Изъятые

Немного поколебавшись, она поела, хотя аппетита не было, но она решила, что нужны силы. После этого измученный организм сдался, и Мария неожиданно для себя заснула, вернее, отключилась, вытянувшись на диване.

Сколько проспала — она не знала. Проснулась от лязга запора — ржавая задвижка со скрипом отъехала в сторону. Тут же вскочила с дивана, игнорируя саднящую лодыжку, и встала напротив проёма. Крышка открылась, и в подвал проник свет из кухни.

— Сретенский, — начала она тоном, которым обычно отчитывала нерадивых комсомольцев, — ты не понимаешь, во что ввязался. Тебя ищут. КГБ поднято на ноги. Моё исчезновение — не просто пропажа человека. Это ЧП районного масштаба.

Максим спустился вниз, держа тарелку с едой и бутылку воды. Его взгляд был направлен куда-то мимо неё.

— У тебя ещё есть шанс, — продолжила она, следя за каждым его движением. — Выпусти меня сейчас — и я скажу, что заблудилась. Что переночевала у местных. Чем дольше ты держишь меня здесь, тем дольше тебе придётся сидеть. Это простая логика.

Он не отвечал, просто поставил снедь и воду на стол и направился к лестнице.

— Послушай меня! — Мария схватила его за локоть, но он резко вырвался и подался назад. — Мне невыгодно разглашать всё это. Подумай сам — зачем мне скандал? Отпусти меня — я буду молчать. Клянусь! Это выгодно нам обоим.

Максим бросил на неё пустой, отсутствующий взор. Без слов развернулся и двинулся к ступеням.

— Они найдут тебя и уничтожат! — выкрикнула Мария ему вслед. — Ты не представляешь, какие у меня связи! Мой дядя — полковник КГБ! Он сотрёт тебя в порошок!

Крышка со стуком обрушилась на проём, оставляя её наедине с эхом собственных слов. Мария медленно опустилась на стул, чувствуя, как внутри растёт холодное, паническое осознание: угрозы не работают. Логика не работает. Торг не работает. Ничего не работает.

Дни шли. Максим регулярно приносил провизию, но не произносил ни слова. Мария испробовала все подходы — от угроз до мольбы, от рационального убеждения до обещаний материальных благ. Он слушал безмолвно, уткнувшись взглядом в пол, а потом уходил, задвигая запор.

Потом пропал. Двое суток его не было. Двое суток она просидела в подвале, питаясь остатками черствеющего хлеба и консервов. Уже начала думать, что он не вернётся вовсе, что оставит её здесь умирать.

Он вернулся утром. Мария проснулась от скрипа петель. Створка поднималась медленно. В прямоугольнике света появился силуэт Максима — спускался по ступеням с посудой и бутылкой. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое в походке, в линии плеч, в том, как он держал голову. Мария приподнялась на локтях, вглядываясь в его черты, и поняла: перед ней стоял уже не перепуганный мальчишка, который запер её здесь в приступе паники. Это был кто-то другой — в том же облике, но с совершенно иным выражением.

Он осунулся за эту неделю. Щёки впали, под глазами залегли тени. Но дело было не в этом. Взгляд стал другим — твёрдым, решительным, холодным. Взгляд человека, который что-то для себя решил.

— Максим, — сказала Мария, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нам нужно поговорить. Ты держишь меня здесь уже неделю. Люди ищут меня. Моё исчезновение невозможно скрыть. Чем дольше ты меня здесь держишь, тем хуже будут последствия.

Он без единого слова поставил тарелку и бутылку на стол. Движения были механическими. Ни один мускул не дрогнул, когда услышал её слова.

— Выслушай меня, — продолжила она, делая шаг вперёд. — Если ты выпустишь меня сейчас, я обещаю, что не буду заявлять. Я скажу, что сама здесь пряталась, что мне нужно было время подумать. Никто не узнает, что произошло.

Максим уставился на неё — пустым, неподвижным взором. Затем медленно двинулся навстречу. Выражение на лице не менялось.

Мария попятилась, инстинктивно чувствуя опасность. Спина упёрлась в холодную бетонную стену.

— Что ты делаешь? — спросила она, и в интонации впервые за всё время звучал не гнев и не презрение, а страх.

Он не ответил. Протянул ладонь и коснулся её щеки — жест, который мог бы показаться нежным, если бы не был таким чужим.

Мария оттолкнула его ладонь и попыталась проскользнуть мимо, но Максим схватил её за плечи и с силой вжал в стену. Она вскрикнула — не столько от боли, сколько от шока. В его зрачках не было ни сомнений, ни колебаний — только холодная решимость.

— Отпусти меня! — потребовала она, пытаясь вырваться. — Немедленно! Я обещаю, что не буду

Борьба была короткой. Они оказались на полу — Максим сверху, придавливая её своим весом, Мария под ним, всё ещё сопротивляющаяся, но уже понимающая тщетность усилий. Что-то сломалось внутри неё. Медленно выдохнула и, глядя куда-то мимо его плеча, сама раздвинула ноги.

Лицо её застыло в ледяном презрении, губы сжались в тонкую линию, а глаза смотрели в пустоту — не на Максима, не на потолок, а в какую-то точку, видимую только ей.

Он одним движением стянул с неё трусики и мягко, медленно проник в неё. Мария стиснула зубы, отказываясь издать хоть звук. Повернула голову к стене, уставившись на шероховатый бетон, мысленно считая каждый шов, каждую трещину. Тело онемело — она не чувствовала ни прикосновений, ни его тяжести, только холод пола у щеки и собственное дыхание — частое, поверхностное. Максим двигался не размыкая губ. Веки полуопущены, лицо напряжено, но не от страсти — от решимости довести начатое до конца.

Когда всё закончилось, так же беззвучно поднялся, застёгнул брюки и двинулся к ступеням. Ни слова, ни взгляда назад.

Мария осталась лежать на полу, не двигаясь. Только когда створка люка наверху обрушилась и проскрипел запор, позволила себе свернуться в комок. Не плакала — слёз не было. Была только пустота и оцепенение.

Долго лежала так, прежде чем нашла в себе силы подняться. Каждый мускул ныл от напряжения и борьбы. Подобрала разорванную блузку, попыталась прикрыться, но ткань была безнадёжно испорчена. В шкафу нашлась старая мужская рубашка — вероятно, принадлежавшая деду Максима. Она натянула её, закатала рукава и снова села на диван.

Сидела, глядя на тёмный проём наверху. Мыслей не было — только ощущения. Ломота в теле. Холод бетонных стен. Его запах на коже, от которого хотелось отмыться, но не было возможности.

Когда лампочка под потолком начала мигать, Мария наконец осознала весь ужас своего положения. Её пленение не было импульсивным поступком напуганного мальчишки. Не было временным помутнением рассудка. То, как он вёл себя, та методичность, с которой действовал, говорили о чём-то более страшном. На её глазах неуверенный юноша превращался в человека, способного без колебаний переступить через всё. В человека, готового держать её здесь не дни и недели, а месяцы и годы.

Она всегда была сильной, всегда держала ситуацию под контролем. Даже здесь в первые дни верила, что сможет найти выход — перехитрить его, убедить, запугать. Но сейчас, глядя на закрытый люк, впервые полностью осознала: это не временный перерыв в привычной жизни. Это новая реальность, из которой нет простого выхода. И Максим Сретенский, которого она помнила — неловкий, краснеющий от каждого её слова — больше не существовал.

Глава 6. Поиски

К несчастью для Марии, старый ЗИЛ-130 с облупившейся синей кабиной, подбросивший её до Менделеева, на обратном пути не справился с управлением на обледеневшей от мокрого снега эстакаде. Машина пробила ржавое ограждение и рухнула с пятнадцатиметровой высоты. От удара о бетонное основание бензобак взорвался, и машина вспыхнула — пламя было видно за несколько километров в ночной темноте.

В понедельник Мария не вышла на работу. Коллеги обеспокоились только к среде — никто не мог до неё дозвониться. Водитель, посланный к ней домой, вернулся ни с чем. К утру четверга новость достигла библиотечного техникума, обрастая деталями и домыслами с каждым пересказом.

Коридоры, в другие дни полупустые и сонные, не затихали. Студенты сбивались в кучки у подоконников, преподаватели группками стояли возле кабинетов, все говорили вполголоса, но в общем гуле приглушённых разговоров Максим безошибочно улавливал главную тему — исчезновение секретаря райкома комсомола Шлацкой. Он шёл сквозь эту нехарактерную суету, опустив глаза, сгорбившись по привычке, но внутренне собранный и настороженный.

Почти неделя прошла с того момента, как он запер её в подвале дачи. За эти дни успел дважды съездить домой, забрать необходимые вещи и книги, объяснить матери, что будет жить у бабушки. Мать не задавала лишних вопросов — после ссоры с Максима отчимом ей было даже легче, что сын решил временно пожить отдельно. За эти дни что-то в нём изменилось, затвердело.

— Говорят, её машину нашли, а саму нет, — донеслось из группы девушек второго курса.

— Вот ещё! Не говори, чего не знаешь! У неё свой водитель и служебная машина, — возразил кто-то.

— Да ладно, я слышала, что она вообще с каким-то мужиком уехала, — со знающим видом заявила ещё одна, поправляя комсомольский значок на вязаной кофте.

— А мне Верка сказала, что уже КГБ подключили. У неё тётка в милиции работает.

Максим замедлил шаг, делая вид, что ищет что-то в сумке, а сам ловил каждое слово. Пульс оставался ровным — ни намёка на ту панику, которая колотила его ещё несколько дней назад. Тело перестроилось на новый режим существования.

Он двинулся дальше, обходя тесные кружки студентов и преподавателей, вслушиваясь в обрывки разговоров.

— шофёр говорит, высадил на трассе по её просьбе

— в Менделеево, представляешь? Что ей там делать было

— может с дачниками какими неприятность вышла

Возле кабинета основ библиотечного дела стояла группа преподавателей — среди них Алла Борисовна, пожилая женщина с поджатыми губами и старомодной причёской, и Николай Петрович, мужчина с залысинами и усталыми глазами. Максим нарочно прошёл мимо, замедляя шаг у соседней двери.

— Так что же произошло? — допытывалась Алла Борисовна. — Мне Клавдия из районо говорила, что все на ушах стоят.

— Насколько я знаю, — Николай Петрович понизил тон, и Максиму пришлось напрячь слух, чтобы расслышать, — водитель показал, что высадил её на шоссе, у поворота на дачный посёлок. Она сама попросила — сказала, что к родственникам заедет. А потом — как в воду канула.

— Может, врёт водитель? — Алла Борисовна любила драматизировать.

— Зачем ему? — Николай Петрович пожал плечами. — У него алиби.

Максим отошёл дальше и остановился у доски с расписанием, делая вид, что интересуется порядком лекций. Сам же прислушивался к разговорам — ни одно слово не ускользало от внимания.

— Там ещё история странная, — продолжил Николай Петрович, заговорив тише. — ЗИЛ какой-то с путепровода слетел недалеко от поворота на Менделеево. Перевернулся и сгорел.

— Господи! — Алла Борисовна прижала ладонь ко рту. — Шофёр хоть жив остался?

— Какое там. Обгорел до неузнаваемости. Опознали только по номерному знаку.

— Ужас какой, — она покачала головой. — И при чём тут Шлацкая?

— А вот в том и дело. Там такое месиво, что эксперты даже не могут точно сказать, сколько человек было внутри. То ли один, то ли кто-то ещё с ним ехал. Останки разрушены настолько, что не разберёшь.

— Да ты что! — глаза Аллы Борисовны расширились. — Думаешь, она могла там быть?

— Не знаю, — Николай Петрович оглянулся по сторонам. — Но слухи ходят. Никто ведь точно не знает, куда она направлялась после того, как её высадили на шоссе. Опознание уже было, но точно ещё не сказали. Экспертиза нужна.

Максим отвернулся от расписания и неторопливо направился в сторону комсомольской комнаты. Выражение его лица оставалось равнодушным, только на виске едва заметно пульсировала жилка. Грузовик, подвозивший Марию, разбился. Шофёр погиб. В машине нашли чьи-то кости, возможно не только его. Максим ещё не понимал до конца, как это может повлиять на его положение, но что-то внутри подсказывало: это важно.

В комсомольской комнате он сел за свой стол и начал перебирать бумаги, складывая в стопки. Движения были точными, уверенными — никакой суеты, никакой нервозности. Только пальцы иногда замирали над очередным листом, когда мысль о произошедшем прерывала механическую сортировку.

Скрипнули дверные петли, и в комнату вошла Лара — однокурсница, когда-то высмеявшая его одеколон. Сейчас она выглядела взволнованной, на обычно бледных щеках проступили красные пятна.

— Сретенский, ты слышал? — спросила она, присаживаясь на край соседнего стола и болтая ногой. — Про эту женщину из райкома?

Максим поднял голову и посмотрел на Лару так, словно только что заметил её присутствие. Прежде он бы покраснел, начал заикаться, отвёл взор. Теперь просто склонил голову.

— Что-то слышал, — произнёс равнодушно. — А что?

— Как что? — Лара наклонилась ближе, в зрачках горело возбуждение причастности к чужой тайне. — Она пропала! Вроде как её в последний раз видели где-то за городом, в Менделеево. А теперь никто не может найти. Все только об этом и говорят.

— А! — Максим дёрнул плечом. — Наверное, объявится. Может, к родственникам уехала и забыла предупредить.

— Не говори глупостей, — однокурсница покачала головой. — Она же не просто так — секретарь райкома! У таких людей каждый шаг расписан, они никуда не пропадают. Вон, Николай Петрович говорит, даже КГБ подключили.

Максим почувствовал, как пульс на мгновение сбился, но выражение лица осталось непроницаемым. Он тщательно выровнял стопку листов, постучав торцом о столешницу.

— КГБ? — переспросил, будто речь шла о чём-то малозначительном. — С чего такая честь?

— А ты что, не понимаешь? — Лара придвинулась ближе, голос понизился до шёпота. — Секретарь райкома — это же номенклатура. Такие люди не исчезают без следа. Вчера здесь были двое в штатском. Ходили по кабинетам, всех расспрашивали, кто её видел в последнее время. У Вероники Павловны просидели долго, потом директора трясли. И знаешь что?

— Что? — Максим приподнял брови, изображая вежливый интерес.

— Они про тебя спрашивали! — торжествующе выдохнула Лара. — Сказали, что ты последний из техникума, кто с ней контактировал по работе. Вероника Павловна им подтвердила, что ты отчёты носил регулярно.

Максим позволил себе лёгкую улыбку. Чем больше нарастала тревога, тем спокойнее он становился внешне. Ощущение было новым, незнакомым, но действенным.

— Да, носил, — кивнул. — Работа комсомольского секретаря. Но последний раз был больше недели назад, ещё до её исчезновения. Так что вряд ли могу чем-то помочь.

— А они не разговаривали с тобой? — Лара выглядела разочарованной.

— Нет, — встал и начал складывать документы в папку. — Наверное, решили, что от меня мало толку.

— Да уж, — однокурсница хмыкнула, и на мгновение в её речи прорезались прежние насмешливые нотки. — Вряд ли ты мог ей чем-то запомниться.

Когда-то такие слова заставили бы его сжаться, опустить взор, почувствовать себя ничтожеством. Теперь они скользнули, не задев. Он застегнул папку.

— Мне пора, — бросил. — Нужно отнести отчёт в райком.

— В райком? — Лара распахнула глаза. — Не боишься? Там же сейчас все эти из органов.

— А чего мне бояться? — безразлично мотнул головой, направляясь к выходу. — Я делаю свою работу.

Вышел из комнаты, бережно прикрыв за собой створку. В коридоре всё так же кучковались студенты, обсуждая новости. Максим шёл мимо них, впервые в жизни не сутулясь и не опуская взгляда. Обгоревшие кости в кабине, которые невозможно опознать без экспертизы. Водитель, который мог бы указать на Марию, мёртв. А в погребе дачи — живая и невредимая Мария Шлацкая, о местонахождении которой никто, кроме него, не догадывается. Что-то изменилось окончательно — не мысль, не решение, а положение тела, расправленные плечи, другой шаг.

Выйдя из корпуса, Максим вдохнул морозный воздух и двинулся к автобусной остановке.

Здание райкома встретило промозглым холодом и незнакомой тишиной. Ступени крыльца, по которым он поднимался десятки раз с трепетом и страхом, сегодня казались стёртыми плитами, и только. В кармане пальто лежала пачка «Явы», купленная по дороге, — первые в жизни он приобрёл сигареты не ради позы, а потому что захотелось почувствовать горечь дыма. Не закурил — просто сжал пачку пальцами.

Вахтёрша в синем форменном платье безучастно кивнула, даже не попросив показать билет. Ещё недавно он побаивался её цепкого взора, её права не пустить в учреждение. Сегодня она была просто усталой немолодой женщиной в холодном вестибюле.

Гардероб пустовал — несколько пальто на крючках с номерками. Старик-гардеробщик дремал на стуле, привалившись к стене.

Максим потянул за бронзовую ручку массивной створки, обитой коричневым дерматином, и на него пахнуло привычной смесью казённой бумаги, полироля, сигаретного дыма и чего-то ещё, чему не мог подобрать названия.

Коридор с линолеумом песочного цвета, протёртым до дыр на пути к кабинетам начальства, был нехарактерно пуст. В другие дни здесь сновали женщины с папками, толпились посетители, за приоткрытыми створками дверей стучали пишущие машинки. Сейчас шаги гулко разносились в безлюдном пространстве.

Из-за закрытых дверей доносились приглушённые голоса. «завтра на Ваганьково» — долетело из планового отдела. «венок от всего коллектива, как положено» — послышалось из помещения в конце коридора.

Когда он проходил мимо актового зала, дверь распахнулась, и навстречу вышли две женщины — одна постарше, в строгом сером костюме, другая помоложе, в синем платье с белым воротничком. Обе разговаривали вполголоса, но при виде Максима замолчали. Старшая окинула его оценивающим взглядом, молча склонила голову и прошла мимо, увлекая за собой младшую. Каблуки звонко стучали по линолеуму, пока обе не скрылись за углом.

Максим продолжил путь. Прежде перед визитом в комитет он мысленно репетировал каждое слово, представлял, как будет отвечать на вопросы, как будет держать папку — не слишком крепко, чтобы не помять, но и не слишком слабо, чтобы не уронить. Теперь всё это казалось ненужной суетой. Шёл, не задумываясь о том, как выглядит со стороны.

Указатель «Приёмная секретаря РК ВЛКСМ» — чёрные буквы на белой табличке, без изысков. Дверь, в другие дни плотно закрытая, была приоткрыта. Из щели лился яркий электрический свет. Толкнул — и вошёл.

Приёмная оказалась безлюдной. Рабочее место секретарши, в другое время заваленное документами, газетами и календарями, выглядело нехарактерно опрятным — личные вещи убраны, оставлен необходимый минимум. Только старая пишущая машинка «Москва» напоминала о том, что здесь кто-то работал. В углу находился тёмно-зелёный сейф с круглой ручкой кодового замка.

Проход в рабочий кабинет Шлацкой тоже был нараспашку. Когда-то Максим допускался сюда на короткое время, с опущенной головой и заранее заготовленными фразами. Теперь подошёл и заглянул внутрь.

Кабинет выглядел почти таким же, как он его помнил. Массивный стол, кожаное кресло, тяжёлые шторы на окнах, портрет Ленина на стене. Но поверхность стола была пуста — несколько папок с грифом «Для служебного пользования», степлер, стакан с карандашами. Ни фотографии, ни записной книжки, ни календаря с пометками, которые она делала. Аромат её духов, всегда заполнявший помещение, выветрился — пахло полиролем и сыростью.

Выйдя из приёмной, Максим зашагал дальше по коридору — к вестибюлю третьего этажа, соединявшему два крыла.

Свернув за угол, остановился. На стене вестибюля, где прежде висел плакат «Решения XXVI съезда КПСС — в жизнь!», теперь находилась фотография Марии Шлацкой в чёрной траурной рамке.

Снимок был официальный — из тех, что делают для личных дел и партийных билетов. Строгое лицо с правильными чертами, прямой взгляд, намёк на улыбку, скорее обозначенную, чем настоящую. Волосы уложены в классическую причёску — ни одной выбившейся пряди. На лацкане пиджака — комсомольский значок, блестящий даже на чёрно-белом изображении.

В этом образе не было ничего от той Марии, которую знал Максим — растрёпанной, с опухшей от слёз физиономией, кричащей проклятия из подвала. Здесь она была такой, какой хотела, чтобы её видели — с приподнятым подбородком, со взором, не терпящим возражений.

Под фотографией находилась маленькая ваза с увядшими гвоздиками. Лепестки побурели и опали на подставку. Никто не позаботился заменить цветы свежими.

Максим смотрел на снимок. Она выглядела живой на этой карточке. А настоящая Мария Шлацкая сидела сейчас в погребе бабушкиной дачи, завёрнутая в старое одеяло, с ненавистью глядя на люк, за которым скрывалась свобода.

— Трагедия, правда? — раздался голос за спиной.

Обернулся. Перед ним стоял человек в сером костюме — один из тех сотрудников, которых он встречал в коридорах, но чьего имени не знал.

— Да, ужасно, — ответил Максим.

— Грузовик разбился, — собеседник покачал головой, становясь рядом и глядя на фотографию. — Съехал с эстакады, перевернулся и загорелся. Говорят, температура была такая, что металл плавился. Тела — до неузнаваемости.

Максим кивнул, не сводя взгляда с карточки.

— Экспертиза ещё не закончена, но все понимают, что это она, — продолжил собеседник. — Её водитель показал, что высадил её на шоссе у поворота на посёлок — она сама попросила. А потом вернулся — посмотреть, куда поедет. Переживал за неё. Видел, как она села в этот ЗИЛ. Совпадений не бывает, верно?

— Верно, — отозвался Максим.

— Такая молодая, перспективная — собеседник вздохнул. — Говорят, её в Моссовет планировали выдвигать. А теперь — поиски прекращают. Искать нечего.

Помолчал, затем спросил:

— А вы, собственно, по какому вопросу? Приёма сегодня нет.

— Отчёт, — Максим крепче сжал папку. — Библиотечный техникум. Секретарь организации.

— А, понятно, — мужчина качнул головой. — Плановые документы теперь Нине Васильевне несите, в двадцать второй. Она временно замещает — не договорил, только кивнул на рамку.

— Спасибо, — произнёс Максим и направился к лестнице.

Мария Шлацкая была официально мертва. Её больше никто не искал. И только он один знал правду.

Спускаясь на второй этаж, думал о том, что ещё несколько дней назад был никем — тихим, запуганным мальчишкой, которого не замечали даже однокурсницы. А сегодня в его руках была судьба женщины, чей портрет висел в вестибюле в траурном обрамлении.

Нина Васильевна оказалась сухонькой старушкой с тщательно уложенной причёской и внимательным взглядом. Она приняла папку, записала его в журнале учёта и поблагодарила за своевременную сдачу документов. Голос её звучал ровно, деловито, без той нотки превосходства, которая всегда слышалась в речи Шлацкой.

— В следующий раз, молодой человек, проверяйте нумерацию страниц, — сказала, перелистывая отчёт. — Здесь в середине сбой. После семнадцатой идёт девятнадцатая.

— Обязательно, — ответил Максим. — Спасибо, что обратили внимание.

Выйдя из здания, достал из кармана пачку «Явы» и закурил — неумело, закашлявшись от первой затяжки, но с удовлетворением. Горечь табака на языке казалась уместной.

На ступенях парадного входа остановился, обвёл взглядом заснеженную площадь перед комитетом, памятник Ленину с вытянутой рукой, троллейбус, медленно ползущий вдоль обледеневшей дороги. Всё выглядело таким же, как всегда. Но с траурной фотографией в вестибюле что-то сдвинулось необратимо.

Он выбросил недокуренную сигарету и зашагал к автобусной остановке.

Электричка постукивала на стыках рельсов, покачиваясь из стороны в сторону. Максим сидел у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Дыхание оседало на нём лёгкой пеленой, сквозь которую заснеженные поля казались размытыми, нереальными. Впервые за последние дни напряжение, сводившее плечи, начало отпускать.

Вагон был полупустым. Напротив дремала немолодая женщина в потрёпанном пальто, с авоськой на коленях. В дальнем конце двое мужчин негромко обсуждали цены на водку. Молодая мать укачивала заплаканного ребёнка, что-то шепча ему на ухо.

Сумерки за окном сгущались быстро, по-зимнему. Свет фонарей вдоль железнодорожного полотна пробивался сквозь начинающийся снегопад жёлтыми размытыми пятнами.

Максим прикрыл глаза. Каково это — видеть человека мёртвым, зная, что он жив? Официальный снимок в траурной рамке — строгий взгляд, безупречная причёска, едва заметная улыбка — не имел ничего общего с женщиной в подвале. Обществу предъявили смерть, и оно приняло её как факт, возложив у фотографии увядшие гвоздики.

Никто не станет искать живую женщину, когда на столе судмедэкспертов лежат обгоревшие останки с места аварии. Ни один следователь не усомнится в показаниях шофёра, видевшего, как его начальница садится в грузовик. Ни одна проверка не придёт на дачу, не заглянет в погреб, где бабушка когда-то хранила варенье из яблок, а теперь сидит пленница — женщина, которую оплакивает весь комитет комсомола района.

Электричка сбавила ход перед небольшой станцией. За окном проплыла будка стрелочника, покосившийся забор, выцветший плакат «Экономика должна быть экономной» и платформа с одиноким фонарём. Несколько человек ждали на перроне, переминаясь с ноги на ногу от холода.