Свет Мира. Ребёнок Тьмы

Ктора смотрела в эти бездонные очи, и впервые за двадцать семь лет ей стало по-настоящему, до костей, жутко.

— Мать, — вымолвила она медленно, с превеликой осторожностью ставя бокал на столик. Стекло звякнуло о дерево, и этот звук показался ей оглушительным в тишине комнаты. — Что это?

— Не что, а кто, — поправила Вальтера, и в её голосе прозвучала такая усталость, что Ктора, знавшая мать как несгибаемую скалу, почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. — Имя ему... у него нет имени. Никто не дал. Никто не спросил. Никто не задумался.

Ктора приблизилась. Вгляделась. Синяки. Старые, уже желтеющие, с зелёными краями — такие бывают через неделю после удара. И свежие, багрово-чёрные, с фиолетовыми разводами — такие бывают, когда кровь ещё не успела свернуться, а боль — утихнуть. Следы от тяжёлых, грубых побоев — не случайных, а выверенных, рассчитанных, таких, чтобы причинить максимум боли, не убивая.

Ссадины, царапины от драконьих когтей — глубокие, они уже начали заживать, но края их почернели, и от них пахло гнилью. В раны попала инфекция, и Ктора знала: если их не обработать, они будут гноиться, пока не начнётся заражение крови.

И взгляд — взгляд затравленного, загнанного в угол зверька, который уже не ждёт пощады. Который знает, что любая протянутая рука может оказаться ловушкой. Который сжимается в комок при малейшем движении, потому что каждое движение в его мире означало удар.

— Где ты взяла его? — голос Кторы упал до хриплого шёпота, и она сама не узнала свой голос. Слишком много эмоций, слишком много боли, слишком много того, что она не позволяла себе годами. — Мать, скажи мне. Где?

— В горах Кха-Дронг, — ответила Вальтера, и каждое слово давалось ей с трудом. Её голос дрожал — так дрожит струна, когда натяжение становится невыносимым. — У золотых драконов. Он жил там в одиночестве пять лет.

— Пять лет? — Ктора не верила своим ушам. — Это невозможно! Золотые драконы не держат у себя чужих детей. Они убивают их при рождении. Это их обычай, их закон, их природа!

— Они не держали его. Они... — Вальтера замолчала, сжала губы так сильно, что они побелели. Её лицо — всегда бесстрастное, всегда спокойное — исказилось гримасой, которую Ктора никогда не видела. — Они глумились над ним. Систематически. Методично. Со знанием дела. Каждый день, каждый час, каждую минуту этого ада. Избивали, морили голодом, держали в тесной расщелине между камнями, где он не мог даже выпрямиться. А я знала об этом пять лет и не предпринимала ничего. Я думала, что так будет лучше. Я думала, что спасаю Империю. Я думала, что приношу малую жертву ради великой цели.

Ктора смотрела на мать и не узнавала её.

Вальтера никогда не ошибалась. Вальтера всегда знала, как должно поступить. Вальтера была твердыней, утёсом, несгибаемой волей, которая не поддавалась даже древней магии. Её решения были окончательными и не подлежали обсуждению. Её суждения — точными и безжалостными. Её действия — выверенными и неумолимыми.

Ныне же пред нею, на коленях у потухающего камина — огонь уже почти погас, остались только угли, тлеющие багровым, — сидела пожилая, смертельно уставшая женщина с потерянным ребёнком на руках. И в её алых глазах плескалась такая бездонная, горькая вина, что Кторе захотелось отвернуться к окну, чтобы не видеть, чтобы не чувствовать, чтобы не понимать.

— Мать, — тихо молвила Ктора, и её голос — обычно грубый, прокуренный — сейчас звучал мягко, как не звучал никогда. — Объясни мне. Кто он такой? Чей он сын? Откуда взялся этот золотой мальчик с глазами тьмы?

Вальтера подняла на дочь влажные, покрасневшие глаза — покрасневшие от слёз, которых не пролила, но которые душили её изнутри.

— Сын Аталар, — выдохнула она, и это имя — запретное, проклятое — прозвучало в тишине комнаты, как удар погребального колокола.

Тишина воцарилась в горнице столь плотная, что её можно было трогать руками.

Даже угли в камине, казалось, замерли, перестали потрескивать. Даже ветер за окном стих, словно прислушиваясь. Даже тени на стенах застыли, не смея шелохнуться.

— У Аталар не может быть детей, — выдохнула Ктора, чувствуя, как её собственный голос становится чужим, далёким. — Она в узилище двадцать лет! Её заточили в каменный мешок, где даже крысы не живут! Её кормили через щель в двери, и ни один самец не переступал порог её камеры!

— Она разрешилась от бремени сама, без повитух, без помощи, без магии, — перебила Вальтера, и в её голосе прозвучала странная, пугающая убеждённость. — Вынашивала его двадцать лет. Питала осколком Чёрного Рубина — тем самым, который когда-то должен был открыть Врата. Тьма не исчезла, Ктора. Она лишь ждала своего часа. И избрала новое вместилище — дитя, рождённое от ненависти, взращённое на боли, закалённое в страдании.

Мальчик, сидящий рядом с Вльтерой на ковре, вздрогнул всем телом — так, что его лохмотья зашелестели, а грязь посыпалась с них мелкой пыльцой. Его чёрные глаза метнулись к лицу Кторы — быстро, как у зверька, который оценивает, насколько опасен новый хищник.

— Он понимает, о чем мы говорим? — шёпотом спросила Ктора.

— Он понимает всё, абсолютно всё, — ответила Вальтера, и в её голосе прозвучало странное, почти благоговейное уважение. — Но не говорит вслух. Почти никогда. Он научился молчать. В горах Кха-Дронг те, кто говорил, умирали первыми.

Ктора медленно, плавно, стараясь не делать резких движений, опустилась на корточки прямо перед мальчиком. Её колени хрустнули — она не привыкла к таким позам, её тело было создано для битвы, для движения, для прямых, резких действий, а не для этой медленной, осторожной охоты на доверие.

Она была огромна рядом с ним — под два метра ростом, в грубой воинской одежде, с мечом на поясе, с лицом, изрезанным шрамами, с глазами, которые, как говорили, могли заставить плакать даже демонов. Она знала, какой предстаёт со стороны для такого маленького, беззащитного создания — чудовищем, монстром, убийцей. Знала, что большинство детей шарахаются от неё в страхе, забиваются в углы, прячутся за спины матерей.

Но этот странный, золотой, сломленный малец не шарахнулся. Он взирал на неё своими чёрными провалами и ждал. Ждал удара. Это было в его позе, в напряжённых плечах, в том, как его единственная здоровая рука сжалась в кулак, готовая защищаться — или хотя бы смягчить удар. Он не надеялся на пощаду. Он просто готовился к худшему.

— Эй, — молвила Ктора, и её прокуренный, низкий голос, обычно звучавший как команда на плацу, прозвучал на удивление мягко. Она сказала это так, как говорят с пойманными птицами, когда хотят, чтобы они не боялись. — Ты как сам? Устал?

Мальчик медленно моргнул.

Казалось, этот простой вопрос застал его врасплох — никто никогда не спрашивал его, как он. Никто никогда не интересовался его чувствами, его мыслями, его состоянием. Его существование было фактом, который принимали как данность, но не более того.

— Больно? — Ктора кивнула на его сломанную руку, на распухшие пальцы, на неестественный изгиб запястья.

Мальчик перевёл взгляд на свою покалеченную конечность, словно впервые увидел её со стороны. В его чёрных глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление — будто он не понимал, о какой боли говорит эта странная женщина. Боль была его постоянным спутником, его тенью, его дыханием. Он не помнил времени, когда бы не болело.

Затем он вновь поднял очи на Ктору.

И медленно кивнул.

— Сейчас мы позовём искусного лекаря, самого лучшего в Империи, — пообещала Ктора, и её голос стал твёрже — так твёрдо говорят, когда дают клятву, которую нельзя нарушить. — Того, кто лечил моего отца после того, как его чуть не убила Аталар. Того, кто вернул к жизни воинов, которых считали мёртвыми. Он тебя быстро исцелит.

— Врёшь, — беззвучно, одними губами, прошептал мальчик.

Одно-единственное слово, произнесённое с такой горькой, выстраданной убеждённостью, что у Кторы внутри всё перевернулось. В этом шёпоте не было злобы — только усталость. Усталость существа, которое слышало обещания, которые никогда не исполнялись, и перестало в них верить. Которому говорили «завтра будет лучше» — и завтра наступал тот же ад. Которому обещали помощь — и помощь не приходила.

— Я не вру, никогда и никому, — отчеканила Ктора. — Меня зовут Ктора. Я — дочь этой женщины — она кивнула на Вльтеру, — и родная дочь императора Дарада. Я командую Северным Легионом — это самая большая армия на всём континенте. И я никогда в жизни не лгу детям. Это ниже моего достоинства.

Мальчик смотрел на неё долго, очень долго.

Секунды тянулись, как часы, как дни, как годы. В комнате было слышно только потрескивание углей в камине — они догорали, рассыпались в пепел, и этот пепел падал на каменный пол, как мёртвый снег. И далёкий, едва слышный шум ветра за окном — жалобный, тоскливый, одинокий.

И вдруг в глубине его чёрных глаз — в той самой бездне, где клубилась Первородная Тьма, — мелькнуло нечто, похожее на любопытство. Искра. Маленькая, слабая, едва теплящаяся, но живая. Искра, которую не смогли погасить ни голод, ни боль, ни годы ада.

— Красивая, — неожиданно вымолвил он, и его голос — тихий, надтреснутый — прозвучал, как первый звук после долгого молчания. — Ты похожа на ночь. На самую тёмную, глубокую ночь, когда даже звёзды не светят, потому что устали. Но не холодную... тёплую. Внутри. Я вижу.

Ктора открыла рот и закрыла.

Не нашла слов.

Всю свою жизнь — шестьсот лет — она сражалась. Сражалась с врагами Империи, с врагами семьи, с врагами, которых даже не знала. Она получала раны, теряла друзей, хоронила солдат, которых вела в бой. Она была командующей, стратегом, убийцей. Но никто — никогда — не называл её красивой. Никто — никогда — не говорил, что она похожа на ночь. И уж тем более — что она тёплая внутри.

— Он видит саму суть вещей, — тихо, почти зачарованно промолвила Вальтера. Её голос был тихим, как шёпот листьев, и в нём слышалась древняя, выстраданная мудрость. — Тьма в нём позволяет ему видеть сокрытое от глаз обычных людей. Не магию — суть. Не внешность — душу. Он увидел в тебе то, что ты прячешь от всех. Доброту.

Ктора вновь пристально воззрилась на странного мальчика. Золотой, жуткий, чужой — он был воплощением всего, чего она боялась. Но внутри него, там, где клубилась древняя тьма, билось что-то живое, настоящее. Нечто, умеющее видеть прекрасное даже в израненной солдатке. Нечто, что не сломали годы пыток.

— Как звать-то тебя? — спросила Ктора, и её голос — обычно грубый, прокуренный — дрогнул. Впервые за шестьсот лет.

Мальчик медленно покачал головой. Его длинные, золотистые ресницы — единственное, что осталось чистым на его лице, — дрогнули.

— У меня нет имени, — сказал он, и в его голосе не было горечи — только констатация факта. — Никто не дал. Я — никто. Пустота. Тень.

Ктора перевела взгляд на мать.

Вальтера коротко кивнула — едва заметно, одними глазами. В этом кивке было столько боли, столько вины, столько того, что она не могла выразить словами, что Ктора почувствовала, как к горлу подступает комок.

— Значит, мы дадим тебе имя, — решительно изрекла Ктора.

Она поднялась, подошла к столу — к тому самому, где оставила бокал с вином. Налила в чистый бокал — из графина, который стоял на подносе, накрытом вышитой салфеткой. Вино было тёмно-рубиновым, почти чёрным, и в свете камина оно казалось кровью.

— На, выпей, — протянула она бокал Вльтере, которая всё ещё сидела на полу, прижимая к себе ребёнка. — Ты зелёная даже по нашим, вампирским меркам.

Вальтера приняла бокал дрожащей рукой — рукой, которая держала меч, которая подписывала смертные приговоры, которая правила Империей, — но не пригубила. Она неотрывно смотрела на золотого мальчика, словно боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, как видение, как сон, как надежда, которая приходит только для того, чтобы разбиться.

— Я не ведаю, что делать, Ктора, — устало произнесла она. — Как вырастить его? Как не дать Тьме в его душе возобладать над светом? Как научить его доверять, когда весь мир учил его бояться?

— Мать, — тихо, но твёрдо перебила Ктора. Она опустилась на корточки перед Вльтерой, взяла её за руку — холодную, дрожащую, с идеальным маникюром, который не могли испортить никакие битвы. — Ты привела его сюда. Ты вызволила его из лап драконов. Ты уже сделала первый, самый трудный шаг. Остальное сделаем мы — все вместе.

Она перевела взор на Золотого, который сидел на ковре у догорающего камина и тянул исхудавшую ручонку прямо к живым языкам пламени — впервые ощущая настоящее тепло, не то, которое даёт боль, а то, которое даёт жизнь.

— Всему остальному научимся в процессе. Мы же члены одной семьи. — Она усмехнулась — той особенной, редкой усмешкой, которая появлялась на её лице только в моменты истинной близости. — У нас всегда получалось даже из дерьма леденцы ваять.

Вальтера слабо улыбнулась — впервые за весь этот долгий, полный откровений вечер. Улыбка была едва заметной, только уголки губ дрогнули, но в этой улыбке было столько всего — и надежда, и благодарность, и страх, и любовь.

— Шарит был совсем иным, — возразила она, и в её голосе прозвучала та особенная, материнская нота, которую Ктора слышала только когда речь заходила о её младшем брате. — Он хотя бы знал, кто он. Знал свою мать. Знал свой народ. Знал, что его ждёт.

— Все дети разные. — Ктора повела плечом. — Этот на вид — сплошное золото. Так и будем звать его пока — Золотой.

Мальчик немедленно обернулся на это слово. Его чёрные очи взирали на Ктору с такой отчаянной, всепоглощающей надеждой — как у слепого, который впервые видит свет, — что Ктора поспешила отвернуться к огню.

— Золотой, — повторил мальчик, пробуя имя на вкус, перекатывая его на языке, как драгоценность, которую нашли в грязи. — Я Золотой?

— Пока да. — Ктора не смотрела на него — боялась, что её глаза выдадут то, что она чувствует. — А там, со временем, сам увидишь. Возможно, когда подрастёшь — сам выберешь себе имя по душе. Настоящее.

Ктора осушила бокал единым глотком — вино обожгло горло, разлило тепло по груди, — и перевела взгляд на мать.

— Отцу сегодня расскажешь? — спросила она, и в её голосе прозвучала та особенная, осторожная нота, которую она использовала, когда речь заходила о семейных тайнах.

Вальтера устало покачала головой. Её лицо, прекрасное и бледное, в свете камина казалось высеченным из мрамора — древнего, потрескавшегося, но всё ещё прекрасного.

— Не сейчас. — Её голос был тихим, как шёпот листьев. — Не знаю, как подступиться. Как сказать ему: «Дорогой, помнишь Аталар, ту самую, что чуть не уничтожила Империю? Так вот, у неё есть сын, и я пять лет прятала его у драконов, которые его истязали». Как?

— Трусиха, — беззлобно усмехнулась Ктора.

— На моём месте и ты бы струсила, — парировала Вальтера, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучало нечто, похожее на прежнюю силу.

Ктора лишь фыркнула и вновь перевела взгляд на Золотого, который всё ещё тянул свои худые пальцы к живому огню — осторожно, неуверенно, как будто боялся, что пламя обожжёт.

А оно не обжигало. Оно ласкало. Оно согревало.

— Мать, — твёрдо молвила Ктора, и в её голосе прозвучала та сталь, которую боялись враги и уважали друзья. — Ты поступила правильно. Вызволила его. Не оставила на съедение драконам. Не дала умереть. Это самое главное. А всё остальное — приложится.

В камине громко лопнуло полено — последнее, почти догоревшее, — выбросив вверх сноп золотых искр. Они взметнулись к потолку, осветив затемнённые углы горницы и застывшие в них причудливые тени, и на мгновение показалось, что комната наполнилась светом — настоящим, живым, теплым.

Мальчик внезапно засмеялся.

Звонко, удивлённо, радостно — как смеются дети, увидевшие чудо. Впервые за пять лет он издал этот чистый, счастливый звук, и в этом смехе не было ни боли, ни страха, ни отчаяния — только жизнь.

Вальтера и Ктора переглянулись.

В глазах обеих стояли слёзы.

— Лекаря, — первой нарушила молчание Ктора, поднимаясь с кресла. Её движения были резкими, рублеными — она не привыкла к бездействию, к ожиданию, к тишине. — Немедленно позвать самого искусного лекаря. Из Академии Магии, того, кто лечил отца. И горячее омовение — пусть приготовят ванну с травами, с мёдом, с молоком. И мягкой, сытной еды — бульон, кашу, хлеб, только не пересоленные, не переперченные, такие, чтобы больной желудок принял. И новую, тёплую одежду — шерстяную, мягкую, без украшений, чтобы не натирала кожу.

— И имя, — негромко добавила Вальтера. В её голосе прозвучала надежда — робкая, как первый подснежник после долгой зимы.

— Имя подождёт. — Ктора покачала головой. — Сперва — его больная рука. Потом — здоровое тело. И только после этого — красивое имя. Порядок должен быть. Как в армии.

Ктора замерла на пороге и медленно обернулась.

В свете камина — последние угли догорали, рассыпаясь в пепел — её лицо казалось высеченным из камня, но в глазах горел огонь. Не тот, что сжигает — тот, что согревает.

— Мать. Помни: ты не одна в этом деле. Никогда не была одна. — Её голос был твёрдым, как сталь, и в этой твердости было обещание. — Я с тобой. И Шарит с тобой. И отец — когда узнает — тоже будет с тобой. Мы семья. А семья не бросает своих.

И она бесшумно выскользнула за дверь, растворилась в темноте коридора, как призрак.

Вальтера долго смотрела на затворившуюся дверь и чувствовала, как огромный камень, давивший на душу пять лет, медленно сползает с плеч. Не исчезает — не может исчезнуть после одного разговора, — но становится легче. Терпимее. Живее.

Мальчик повернул к ней своё бледное, измождённое личико. В его чёрных гладах, в этой бездне, которая ещё недавно была пустой, теперь мерцали искры — отражение камина, отражение надежды, отражение жизни.

— Она добрая, — сказал он, и его голос — тихий, надтреснутый — прозвучал твёрже, чем прежде. — Тёплая. Как ты и говорила. Я чувствую.

— Да, — отозвалась Вальтера, и в её голосе впервые за много лет прозвучала гордость. — Она моя дочь. Моя гордость. Мой лучший командир. Моё сердце.

— А я? — помолчав, спросил мальчик. Его чёрные глаза смотрели на неё с той особенной, детской серьёзностью, которая бывает только у тех, кто слишком рано понял, что такое жизнь и смерть. — Я теперь тоже твой? Тоже часть семьи?

Вальтера задумалась лишь на одно мгновение.

Она вспомнила ту ночь — холодную, тёмную, когда держала на руках этого же ребёнка, когда выносила его из камеры Аталар, когда чувствовала, как маленькое золотое тельце прижимается к её груди, ища тепло, которого у неё не было. Вспомнила, как поклялась себе, что больше никогда не увидит его. Вспомнила, как нарушила эту клятву.

Потом твёрдо кивнула.

— Да. — Её голос был тихим, но в этой тишине он звучал как клятва. — Ты теперь мой сын. Самый младший, самый дорогой, самый... неожиданный.

Мальчик улыбнулся.

Впервые за пять лет, проведённых в аду — в каменной клетке, среди драконов, которые считали его отродьем, среди боли, которая стала его единственным спутником, — он улыбнулся. Его чёрные глаза стали чуточку светлее, теплее. Или Вльтере лишь так показалось?

Потому что в глубине, там, куда не достигал свет камина, в самой бездне его зрачков, что-то шевельнулось. Что-то древнее, голодное, терпеливое. Что-то, что ждало своего часа.

Но сейчас — только сейчас — оно спало.

И Вальтера позволила себе поверить, что так будет всегда.

Глава 5: Исповедь Царицы Ночи

Императорский дворец. Покои Дарада. Та же ночь.

Дарад не спал.

Слишком много мыслей, тяжёлых и липких, как смола, которая сочится из расщелин в горах Кха-Дронг, роилось в его голове. Золотой мальчик — его новый, не по крови, но по ритуалу сын. Ритуал крови, проведённый второпях, без должных приготовлений, без священных песнопений, без той торжественности, которая полагалась в таких случаях. Аталар, чья тень всё ещё нависала над семьёй — даже спустя двадцать лет, даже после её заточения, даже после её смерти — её призрак всё ещё бродил по коридорам дворца, как живое напоминание о том, что зло не умирает, оно только ждёт. И Тьма — древняя, довременная, та, что клубилась в глазах ребёнка, — та самая Тьма, которую он надеялся запечатать навсегда.

Он лежал на широкой кровати под балдахином из тёмно-синего бархата, расшитого золотыми драконами — теми самыми, что вышивала его мать, когда была жива, вкладывая в каждую нить частицу своей души. Балдахин был старым — он помнил ещё его отца, и деда, и прадеда, уходящих в такую глубь веков, что даже эльфы не помнили их имён. В его складках, если прислушаться, всё ещё шептали голоса предков — поучали, предупреждали, проклинали.

Он чувствовал тревогу жены задолго до того, как она переступила порог спальни. Эта связь, тонкая, неразрывная нить, соединяющая их души после многих лет брака, была крепче любой магии. Она не зависела от расстояния, не слабела со временем, не исчезала даже тогда, когда он хотел забыть — она просто была, как биение сердца, как дыхание, как сам факт существования.

Вальтера вошла бесшумно, как тень.

Её плащ из чёрного шёлка — тот самый, расшитый серебряными нитями, который она надевала только в особых случаях, — волочился по каменному полу, издавая едва слышный шелест, похожий на шёпот. Её лицо было бледнее обычного, с синеватыми тенями под глазами — такими глубокими, что казались выжженными, и с гримасой боли, которую она не могла скрыть даже за тысячелетней маской спокойствия.

— Нам нужно поговорить, — с порога произнесла она, и этот тон — тон, которым отдают приказы перед решающей битвой, тон, в котором нет места сомнениям и возражениям, — Дарад узнал мгновенно. Он слышал его впервые двадцать лет назад, когда Аталар шла на столицу, и запомнил навсегда.

— Я слушаю, — ответил он, откладывая книгу — древний фолиант по драконьей магии, который читал уже в сотый раз, пытаясь найти ответы, которых не существовало.

Он сел на кровати, опираясь спиной на резное изголовье, и его лицо — усталое, измождённое, с глубокими морщинами, которых не должно было быть на лице дракона, — было обращено к ней. В свете единственной свечи, горевшей на прикроватном столике, его золотая чешуя отливала медью, как старая монета, которую долго держали в руках.

— Пять лет назад я совершила ошибку, — начала Вальтера, и её голос — обычно холодный, властный — дрогнул. — Огромную, непростительную. И до сих пор не знаю, смогу ли её исправить, смогу ли искупить, смогу ли когда-нибудь простить себя.

— Ты говоришь о мальчике? — Дарад не спрашивал — он знал. Он чувствовал эту тяжесть на её плечах все пять лет, хотя не знал её причины. Чувствовал, как она отдаляется, как замыкается в себе, как тает под грузом невысказанной тайны.

— Да. О Золотом. О сыне Аталар. — Она произнесла это имя — запретное, проклятое, — и в комнате, казалось, похолодало на несколько градусов.

Она повернулась к мужу. Её алые глаза, которые обычно были холодными, как лёд, сейчас блестели от слёз — слёз, которые она не позволяла себе тысячу лет. Они стояли на ресницах, дрожали, но не падали — словно даже её тело не решалось выпустить эту слабость наружу.

— Я тогда, после того как приняла его из рук умирающей матери, должна была сказать тебе сразу. В ту же ночь. — Её голос срывался, становился тише, почти шёпотом, как у человека, который исповедуется на смертном одре. — Не откладывать, не думать, не сомневаться. Но я струсила. Я — Царица Ночи, правительница Империи, женщина, чьё имя заставляет трепетать целые армии, — я испугалась сказать правду мужу.

Дарад молчал.

Он знал эту женщину тысячу лет. Знал её мудрость и её глупость, её силу и её слабость, её любовь и её ненависть. Знал, что она никогда не ошибалась — или, по крайней мере, никогда не признавала ошибок. И то, что она сейчас стояла перед ним, ломающаяся, плачущая, признающая свою вину, — это было больше, чем любое признание. Это было откровение.

— Я решила, что будет лучше спрятать угрозу подальше, — продолжила Вальтера, и её голос стал твёрже, но в этой твердости чувствовалась боль. — Что если я отправлю его к золотым драконам, в горы Кха-Дронг, к тем, кто помнит древние обычаи и знает, как обращаться с древней магией, то они найдут способ обуздать Тьму в его крови. Я думала, что поступаю мудро. Я думала, что выбираю меньшее из зол. Я думала, что смогу защитить свою семью, свою Империю, свой народ.