшего озера. — Сейчас я её исправляю.

Она шагнула в ночь, где рассвет уже золотил вершины гор, превращая их в гигантские свечи, зажжённые в честь нового дня. Снег падал на её плечи, таял на тёплом плаще, стекал каплями на камень.

Мальчик на её руках не плакал. Он прижался к ледяной груди вампирши — впервые в жизни он чувствовал чужое тепло, настоящее, не обжигающее, не причиняющее боль, — и закрыл глаза. Его дыхание стало ровнее, глубже, и Вальтера поняла: он впервые за пять лет не боится. Он не знает, что его ждёт. Не знает, будет ли ему больно завтра. Но сейчас — сейчас он в безопасности.

— Меня зовут... — начал он и запнулся. У него не было имени. Только прозвища, которыми его наградили враги. Только пустота, где должно было быть слово, определяющее его в этом мире.

Вальтера посмотрела на золотую макушку, прижатую к её плечу, на спутанные волосы, на грязную кожу, на тонкую, почти прозрачную шею, где билась маленькая жилка.

— Золотой, — сказала она, пробуя это слово на вкус. — Мы будем звать тебя Золотым. Пока не придумаем лучше. Пока не узнаем, кто ты на самом деле.

Она спускалась с горы, а внизу, в Империи, её ждала новая война. Война с прошлым, с драконами, с собственной совестью. Но сейчас на руках у неё спал маленький золотой мальчик, смотревший на восходящее солнце впервые в жизни и не знавший, пугаться ему или радоваться. Не знавший, что такое солнце. Не знавший, что такое тепло без боли.

Впервые за пять лет он улыбнулся во сне.

Глава 4: Ктора и названный гость

Империя Дарада. Северное крыло дворца. Покои Кторы. Рассвет того же дня.

Ктора проснулась за мгновение до того, как мать переступила порог.

Это было не магическое чутьё — хотя и оно тоже, древнее, вампирское, отточенное тысячелетиями охоты в мирах, где каждый шорох мог означать смерть. Это было нечто более глубокое, более первобытное — связь, которая не разрывалась расстоянием, не ослабевала временем, не исчезала даже тогда, когда Ктора хотела забыть, что у неё есть мать.

Она ощутила присутствие Вльтеры за три покоя, ещё когда та только входила в Северное крыло. Лёгкое, едва уловимое покалывание под левой лопаткой, там, где у вампиров таится та самая древняя, первородная часть сознания, помнящая ещё времена стай и ночной охоты на равнинах, которых больше не существует. Покалывание это было знакомым — оно сопровождало её с детства, каждый раз, когда мать приближалась, даже если та не хотела, чтобы её заметили.

Ктора сидела в своём любимом, продавленном кресле у камина — единственном уголке во всём огромном дворце, где ей позволялось забыть о том, что она командующая силами Тени и Металла, Страж Границ, дочь императора и надежда династии. Здесь, в этом кресле, обитом тёмно-зелёным бархатом, который давно потёрся на подлокотниках, она позволяла себе быть просто собой. Уставшей женщиной, которая мечтает о тишине.

Кресло это было старым — старше, чем любая мебель в её покоях. Она привезла его из своего первого военного лагеря, когда ей было всего пятнадцать, и оно помнило её юность, её первые победы, её первые потери. В его подушках, если прижать ухо, всё ещё слышались отголоски тех далёких дней — смех молодых солдат, звон мечей, песни у костра.

Ноги в тёплых, шерстяных, связанных собственноручно чулках она забросила на резную, дубовую каминную решётку. Чулки эти были её тайной гордостью — одна из немногих вещей, которые она делала своими руками, не доверяя слугам. Шерсть была привезена с Севера, от племени Бронзового Медведя, и в ней, в каждой нитке, хранилось тепло тех мест.

В руке мерцал тёмным, кроваво-красным рубином тяжёлый бокал с терпким, выдержанным эльфийским вином. Оно пахло лесом, мёдом и тысячелетней мудростью — тем особым, терпким ароматом, который не спутаешь ни с каким другим. Вино было подарком Салатарии, её мачехи, которая, несмотря на все разногласия, никогда не забывала о дне рождения Кторы.

За высокими, стрельчатыми окнами, за толстым стеклом, в которое вплавили защитные руны ещё при постройке этого крыла, не умолкая ни на минуту, завывала снежная вьюга. Она заметала дворцовый сад, превращая розовые кусты в причудливые белые сугробы, скрывая дорожки, стирая границы между реальностью и сном.

Ктора смотрела на этот снег и думала о том, что зима в этом году выдалась особенно суровой — даже для Севера, где она привыкла к холодам. Говорили, что старые нерпы-пророчицы на Севере предсказывали долгую зиму, самую долгую за последние сто лет. Говорили, что даже драконы, чья кровь была горячее расплавленной стали, начинали кутаться в шубы и жались к каминам. Говорили, что это плохой знак.

Северный Легион, её легион, стоял на зимних квартирах в нескольких днях пути отсюда. Ктора впервые за долгие месяцы позволила себе расслабиться, выпить лишний бокал и не думать о завтрашнем сражении. Легион был в надёжных руках — её заместитель, старый вояка по прозвищу Лис, знал своё дело и не нуждался в постоянном контроле. Она заслужила отдых. Она убеждала себя в этом каждую минуту, каждую секунду, каждое мгновение этой бесконечной ночи.

Но забыть не удалось.

Сперва возникло лишь лёгкое, почти незаметное покалывание под лопаткой — то самое, знакомое до боли. Ктора нахмурилась, пригубила вино — оно показалось горьким, хотя только что было сладким, — и попыталась отмахнуться от наваждения, списав его на усталость после долгой инспекционной поездки. Она весь месяц проверяла заставы на северной границе, ездила от одного форпоста к другому, спала по три-четыре часа в сутки. Её тело требовало отдыха. Её разум требовал тишины.

Но покалывание ширилось, росло, превращалось в настойчивую, тревожную пульсацию. В узнавание. Мать. Она всегда знала, когда мать рядом. Эта связь была проклятием и благословением одновременно — она не позволяла им отдалиться друг от друга, но и не давала забыть о том, что они никогда не были близки.

Ктора поставила бокал на столик из чёрного дерева — резной, с инкрустацией из слоновой кости, подарок отца на её трёхсотлетие, — так резко, что тёмно-рубиновая жидкость едва не расплескалась, оставив на полированной поверхности тёмное, винное пятно. Она выпрямилась в кресле, вытянувшись в струну — так вытягивается хищник, почуявший добычу, так напрягается струна перед тем, как лопнуть.

Плечи расправились, голова гордо поднялась. Стальная чешуя на её скулах, до этого тусклая, спокойная, начала мерцать — слабо, едва заметно, но достаточно, чтобы отражать свет камина, как чешуя рыбы, вынутой из воды.

Вампирская связь между нею и Вльтерой всегда была особенно крепка — сильнее, чем у прочих детей Царицы Ночи. Ибо она была единственной родной дочерью. Не приёмной, не названной, не удочерённой по ритуалу, а рождённой от плоти и крови — от той самой плоти, которая тысячу лет назад была человеческой, а стала демонической.

Дверь распахнулась без стука.

Вальтера вступила в горницу стремительно, решительно, жёстко — как входят на поле брани после проигранного сражения, когда уже нечего терять, кроме собственной жизни. Её плащ из чёрного шёлка развевался за спиной, как крылья ночной птицы, и на какое-то мгновение Кторе показалось, что мать сейчас взлетит, растворится в воздухе, исчезнет, как видение.

За нею, пятясь и шаркая, семенила перепуганная прислуга — две молодые девушки-эльфийки в белых передниках, с красными от недосыпа глазами и дрожащими руками. Они пытались что-то сказать, что-то доложить, но Вальтера едва заметно махнула рукой — исчезните, — и слуги растворились во мраке коридора быстрее, чем утренний туман над гладью озера.

Ктора приподняла бокал в насмешливом, но почтительном приветствии. Жест был старым — она видела его у отца, когда тот приветствовал важных гостей, — и она использовала его редко, только в особых случаях.

— Матушка, — голос её звучал ровно, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась после долгих периодов молчания. — Не чаяла видеть тебя в такую рань. Отведаешь эльфийского вина? Говорят, оно возвращает молодость даже древним драконам. А тебе, матушка, оно явно не помешало бы — под глазами круги, как у покойницы.

— Не до вина, — отрезала Вальтера, и в её голосе прозвучала такая усталость, что Ктора сразу поняла: шутки неуместны. — Некогда.

И Ктора сразу уразумела всем своим вампирским нутром: стряслось нечто из ряда вон выходящее. Нечто, что заставило Царицу Ночи — женщину, не знавшую страха, — ворваться в покои дочери посреди ночи, без доклада, без предупреждения, без этикета.

Она перевела взгляд чуть ниже материнского лица и узрела.

На руках у Вльтеры, крепко прижавшись к её груди, сидел ребёнок.

Мальчик. Лет пяти — по таким крошечным, измождённым созданиям трудно определить возраст с точностью до года, когда каждое ребро можно пересчитать, а каждый позвонок прощупать сквозь тонкую, как папирусная бумага, кожу. Худ до прозрачности — такой худобы Ктора не видела даже в самые голодные годы войны, когда люди умирали на улицах столицы, не дождавшись помощи.

Бледно-золотистая кожа обтягивала череп столь туго, что можно было пересчитать каждую косточку, каждое сочленение, каждый шов, где кости срастались. Глаза ввалились так глубоко, что, казалось, уходят в самую голову, и в этих впадинах клубилась тьма — не та, что бывает от недосыпа, а та, что появляется у тех, кто слишком долго смотрел в бездну.

На нём была одежда — если это можно было назвать одеждой. Грязные, истлевшие лохмотья, сквозь которые проступали острые, как у птицы, рёбра — двенадцать пар, каждая — как клавиша, на которой сыграли похоронный марш. Кожа на локтях и коленях была стёрта до блеска, до крови, до кости — следы того, как он ползал по камням, боясь поднять голову.

Одна рука безжизненно повисла вдоль тела плетью — распухшая, неестественно вывернутая, тёмно-синяя, почти чёрная. Пальцы на ней не шевелились — они застыли в том положении, в котором их оставила чужая жестокость, и каждый сустав был увеличен, как у старика, больного подагрой.

Ктора видела много смертей. Она видела, как умирают люди, эльфы, драконы, демоны, феи, существа, для которых даже названия не было в языках этого мира. Она видела, как кровь заливает поля, как крики умирающих заглушают звуки битвы, как глаза гаснут, как жизнь уходит.

Но такое она видела впервые.

Не рана, полученная в честном бою — не меч, не стрела, не коготь чудовища. Систематическое, методичное, ежедневное насилие над существом, которое не могло защитить себя даже криком. Истязание, растянутое на годы. Медленное убийство, которое не было убийством только потому, что палачи хотели, чтобы жертва продолжала страдать.

Но самое дивное, самое жуткое — его кожа.

Она отливала изнутри тёплым, живым, почти осязаемым золотом. Не тем тусклым, болезненным золотом, которое бывает у умирающих, а настоящим, живым, пульсирующим — словно внутри него, глубоко под слоями грязи и крови, горел маленький огонь, который не могли погасить ни голод, ни боль, ни годы ада.

И глаза.

Огромные, чёрные, словно два провала в беззвёздную, бесконечную ночь. Две бездны, в коих, чудилось, клубилась сама Первородная Тьма — та, что существовала до рождения богов, та, что ждала в пустоте, та, что была голодна. В этих глазах не было страха — была только пустота. Пустота существа, которое уже перестало надеяться, перестало ждать, перестало верить.

И в этой пустоте Ктора увидела своё отражение. Искажённое. Умирающее. Чужое.

Сердце её — вампирское, древнее, не знавшее страха тысячу лет — пропустило удар.