Ладья на черном поле

Он взял форменную рубашку. Ткань была плотной, чуть колючей. Застегнул пуговицы. Надел китель. Тот сел идеально — узкий в талии, подчёркивал плечи. Брюки с лампасами. Сапоги — чёрная кожа, высокое голенище. Он затянул ремень, надел фуражку.

И только потом позволил себе посмотреть в зеркало.

Из зеркала на него смотрел гауптштурмфюрер СС.

Это было другое лицо. Не Майкла Адамса. Не Михаила Авдеева. Макса фон Адлера — фольксдойче, нациста, офицера службы безопасности. Чёрная форма меняла всё: осанку, выражение глаз, даже, казалось, само дыхание. Мундир сидел как вторая кожа. Слишком хорошо сидел.

Майкл почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

Он знал эту форму. Знал, что она означает. В Лондоне он видел фотографии — штурмовики в коричневых рубашках, эсэсовцы в чёрном. Тогда это казалось далёким, почти нереальным. Теперь эта форма была на нём. И он должен был носить её так, будто гордится ею.

— Ну, что там? — раздался голос унтер-офицера из-за двери. — Уснули?

— Иду.

Майкл вышел из примерочной. Унтер-офицер окинул его профессиональным взглядом, обошёл вокруг, поправил складку на плече.

— Хорошо, — проворчал он. — Сидит как надо. Сразу видно — офицер, не штатская крыса. Распишитесь здесь.

Майкл поставил подпись — «М. фон Адлер», твёрдым, чётким почерком. Почерк он тоже тренировал: никаких завитушек, никакой русской кириллической округлости. Немецкая ясность.

— Оружие получать будете?

— Позже. Сначала — инструктаж.

— Дело ваше. — Унтер-офицер пожал плечами. — Следующий!

Дежурный офицер, проводивший инструктаж, оказался молодым оберштурмфюрером с фамилией Краузе и лицом человека, который никогда в жизни не задавал лишних вопросов. Он говорил рублеными фразами, как будто зачитывал параграфы устава:

— Рабочий день начинается в восемь ноль-ноль. Окончание — по распоряжению начальника отдела. Опоздания не допускаются. Форма одежды — повседневная чёрная, в полевых условиях — серая. Обращение к старшим по званию — строго по уставу. Партийное приветствие обязательно при входе в кабинет начальника, при встрече с офицерами в звании штандартенфюрера и выше, а также на официальных мероприятиях.

— Ясно, — ответил Майкл.

— Политические занятия — два раза в неделю. Понедельник и четверг, с семнадцати до девятнадцати. Тема текущего месяца: «Расовая теория и её практическое применение». Посещение обязательно.

— Разумеется.

Краузе протянул ему стопку бумаг.

— Здесь — внутренние инструкции, схема здания, список телефонов отделов. Ознакомьтесь. Вопросы?

Вопросов у Майкла была масса, но задавать их он не собирался. По крайней мере, не сейчас. Он покачал головой.

— Тогда свободны. Завтра в восемь — совещание у штандартенфюрера Шелленберга.

Майкл вышел из кабинета. В коридоре он столкнулся с тем самым эсэсовцем, которого видел утром у окна. Теперь, при свете дня, он разглядел его нашивки: оберштурмфюрер. Лицо — широкое, с тяжёлой челюстью и маленькими, близко посаженными глазами. На левой щеке — шрам от шрапнели или дуэли. Взгляд — оценивающий, неприязненный.

— Вы, должно быть, новенький, — произнёс тот. — Фон Адлер?

— Так точно. Гауптштурмфюрер фон Адлер.

— Оберштурмфюрер Хольц. — Он не протянул руки. — Ваш непосредственный начальник. Наслышан.

— Надеюсь, только хорошее.

Хольц хмыкнул.

— Я не верю в хорошее, пока не проверю сам. — Он обошёл Майкла, разглядывая его форму с тем же выражением, с каким смотрят на лошадь перед покупкой. — Фольксдойче из Прибалтики. Русская мать. Говорят, вы хорошо говорите по-русски.

— Да.

— Это подозрительно.

Майкл выдержал паузу.

— Я бы сказал, это полезно, оберштурмфюрер. Врага нужно знать изнутри.

— Врага нужно уничтожать, — отрезал Хольц. — А не понимать. Понимание — первый шаг к сочувствию. А сочувствие — это слабость.

Он стоял слишком близко — на границе личного пространства. Так делают люди, которые привыкли подавлять. Майкл не отступил.

— Я не сочувствую большевикам, — сказал он ровно. — Я видел, что они сделали с моей семьёй.

— Это мы проверим. — Хольц наконец отвёл взгляд. — Завтра. Жду вас в своём кабинете после совещания. Будет разговор.

Он развернулся и пошёл по коридору, не прощаясь. Сапоги его гулко стучали по каменному полу.

Майкл проводил его взглядом. Хольц был опасен. Не умом — умом он явно не блистал. Опасен он был чутьём, тем самым животным чутьём, которое есть у бывших штурмовиков, прошедших уличные бои и пивные драки. Такие люди чуют фальшь не головой, а нутром. И если Хольц что-то учует — он не станет собирать доказательства. Он просто ударит.

Ладно. Это проблема завтрашнего дня.

Остаток дня Майкл провёл в своём новом кабинете — маленькой комнате на третьем этаже с видом во внутренний двор. Стол, два стула, шкаф для бумаг, телефон. На стене — портрет Гитлера. Окно выходило на глухую стену соседнего здания, но это было даже хорошо: меньше отвлекаешься.

Он разложил бумаги, изучил схему здания, запомнил расположение кабинетов. Отдел контрразведки занимал восточное крыло. Экономический отдел, куда должен был попасть Айзек, находился этажом ниже. Связь с «Аненербе» шла через специальную канцелярию на втором этаже — туда Майклу пока доступа не было.

В шесть часов вечера он вышел из управления. Уже стемнело. На Принц-Альбрехт-штрассе горели фонари, их свет отражался в мокрой брусчатке. Прохожих было мало — только патруль СС прошёл мимо, чеканя шаг.

Майкл не сразу пошёл к пансиону. Он сделал крюк — сначала по Вильгельмштрассе, потом свернул в переулок, проверился. Хвоста не было. Тогда он зашёл в телефонную будку на углу, набрал номер.

Три гу

— Алло? — голос Айзека.

— Это я. Всё прошло нормально. Завтра начинаю.

— У меня тоже. Мюллер — та ещё крыса. Всё выспрашивал про Данциг, про банк, в котором я якобы работал. Но документы выдержали.

— Хорошо. Встретимся в пансионе. Не раньше восьми.

— Понял. И, Майкл…

— Да?

— Поздравляю с первым днём в аду.

Майкл повесил трубку, не ответив.

Он стоял в будке ещё с минуту, глядя сквозь запотевшее стекло на огни вечернего Берлина. Город жил своей жизнью: где-то играла музыка, где-то смеялись люди, где-то маршировали колонны. Всё смешалось: праздник и угроза, жизнь и смерть. Он носил форму тех, кто нёс смерть. И он должен был выглядеть так, будто это — его праздник.

В будке пахло дешёвым табаком и карболкой. Майкл достал сигарету, закурил. Рука не дрожала. Это была хорошая новость. Плохая новость заключалась в том, что внутри у него всё дрожало — но этого никто не видел. А значит, этого не существовало.

Он бросил окурок в урну и вышел из будки.

Пора было возвращаться.

Они встретились в пансионе, как договаривались, в начале девятого.

Фрау Шмидт уже накрыла ужин — жидкий суп, варёный картофель, сосиски. В столовой пахло капустой и воском. За соседним столом сидел ещё один постоялец — пожилой коммерсант из Гамбурга, который ел молча, уткнувшись в газету «Фёлькишер Беобахтер». Передовица кричала заголовком: «Фюрер требует возврата колоний».

Майкл и Айзек переглянулись через стол. За ужином они обменялись только бытовыми фразами — стены пансиона были тонкими, а фрау Шмидт — любопытной. Когда она вышла на кухню, Айзек наклонился к Майклу и прошептал:

— После ужина. Прогуляемся.

Майкл кивнул.

В девять они вышли на улицу. Мороз усилился, ветер гнал по мостовой сухие листья. Они шли медленно, закутавшись в пальто, двое ничем не примечательных мужчин среди вечерней толпы.

— Рассказывай, — сказал Айзек. — Подробно.

Майкл рассказал. Про Шелленберга, про его вопрос о порядке и справедливости, про испытательный срок, про поездку в Вевельсбург. Про Хольца — особенно подробно.

Айзек слушал, не перебивая. Когда Майкл закончил, он долго молчал, пиная носком ботинка камешек.

— Значит, Вевельсбург, — произнёс он наконец. — Уже через неделю. Это быстрее, чем мы рассчитывали.

— Слишком быстро, — согласился Майкл. — Это может быть ловушка.

— Или удача. Ты же сам говорил: нам нужно попасть внутрь «Аненербе». Вот оно, приглашение. Считай, что тебя позвали на экскурсию.

— В клетку к тиграм тоже зовут на экскурсию.

Они свернули на Фридрихштрассе. Здесь было оживлённее: горели витрины магазинов, у входа в кинотеатр толпились люди, из дверей пивной доносился смех и звон кружек. Нормальная жизнь. Но за каждым углом стояли штурмовики с повязками, и смех обрывался, стоило им войти.

— Хольц — это проблема, — сказал Айзек. — Что ты о нём думаешь?

— Думаю, что он будет копать. Не потому что подозревает конкретно меня. Он всех подозревает. Это его природа. Старая гвардия, «пивной путч», уличные бои. Он ненавидит «аристократов» из СД, таких, как Шелленберг. А я — фольксдойче с дворянской матерью. Для него я — дважды враг.

— Значит, нужно, чтобы он ничего не нашёл.

— Он ничего не найдёт, — сказал Майкл. — Но он может что-нибудь придумать.

Айзек кивнул. Он знал, как работает система. Если Хольц захочет убрать Майкла, доказательства не понадобятся — достаточно будет доноса. А донос в Третьем Рейхе был валютой более ходовой, чем рейхсмарка.

— Ладно, — сказал Айзек. — Оставим Хольца. У меня тоже новости.

Он остановился, достал из внутреннего кармана сложенный листок бумаги.

— Я сегодня просматривал ведомости поставок за прошлый месяц. Экономический отдел снабжает «Аненербе» по отдельной статье. И знаешь, что интересно?

— Что?

— Среди прочего они заказали четыре прецизионных станка из Швейцарии. Фирма «Дюбуа и сыновья». Это маленькая контора, но с очень хорошей репутацией. Они делают оборудование для часовой промышленности. А знаешь, что ещё можно делать на станках для часовой промышленности?

Майкл остановился. Ответ был очевиден.

— Шифровальные машины.

— Именно. — Айзек сложил листок и убрал обратно. — И это не просто станки. Это оборудование для изготовления роторов. Тех самых, что используются в «Энигме». Наша разведка уже сталкивалась с «Энигмой». Польские коллеги расшифровали раннюю версию. Но если они делают новую, более сложную…

— То через год-два вермахт получит систему связи, которую мы не сможем взломать.

— Вот именно.

Они снова двинулись вперёд. Молчание было долгим. Оба понимали, что это значит. Речь шла не о ритуалах, не о раскопках, не об оккультных фантазиях Гиммлера. Речь шла о войне. О настоящей, большой войне, которая начнётся не завтра, не через месяц, но начнётся обязательно. И тот, кто контролирует связь, контролирует победу.

— В Вевельсбурге, — сказал Майкл, — мне нужно будет найти документацию. Не по станкам — станки в Швейцарии. Мне нужны чертежи. Спецификации. Что-то, что можно передать в Лондон.

— Или сфотографировать. У тебя есть «Минокс»?

— Нет. Слишком рискованно везти с собой. Если найдут при досмотре — конец. Мне нужно будет найти что-то на месте. Или запомнить.

— Запомнить чертежи?

— Я тренировался, — сказал Майкл. — У Форсайта была система. Мнемонические карты, ассоциативные цепочки. Это сложно, но возможно.

Айзек покачал головой.

— Иногда мне кажется, что ты не совсем человек, Майкл. Слишком много всего в твоей голове.

— Я просто хорошо учусь.

— Нет. — Айзек остановился, заставив Майкла обернуться. — Ты не учишься. Ты выживаешь. И делаешь это лучше всех, кого я знаю. Но помни: даже у тебя есть предел.

Майкл не ответил.

Они дошли до конца Фридрихштрассе. Перед ними, за железнодорожным мостом, темнел Анхальтский вокзал — тот самый, куда они прибыли только вчера. Казалось, с тех пор прошла неделя.

— Завтра у нас явка, — сказал Майкл. — Кофейня «Моцарт», у восточного входа в Тиргартен. Там нас будет ждать связной.

— Кто?

— Не знаю. Сэр Бэзил сказал: «Вы узнаете её по красному шарфу».

— Её? — Айзек приподнял бровь. — Женщина?

— Видимо.

— Прекрасно. — Айзек усмехнулся. — Женщина с красным шарфом в центре Берлина. Совершенно незаметно. Сэр Бэзил определённо романтик.

Майкл не разделял его веселья. Он знал, что женщина-связной — это двойной риск. Во-первых, женщину легче заподозрить: гестапо считало, что прекрасный пол слишком эмоционален для подпольной работы, и потому присматривалось к женщинам особенно внимательно. Во-вторых… во-вторых, Майкл не любил втягивать женщин в такие дела. Это было его слабостью, он знал. Но ничего не мог с собой поделать.

Они повернули обратно. Разговор перешёл на бытовые мелочи — расписание дежурств, расположение кабинетов, имена коллег. Айзек рассказал о Генрихе Мюллере, своём начальнике: тот оказался ещё опаснее, чем они думали. Дотошный, подозрительный, с феноменальной памятью на цифры. «Он помнит каждую сумму, которая проходит через отдел», — сказал Айзек. — «С точностью до пфеннига. Если я ошибусь хоть раз — он запомнит».

— Не ошибайся, — сказал Майкл.

— Я и не ошибаюсь. Я для того и учился в Оксфорде.

Они дошли до пансиона. Свет в окнах ещё горел. У дверей, прощаясь, Айзек вдруг задержал Майкла за рукав.

— Майкл… Миша. — Он редко называл его настоящим именем, и это всегда означало: разговор пойдёт серьёзный. — Ты понимаешь, что мы ввязались в такое, откуда нет выхода?

— Понимаю.

— И ты готов?

Майкл посмотрел на него. В тусклом свете уличного фонаря лицо Айзека казалось осунувшимся, старше своих лет. У него была семья в Варшаве. Ему было что терять.

— Я готов, — сказал Майкл. — А ты?

Айзек помолчал.

— У меня нет выбора, — ответил он наконец. — Понимаешь? Выбора нет. Я не могу сидеть в Лондоне, читать газеты и делать вид, что это происходит не с моим народом. Лучше умереть здесь, чем смотреть со стороны.

— Ты не умрёшь, — сказал Майкл. — Мы выживем.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Они разошлись по комнатам.

Следующее утро выдалось таким же ясным и морозным.

В восемь часов Майкл уже сидел в кабинете Шелленберга вместе с другими офицерами. Совещание было коротким: обсуждали график дежурств, сводку о деятельности коммунистического подполья в Руре, планы предстоящих арестов. Майкл сидел в углу, слушал, запоминал лица. Хольц дважды бросал на него взгляд — быстрый, как удар хлыста.

После совещания Майкл отправился в свой кабинет, но по дороге его перехватил Шелленберг.

— Фон Адлер, на минуту.

Они отошли к окну.

— Я вчера навёл справки о вашей семье, — сказал Шелленберг. — Всё подтвердилось. Ваш отец действительно держал аптеку в Риге. Мы даже нашли человека, который помнит его. Некто Бауэр, фармацевт. Он сейчас живёт в Кёнигсберге.

Майкл почувствовал, как внутри у него всё похолодело. Этого человека в легенде не было. Айзек не упоминал никакого Бауэра. Это могло быть правдой — или проверкой.

— Я не помню такого имени, — сказал он спокойно. — Но я был мал, когда мы покинули Ригу.

— Разумеется. — Шелленберг кивнул. — В любом случае, я рад, что ваша биография подтверждается. Знаете, сейчас многие пытаются проникнуть в партию с фальшивыми документами. Враги повсюду.

— Понимаю, штандартенфюрер.

— Хорошего дня, фон Адлер.

Он ушёл, а Майкл ещё с минуту стоял у окна, глядя на заснеженный двор. Сердце колотилось где-то в горле. Бауэр. Нужно будет сказать Айзеку. Если это проверка — они должны быть готовы. Если это реальный человек — тем более.

Но сейчас его ждала кофейня «Моцарт». И женщина с красным шарфом.

Кофейня находилась в десяти минутах ходьбы от Бранденбургских ворот, на тихой улочке, уходящей в сторону Тиргартена. Это было старое заведение с тёмными дубовыми панелями, медными светильниками и запахом свежемолотого кофе. В углу тихо играло радио — передавали Вагнера.

Майкл вошёл ровно в полдень. За столиками сидели несколько человек: пожилая пара, офицер вермахта с газетой, какой-то студент с тетрадями. Женщины с красным шарфом не было.

Он сел за столик у окна, заказал кофе, раскрыл «Фёлькишер Беобахтер». Ждал.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Майкл начинал нервничать. В этом городе опоздание могло означать что угодно — от обычной задержки до ареста и провала всей сети.

Он уже собирался уходить, когда дверь открылась.

Вошла женщина.

Высокая, стройная, в сером пальто с меховым воротником. Лицо — тонкое, с правильными чертами, какие печатали на пропагандистских плакатах «Истинной немецкой женщины». Идеальная нордическая красота. Но глаза — серые, внимательные — были не плакатные. Они были живые. Опасные. Умные.

И на шее у неё был красный шарф.

Она обвела зал взглядом, задержалась на Майкле. Подошла.

— Здесь свободно?

— Да, пожалуйста. — Майкл отложил газету. — Фройляйн…?

— Штайн. Анна Штайн. — Она села, положила сумочку на колени, поправила шарф. — А вы, полагаю, герр фон Адлер?

— Он самый.

Между ними повисла пауза — короткая, но насыщенная. Они разглядывали друг друга, как два боксёра перед боем: оценивали, прикидывали, искали слабые места.

— Я закажу кофе, — сказала Анна. — А потом мы поговорим. Но сначала… — Она огляделась, убедилась, что на них никто не смотрит, и наклонилась чуть вперёд. — Сначала скажите мне пароль.

— В Лондоне дождь, — произнёс Майкл.

— А в Берлине — снег, — закончила она.

И впервые за время их встречи улыбнулась. Улыбка была короткой, как вспышка, но она меняла лицо. Делала его человечным.

— Хорошо, — сказала Анна. — Теперь мы можем говорить.

Они говорили недолго — нельзя было привлекать внимание. Анна излагала быстро, чётко, без эмоций. Она работала в отделе архитектурного планирования Рейхсканцелярии, имела доступ к сметам и планам застройки. «Аненербе» проходило по её ведомству — Гиммлер затеял реконструкцию Вевельсбурга, превращая его в «идеологический центр СС». Архитектурный отдел занимался чертежами.

— У вас есть доступ к планам замка? — спросил Майкл.

— Частично. Подвалы и новые пристройки засекречены. Но я знаю, где они хранятся. И знаю, кто отвечает за их сохранность.

— Кто?

— Оберштурмфюрер Дитер Хольц.

У Майкла дёрнулась жилка на щеке.

— Хольц, — повторил он. — Мой новый начальник.

— Я знаю. — Анна помешала кофе. — Именно поэтому меня и прислали. Вы не должны контактировать с Хольцем напрямую по вопросам «Аненербе». Он слишком подозрителен. Всю информацию о нём и его связях вы будете получать через меня.

— Это опасно. Для вас.

— Мне не привыкать. — Она посмотрела ему в глаза. — Мой отец был членом СДПГ. Социал-демократом. В тридцать четвёртом, после «Ночи длинных ножей», его арестовали и расстреляли без суда. Я знаю, чем рискую.

Майкл выдержал её взгляд.

— Соболезную, — сказал он. — Я потерял отца тоже.

— Я знаю. Я читала ваше дело. — Анна чуть заметно усмехнулась. — Точнее, дело фон Адлера. Очень убедительно.

— Спасибо. Айзек старался.

— Айзек?

— Мой коллега. Унтерштурмфюрер Мейер. Он в экономическом отделе.

— Я с ним свяжусь отдельно, — кивнула Анна. — А теперь — к делу. Через неделю вы едете в Вевельсбург. Я буду там же. Меня командируют для составления сметы на новые строительные работы. Там я передам вам план замка и список интересующих нас помещений. Ваша задача — проникнуть в архив и найти документацию по «Проекту Туман».

— «Туман»?

— Это кодовое название. Я не знаю, что оно означает. Знаю только, что на этот проект уходят огромные средства и что им занимается лично рейхсфюрер Гиммлер.

Майкл кивнул.

— В Вевельсбурге я буду не один. Хольц тоже едет.

— Знаю. Поэтому будьте осторожны. Хольц — не просто охранник. Он — палач. Он убивал людей ещё в двадцать третьем, во время уличных боёв. У него чутьё на чужаков.

— Мне уже говорили.

Анна допила кофе и поднялась.

— Мне пора. Если что-то срочное — в архитектурном отделе есть телефон. Попросите фройляйн Штайн. Я работаю на третьем этаже. Но звоните только в крайнем случае.

— Понимаю.

Она надела перчатки, поправила шарф.

— До встречи в Вевельсбурге, герр фон Адлер.

— До встречи, фройляйн Штайн.

Она ушла. Дверь закрылась, звякнул колокольчик. Майкл остался один за столиком с остывшим кофе и газетой.

Он смотрел в окно. Анна переходила улицу — прямая спина, чёткий шаг, красный шарф развевается на ветру. Идеальная немецкая женщина. Идеальный враг Рейха. Интересно, подумал он, сколько ещё таких ходит по Берлину? Сколько людей под маской верности прячут ненависть? Скольких он сможет найти, прежде чем найдут его?

Майкл оставил на столе монеты, поднялся и вышел.

Снег снова пошёл. Крупные хлопья кружились в воздухе, оседали на чёрную форму, на фуражку, на мостовую. Берлин становился белым — как будто пытался скрыть свою черноту под снежным саваном.

Майкл пошёл обратно к управлению. На углу он остановился, пропуская колонну гитлерюгенда. Мальчишки шагали с барабанами, выкрикивая лозунги. Он посторонился, уступая им дорогу. Рука сама собой взметнулась в приветствии.

— Хайль Гитлер, — произнёс он вместе с толпой.

Слова были как пепел на языке.

Глава 2. Чёрный орден

Выехали затемно.

Берлин ещё спал, укрытый предрассветной синевой, когда чёрный «Хорьх» с эсэсовскими номерами выехал с Принц-Альбрехт-штрассе и покатил на запад. За рулём сидел молодой шарфюрер по фамилии Вайс — молчаливый, исполнительный, из тех, кто не задаёт вопросов и не заводит разговоров. Майкл сидел на заднем сиденье, рядом с Хольцем. Третий пассажир, гауптштурмфюрер Крамер из отдела кадров, разместился впереди и почти сразу заснул, привалившись головой к стеклу.