Тень Великого Древа

– Ну же, давайте, погонитесь за мной…

Ответный крик донесся из-за вала. Шаваны разразились гиканьем и припустили вниз по спуску. Влетели в Ройдану, вспоров речную воду конскими грудями. С топотом выскочили на этот берег. Лидские Волки бежали на околицы деревни, пряча раненых от врагов. Шаваны изредка, мимоходом постреливали им в спины. Степняков уже не занимали раненые. Вдалеке маячил главный приз – герцогское знамя.

– Рано, – приговаривал Эрвин. – Нужен Ондей…

Целая сотня шаванов уже пересекла реку, вторая съезжала по спуску. Ройдана бурлила от людей и лошадей. Густая толпа, сплошные цели. Ударить бы по ним сейчас, на переправе! За вдох – дюжина трупов!

– Нужен Ондей… Ждем… Нужен… Тьма меня сожри!

Холодный пот прошиб Эрвина. А как узнать Ондея?! Он же не носит ни флага, ни вымпела! И не покажет Перст, пока мы не начнем стрелять. Как найти его?! Может, он был первым в колонне! Может, уже проехал село!..

Джемис наклонился к уху Орудия и шепнул:

– Если видишь ганту Ондея, убей его.

Орудие произвело выстрел. Тот всадник выезжал на берег в окружении других шаванов. Эрвин успел заметить, как он уродлив: кривая морда, щербатый оскал, желтые зубы… Голова разлетелась облаком крови и костей.

И Эрвин скомандовал – распрямляясь, разряжаясь, как взведенная тетива:

– Обри, сигнал к атаке! Бей их! Ради Агаты, бей всех подряд!

* * *

– Идем, любимый, – сказала альтесса.

– Идем, – согласился Эрвин.

Рука об руку они двинулись через поле боя.

Сразу же, у дверей избы, наткнулись на груду тел. Перед окном имелась такая же, и в огороде, и на улице. Перед окном – больше всего. Шаваны Ондея не разбежались после гибели ганты, Орудие не устрашило их. Они решили, что кто-то из ханида вир канна по доброй воле переметнулся к волкам. Полные ярости, кинулись в бой, чтобы покарать предателя. Обслуга Орудия и телохранители герцога, и даже сам Эрвин обнажили мечи и бились изо всех сил, прикрывая спину Джемиса. Помогла теснота избы: шаваны не могли ворваться всею массой. Узкая дверь, узкое окно. Враги невольно сгрудились в толпу… так и лежали теперь, изломанные плетью, изрубленные северными мечами. Герцог и альтесса поклонились им, выдержав минуту молчания. То были враги, однако храбрые воины.

– Тирья тон тирья.

Двинулись дальше по деревне. Тела были разбросаны тут и там, вперемешку шаваны и кайры, мертвецы и раненые. Бродили кони без седоков. Множество коней – теперь уж точно в них не будет недостатка…

Лидские Волки взяли на себя роль санитаров. Уносили раненых в тень, делили на легких и тяжелых, оказывали первую помощь.

– Иронично, – отметила альтесса.

Да. Лучшие убийцы, мастера насилия и пыток внезапно превратились в лекарей. Одни и те же знания нужны, чтобы ломать и чинить человеческое тело.

Окраина деревни, обломки дозорных башен. Держа наготове Глас Зимы, Эрвин разыскал двух перстоносцев. Оба мертвы, оба без правых рук. Один изломан так, что, очевидно, погиб сразу при падении. Второй смог отползти на пару ярдов. Там его нашел кто-то из соплеменников и отрубил руку, чтобы завладеть Перстом. С этим трофеем ускакал из деревни. Должно быть, сейчас он поет от счастья и славит Духов-Странников: богатый, будущий герой!..

– Какова длина цепи? – спросил Эрвин. Альтесса пожала плечами.

Сколько еще шаванов поочередно убьют друг друга, завладевая мертвой рукой? Сколько раз бесполезный Перст поменяет хозяина?..

Чтобы не мешать работать санитарам, назад пошли окраиной деревни. Тут царила девственная тишь, ни один осколок бойни не долетел сюда. Несколько лошадей жевали траву, махали хвостами коровы, отгоняя оводов. Деловито жужжали пчелы. Да, у них же тут пасека. Кто-то когда-то делал мед… Когда-то давно – целых три дня назад.

– Вдохни поглубже, – предложила альтесса, гладя плечо Эрвина.

Они вышли на реку. Берега Ройданы превратились в погост. На этом берегу – шаваны и кайры, на том – одни северяне. На траве, на песке, в камышах, на отмелях… Санитары уже делают свое дело: поднимают и кладут в ряд, поднимают и кладут, поднимают и кладут… Их лица и жесты не дают ошибиться: здесь только мертвецы, никого живого.

– Милорд…

Эрвин обернулся к телохранителям, что следовали за ним. Но те молчали, а голос шел снизу, от воды. Воин с двумя стрелами в спине силился выползти на берег, цепляясь за траву.

– Милорд…

Эрвин ринулся к нему на помощь. Хоть кто-то выжил! Не смей теперь умереть!

Боец будто прочел его мысли:

– Стрелы – ерунда, застряли в доспехе. Нога только сломана… Мы победили, милорд?

Здесь, посреди кладбища, не сразу повернулся язык. Заставить чувства умолкнуть, сказать трезво и сухо – будто читаешь книгу по истории:

– Потери велики, но победа наша. Враг разбит наголову. Все перстоносцы мертвы.

– Слава Агате!

Обри понес раненого в лазарет, а Джемис и Эрвин перешли на другой берег. К ним приблизился санитар:

– Милорд, вам следует увидеть…

Уничтоженное Перстом тело нельзя было узнать. Уцелел клочок плаща с капитанскими нашивками и наруч на мертвой руке – с гербом дома Айсвинд. Эрвин склонился над покойником, осенил четырехкратной спиралью.

– Светлая Агата, раз ты не изволишь смотреть в нашу сторону, то изложу на словах. Твой внук, барон Курт Айсвинд, отдал жизнь, чтобы задержать врага. Его подвиг спас все наше войско. Уж будь добра, прими его в лучших покоях!

Эрвин прочел отходную молитву. Тревога сказала:

– Роте Айсвинда нужен новый командир.

Эрвин спросил:

– Какой еще роте?..

Оставив за спиной жуткий берег реки, они поднялись в укрепленный лагерь. Здесь царил неожиданный порядок: мертвые уже были сложены в ряд, раненые ухожены, кони собраны и привязаны. Капитан Шрам вышел навстречу Эрвину, и герцог похвалил его:

– Благодарю, что позаботились обо всем. Доложите о потерях.

Душа Эрвина сжалась в ожидании ответа. Но на сей раз Праматери улыбнулись:

– В моей роте только трое погибших и шестеро раненых, милорд. Подразделение боеспособно, моральный дух на высоте.

Шрам добавил после паузы:

– Вот только порядок навели не мы. Когда сюда поднялись, эти уже занимались ранеными.

Он указал на «этих». В тени вала сидели рядком все жители деревни: кузнец Бершан с детьми, знахарка с ученицей, дюжина пастухов, семья пчеловодов, группа чумазой мелюзги… Все, кого герцог пощадил нынешним утром.

– Почему они здесь? Разве не было возможности сбежать?..

Эрвин знал, что была. Когда бой перекатился из лагеря в деревню, на этом берегу не оставалось северян. Пленники вполне могли разбежаться.

Герцог подошел к кузнецу:

– Ты сказал Ондею, что у нас есть Перст?

Бершан опустил голову:

– Я сказал. Ондей не поверил. Гной-ганта не мог дать силу волкам.

– Дурачье. И он, и ты. Почему вы не сбежали? Снова ждете милосердия – после того, как выдали тайну?

Жена кузнеца ударила лбом в траву и быстро заговорила на степном наречье. Бершан перевел:

– Мы видели, как ты убил трех ханида вир канна. Нельзя убежать от такого, как ты. Если захочешь, легко догонишь нас. Твоя доброта – вот вся наша надежда.

– Где мне взять доброту?

С тяжелым вздохом герцог повернулся к Шраму.

– Капитан, есть еще пленные, кроме этих?

– Так точно, три дюжины всадников Ондея.

– Приведите и постройте.

Эрвин смотрел, как шаванов сгоняют в лагерь и ровняют в шеренгу. Альтесса обнимала его сзади, положив подбородок ему на плечо.

– Ощути разницу, любимый. Это ведь не Альмера.

После боя у реки Бэк пленные точно так же строились в линию. Но там были альмерские дворяне, внуки Праматерей, почти сородичи Эрвина. Здесь – дикари, что молятся быку и червю.

– Тогда тебе стоило быть милосердным.

Он согласился: тогда – стоило. Альмера горда и строптива; прояви лишнюю жестокость – и все герцогство поднимется против тебя. Здесь – наоборот. Эти варвары, словно псы, уважают жестокость, а доброту считают слабиной. Зарежь половину – вторая станет твоими рабами. Отпусти всех – и Степь узнает, как мягок герцог северян.

– Это сейчас кузнец молит о пощаде. Но попробуй пощадить – он же плюнет тебе в спину.

– Да, любимая, – снова согласился Эрвин. – Я знаю, что будет так.

Подошли ротные командиры.

– Поздравляю с победой, милорд, – сказал Хайдер Лид. Повертел двумя пальцами у виска, будто вкручивал винт: – Орудие отлично себя показало.

– Моя рота вернулась в деревню, – доложил Фитцджеральд, шмыгнув носом. – Надеюсь, милорд удовлетворен качеством нашего бегства.

– Вам повезло, кайр. Слава богам, что Ондей смотрел только на флаги. Если б заметил в деревне ваш командирский плащ, не ринулся бы в погоню, а сперва сжег бы все село. Снова нарушите приказ – сниму и плащ, и голову.

– Рад служить, милорд! – рявкнул Фитцджеральд, уверенный в правильности своих действий.

Подошел и Шрам:

– Милорд, пленные построены. Позвольте высказать просьбу: пощадите сыновей Бершана и заберите с собой. Нам пригодятся рабы, сведущие в кузнечном деле.

Хайдер Лид добавил:

– Я бы также взял женщин. Сами понимаете…

Эрвин качнул головой:

– Господа, позвольте напомнить: мы все еще отличаемся от дикарей.

Джемис Лиллидей сказал, поглаживая холку Стрельца:

– Милорд, нужно убить всех поголовно. Эти люди знают, что у нас Орудие. Некоторые даже видели его устройство. Никто не должен выжить.

– Благодарю за совет, кайр.

Рука об руку с альтессой Эрвин подошел к пленным шаванам. При взгляде на него жители деревни буквально затрепетали. Но всадники Ондея смотрели герцогу прямо в глаза, играя желваками от гнева. Старший из них процедил:

– Мы улетим с Ордой Странников в лучший мир! А за тобой придет Гной-ганта и скормит Червю. Волкам не будет спасения! Ваша кровь наполнит Ройдану!

Даже сам Эрвин не успел понять, как… Он не думал об этом, не принимал решения. Глас Зимы сам собою вылетел из ножен и метнулся зигзагом. Вверх-вниз, вверх-вниз. Молния Агаты полыхнула во всей красе.

Герцог стряхнул кровь с клинка и отступил назад. Разваливаясь на части, тело шавана рухнуло в траву.

– Я устал, – тихо сказал Эрвин, – очень устал слышать ваши угрозы. С того дня, как сделался герцогом, я предлагаю Степи только мир. Вы упорно считаете это моей слабостью.

Он пошел вдоль строя пленников, роняя слова:

– Наравне с вами я бился против Адриана. Когда Минерва просила разгромить вас – я отказал. Когда ганта Гроза попытался меня убить – я простил его. Две недели назад я пришел под стены Рей-Роя, чтобы предложить союз…

Один из шаванов ухмыльнулся – да так и застыл с перекошенной рожей. За один вдох Эрвин всадил клинок в грудь и выдернул обратно, и двинулся дальше, не глядя, как оседает наземь мертвое тело.

– Да, сожри вас тьма, я пришел в Рей-Рой с миром! Вы атаковали меня, даже не дав сказать. Но мы разбили вас и отняли Перст. Затем я пришел в эту деревню – и пощадил всех жителей, даже тех, кто узнал мою тайну. Вы снова напали…

Еще один пленник пошевелил челюстями. Глас Зимы только этого и ждал. Взлетел искрою и опустился, оставив борозду поперек горла.

– Зачем?.. – удивилась альтесса.

– Он хотел в меня плюнуть.

– А по-моему, просто сглотнул от страха.

– Значит, ему не повезло.

Эрвин шел дальше вдоль строя и говорил все громче, наполняя голос силой и злобой:

– Вы кидаетесь на меня, как чертовы дворовые псы! Гной-ганта – жестокий зверь, и вы лижете ему пятки. А я милосерден – значит, слаб? Вы уверены в этом?

Шаван дернулся – бежать или напасть, теперь не разберешь. Он захлебнулся стоном, когда клинок вонзился в его брюхо. Глядя в глаза умирающему, Эрвин провернул Глас Зимы:

– Как по-твоему, я слишком милосерден?

Тот затрясся в агонии, издал жуткий хрип. Эрвин выдернул клинок, позволив телу упасть.

– Коль вы собаки, мне придется лаять. Скажу на языке, понятном вам. Если снова полезете ко мне – я раздавлю вас, как червей. Если Гной-ганта вернется – раздавлю и его. Если с ним будет сорок тысяч всадников – я положу в пыль всех до единого!

Кузнец Бершан раскрыл рот – и Глас Зимы с радостным свистом метнулся в воздух. Полоса дымчатой стали вошла точно между зубов кузнеца, но не задела плоть. Острие меча остановилось во рту, почти касаясь языка.

– Ты желал что-то сказать? – осведомился Эрвин.

– Прости нас, – сказала жена кузнеца, сгибаясь до самой земли. – Гной-ганта принес беду. Ондей зря пошел за ним.

– Ондей пошел за ним потому, что Гной-ганта – зверь. Но волк – тоже зверь. Намного опасней червя.

Ориджин взмахнул мечом, сметая кровь с клинка, и убрал его в ножны.

– Вы свободны. Ступайте и расскажите всем: вы видели последний раз, когда герцог волков проявил доброту. Это чудо больше не повторится.

Монета – 1

Июль 1775 г. от Сошествия

Восточное море; Грейс

«Милая Низа, настало время нам с тобой хорошенько обмозговать наше будущее. Раз уж ты всячески вызвала мое доверие, то опишу все начистоту.

Перво-наперво сообщаю тебе, что все у меня вполне хорошо, за вычетом необходимости ночевать в одном помещении с шаванами. Во время сна они издают множество неожиданных звуков, в том числе и довольно пугающие. Но я преодолел эту проблему, приобретя в Леонгарде большой запас снотворного зелья. Надеюсь, моя девочка, что и у тебя все идет хорошо. Теперь же перейду к сути.

Давеча в Мелисоне ты упрекнула меня: дескать, я ничего не хочу и жизненной цели не имею. Было обидно услышать такое от той, кого спас и окружил своей заботой. Но позже, обдумав как следует, заметил я долю твоей правоты. Спроси меня: как жил Хармон Паула до прошлого года? А вот как: купил товар – продал, получил барыш. Снова купил, снова продал, наварил немного. Опять купил – и так по кругу, колесом. Теперь спроси меня: что в прошлом году случилось? Улыбнулась мне доля, да так ярко, что срубил я одним махом три тысячи эфесов. За раз выручил больше, чем за всю прошлую жизнь!

Тут уж стало ясно: нет смысла дальше по мелочам вертеться. Какой прок хлопотать за монетку, когда в кармане три тысячи? Тогда вопрос дальнейшей цели основательно встал передо мною. И я решил для себя вот что: нужно творить добро, на радость Праматерям. Но как его творить, скажи на милость? Ведь я не лекарь или священник, или еще кто-нибудь, чье ремесло располагает к добрым делам. Словом, не обучен я помогать людям.

Надумал себе лишь одно: отвезти Светлую Сферу в столицу и отдать владычице Минерве – уж она хорошо распорядится Предметом. Но и тут потерпел неудачу: Сфера была у меня отнята – да о чем говорить, если это несчастье на твоих глазах случилось. А потом угодили мы с тобой ко двору владыки Адриана, и тут уж я совсем запутался. Вся эта кутерьма с подачею вина и дегустацеей блюд решительно сбила меня с пути добра. Не использовал я свои возможности, хотя они имелись. Посуди сама: предворный человек явно может больше, чем какой-нибудь трубочист.

К счастью, плаванье по морям принесло мне облегчение. На галеоне, как оказалось, имеется особая должность под названием стюарт. Эти стюарты должны подавать пищу всем офицерам и вельможам, включая также владыку. Неправильно было забирать у стюартов хлеб, так что я оставил им подачу блюд на стол, а сам ограничился лишь дегустацеей. Освободив себе изрядный запас времени, я снова задумался о добре.

Должен сказать, моя милая девочка, я сопровождал свои мысли наблюдением за тобою. Одолжив у дежурного офицера зрительную трубу, стал рассматривать ваш корабль – «Величавую Софью». Я хотел убедиться в твоем благополучии и с великой радостью увидел, как ты свободно гуляешь по палубе, а рыцари и матросы приветливы с тобою, и даже сама леди Магда проявляет благосклонность. Не скрою, что любовался твоею стройною фигурой, грацеозной походкой, волосами на ветру. Тут я спросил себя: какое доброе дело выбрала бы моя Низа? Ответ был прост и ясен: небесный корабль.

Ты с большим восторгом приняла изобретение, так радовалась полету и печалилась от утраты шара. А что, если в мире есть и другие люди, подобные тебе? Если многих девушек и юношей осчастливит путешествие по небу? Коли так, значит, постройка небесных судов и есть доброе дело, доступное мне! В одном ремесле я могу соединить и свой талант к торговле, и принесение счастья людям. Я должен строить и продавать шары!

При удобном случае я обратился с просьбою к владыке Адриану. Как ты знаешь, он приготовился жениться и по этой причине находился в прекрасном настроении духа. Я изложил свое дело. Сказал: так мол и так, для меня большая честь служить чашником вашего величества. Я вовсе не достоин ее, вечно боюсь оконфузиться и опозорить августейшее застолье. Когда окажемся в Фаунтерре, видную роль чашника должен принять на себя благородный дворянин. А я прошу ваше величество позволить мне вернуться к делу производства небесных кораблей.

Адриан ответил с легкою насмешкой, но одобрительно. Сказал, что мне самое место в корзине воздушного шара, и что, вероятно, я попаду в Фаунтерру даже раньше него, ибо он хочет послать меня туда с одним дельцем. По словам Адриана, он совсем не возражает, если я открою в столице верфь для небесных судов.

Я очень обрадовался, как тут вспомнил еще об одном затруднении. Помнишь ли ты скверный слух о том, что полеты отнимают мужскую силу? Не отпугнет ли он наших будущих покупателей? Подобное несчастье уже случилось с мастером Гортензием. Но я легко нашел решение этой задаче! Если мы с тобой, Низа, обзаведемся ребенком, то всяком будет очевидна безопасность небесных путешествий. В этой связи я и подумал предложить тебе стать моей женой.

Согласись, это будет хорошо с любых точек зрения. Мы с тобой хорошо знакомы и удачно совпадаем по нраву, наша дружба испытана во многих пирипитиях. В столице никто не посмеет осудить твое степное происхождение, раз ты будешь супругой богатого судовладельца. А я получу надежную помощницу, которой можно доверить и денежные, и душевные дела. Вот потому и говорю: готовься к свадьбе, моя милая.

До скорой встречи!

Хармон Паула Роджер

с борта галеона «Величавая Софья»

Хармон слегка покривил душой, когда сказал, что лишь раз полюбовался Низой. На самом деле, он пялился на нее в каждый свободный час, а свободных часов имел теперь ох как много.

Очень быстро он заметил, что Низа перестала быть пленницей. Она гуляла где хотела, разговаривала с солдатами и матросами. Тот рыцарь, что прежде стерег ее, теперь угощал чаем и элем. Низа занималась рукоделием, починяла одежду для воинов миледи. На глазах у торговца сама леди Магда заплатила ей монету.

Не было сомнений: дочь герцога сочла задачу Хармона исполненной и освободила Низу. Поняв это, Хармон не перестал наблюдать, а напротив, буквально прирос к окуляру. Что бы Низа ни делала – вышивала ли, сидя на скрещенных ногах, беседовала ли с кем-нибудь, смотрела ли на море, подставив лицо ветру, – Хармону теплело на душе от каждого взгляда.

Вскоре он замучил просьбами всех дежурных офицеров. Они пришли к единому решению: навсегда отказать ему в пользовании зрительной трубой. Хармон стал смотреть без нее, невооруженным глазом. «Величавая Софья» шла в добрых трехста ярдах от «Хозяина морей», торговец не видел почти ничего, но фантазия и память восполняли недостатки зрения. Он воображал Низу во всех вариантах. Вот она летит на шаре, сияя от восторга. Вот мирно спит, свернувшись калачом, подложив кулачок под щеку. Вот подает ему вино и рассказывает легенду про теленка. А вот гневно блещет глазами, увидев Светлую Сферу… Низа была чертовски хороша в окуляре зрительной трубы, а воображении – еще краше.

Но мысль жениться не посещала Хармона до той поры, пока его не достигли слухи.

Сплетни – почти всегда вранье. Положим, кто-нибудь выкладывает в досужей беседе:

– Олаф-портной, у которого лавка в соседнем квартале, выгнал жену! Да, выгнал, прямиком на улицу! Встал на рассвете, умылся, состряпал поесть, чаю заварил, позавтракал. Проснулась жена, только к нему: мур-мур-мур, – а Олаф ее хряп по шее, и за дверь. «Не нужна мне такая лежебока!»

Вот ты слушаешь это и замечаешь особый тон рассказа: напористый, убедительный. Думаешь себе: а откуда он, собственно, знает? Неужели сам завтракал с Олафом-портным и его женою? Спросишь для проверки:

– А тебе кто сказал – Олаф или жена?

Получишь твердый ответ:

– Олаф сказал булочнику, тот – мелкому Гансу, а Ганс – мне.

Так и знай: все вранье от начала до конца. Зайдешь завтра в лавку Олафа – увидишь их с женой в обнимку, еще нежней, чем были раньше. Сплетник ведь чего хочет? Удивить слушателя. А правдой не удивишь: известно же, что Олаф с супругой живут душа в душу, ничего тут нет поразительного. Вот и приходится сочинять небылицы.

Словом, слухи лгут всегда… Кроме случая, когда все вокруг говорят одно и то же.

Хармон впервые услыхал о празднике от стюарда (либо ординарца, как бишь его):

– В Руайльде нужном вином запастись для торжеств. Если владыка имеет особые предпочтения, сообщите нам о них, господин чашник.

Сказано было буднично, без тени намерения удивить. Хармон навострил ухо:

– Что праздновать-то? Возвращение в Фаунтерру?

– Разве в Фаунтерру? По моим сведениям, мы идем в Грейс.

– И что за праздник будет в Грейсе?

Стюард погладил двумя пальцами свое запястье и ушел по делам. Жест означал намек на обручальный браслет. Хармон озадачился: какая еще свадьба? Не до нее сейчас. Война, Персты, Кукловод, деконструктор…

Но вскоре беседы о свадьбе зазвучали по всему кораблю. Короткими обрывками, без точности, но все – на одну тему. Шаваны предвкушали, сколько молоденьких девиц соберется на свадьбе. Матросы надеялись, что по случаю их отпустят на берег. Должны отпустить, шутка ли – такой праздник! Монахи Второго из Пяти обсуждали, какой обряд лучше: столичный или южный? Столичный придется по нраву жениху, зато в южном обряде больше чествуют Праматерь Софью.

И никто не говорил, о какой свадьбе речь. Казалось, что женитьба – дело ясное, всем известное, один лишь Хармон остался в незнайках. Досада пробрала его до самых костей. Во-первых, что же он, последний дурак на корабле? Во-вторых, какой-то счастливчик женится и заживет сладко, уютно, с милою девушкой под боком, – а бедный Хармон все еще томится в одиночестве…

И когда шаваны вновь завели о женитьбе, торговец не выдержал:

– Неужели другой темы нет?! Обсудите лучше коней или Духа Червя, или что у вас там в степях принято!

Они очень удивились:

– Чего бы не поговорить? Не каждый день владыка женится!

– Постойте, вы сказали – владыка?

– А кто? Не ты же!

– Какой владыка? Адриан?

– Ну, ясно, не Ориджин!

– И на ком?

Шаваны переглянулись. Гурлах отчего-то заржал, Косматый хлопнул себя по заду.

– Не томите, а! Кто невеста?

Хаггот дал ответ. Торговец разинул рот, да так с открытым и остался.

Леди Магду Лабелин он женщиной не считал. Если думал о ней, то всплывали в уме несколько разных сущностей: свиное рыло, бьющий в живот кулак, ядовитая жаба, еще – колбаса, пухлая такая, с сальными прожилками. Образ девушки даже рядом не стоял. Вроде, имя женское – Магда; носит платье, длинные волосы; располагает грудью. По всем формальным признакам должна считаться женщиной… но нет, никак.

– Ты, верно, спутал, – сказал торговец шавану, когда обрел дар речи. – Владыка не может жениться на леди Магде. Никто не может. Это против законов природы.

И Гурлах снова заржал по-конски, а Хаггот сказал:

– Думаешь, почему владыка зол, как волк?

У Хармона будто открылись глаза. Вспомнил он дворянские повадки: если благородный излишне сдержан, подчеркнуто вежлив, как Адриан последними днями, – значит, на душе зима с метелью.

– Вот тьма, – выронил торговец. Еще разок уточнил: – То есть, правда, на ней?

Косматый буркнул:

– Чего не сделаешь ради трона.

Ганта Бирай подкрутил ус:

– Да все у него хорошо. Жена – для политики, чтобы войско и союз. А для удовольствия заведет альтессок. Будет у него по красивой девице на каждый день недели. Вы еще позавидуете!

– А детей рожать? – Сказал Гурлах. – Владыке нужны принцы. Их никак не сделаешь без того, чтобы это…

– Разок потерпит, – ответил Бирай. – Глаза закроет.

И вот тогда Хармона озарила мысль. За исключением богатства, Низа лучше леди Магды буквально во всем! Красивее в сто раз, женственней, нежнее, добрее, скромнее. Словом, выше на множество ступеней – ну, за исключением богатства. И если владыка все-таки решился на брак, то о чем думать Хармону?!

Он испытал лишь малое колебание. Бирай и другие шаваны из адриановой стражи были грубыми дикарями. Скверно выйдет, если сын торговца и Низы вырастет походим на них. Стоит проверить, нет ли родственной связи между Низой и этими мордоворотами. Потому он спросил шаванов: