Родная

– Куда? Стойте! – завопил Павел.

– Что вы съели такое? Ещё там осталось? – удивлённо произнёс Петя.

– Они не останавливаются! Они нас завели в лес и хотят здесь бросить!

Полине было тяжело, но рядом было плечо надёжное, спокойное. Если она скользила, мужчина подавал ей руку, подтягивая к себе, если спотыкалась, чуть замедлял шаг, будто это было нужно ему самому… Ей стало весело от их упрямства и, в какой-то момент, Полину пробрал смех, тихий, несвоевременный, почти детский. Валерий ответил тем же. Смех сбил ритм, спутал дыхание, но принёс облегчение.

– Сколько ещё? Я сейчас умру! – прорычала Василиса.

– Не больше пары часов, – крикнул Валерий.

После секундной паузы послышались крики: – Нет!

Когда они вышли на поляну, солнце уже уходило за деревья.

– Всё, Полина. Финал, – сказал Валерий.

Впереди стояла машина, почти теряясь на фоне леса. От машины отделился мужчина и зашагал навстречу. Валерий махнул ему рукой.

– Здравствуйте! Вы прям как часы, Валерий Борисович! Как поход?

– Отлично. Сейчас наша молодость подтянется, и можем ехать.

Полина посмотрела на Валерия с признательностью.

– Мы на машине обратно? Валера, спасибо вам! У меня душа вышла из тела, когда вы про пару часов сказали.

Валерий улыбнулся.

На поляну начали выходить ребята. Сначала они молча появлялись, потом до каждого доходило, обрушившееся на них счастье и в воздух полетели вопли.

– Папа! Ты гений!

– Мы спасены!

– Я не умер в этот походе, аллилуйя!

Но на этом сюрпризы не закончились. Уазик вывез их к горному отелю, тихому, светлому, среди склонов. В сумерках, когда тело гудело от дороги, а мысли ещё возвращались к тропам, они посидели в русской бане. Потом был простой сытный ужин. День заканчивался.

В лагерь вернулись в десять вечера. Василиса и Петя бросились в свои корпуса. И пока Павел прощался с Варей, Валерий остановил Полину.

– Полина. Должен вам сказать… Я видел, что вам тяжело. И ждал раздражения, упрёков. А вы просто шли. – Он усмехнулся. – Я удивлён. Редко так ошибаюсь в людях. И редко – так рад этому.

– А я весь день смотрела на вас и думала: как вы всё это держите в голове? Маршрут, темп, нас, привалы… Я понимаю, какой труд за этим стоит. Для меня это было не испытание, а удовольствие – довериться человеку, который знает, что делает. Спасибо вам!

Он кивнул.

– Да! Лучшее моё путешествие! Дядя Валера, – подхватила Варя, подходя с Павлом.

– Я рад, что понравилось, – сказал Валерий. – Был приятно удивлён вашей собранностью и дисциплиной. Никто не ныл: трава мокрая, комары кусаются, ёлки колючие.

Все засмеялись.

Глава 10

Познакомившись с Варей ближе, Павел стал ловить себя на странном ощущении: внутри что то взлетало и замирало в ожидании. Он точно помнил, что день их встречи был солнечным, свет тогда не слепил, а мягко обволакивал всё вокруг, словно окутывал мир тонкой шёлковой вуалью. И постепенно Павел начал осознавать: это ощущение лёгкости и замирания внутри было как то связано с ней, будто тот самый солнечный свет теперь жил где то рядом с его сердцем.

А ведь, все началось с того, что Павел заметил девушку, застрявшую вверх ногами между ограждением стадиона и рекламным стендом. Это его рассмешило, и он поддался порыву помочь.

Он не собирался знакомиться. Прошлый опыт неудачных отношений сдерживал его. Павел помнил, как быстро разговор становился напряжённым, а любое его действие могло послужить поводом для обвинений. Но ситуация была простой. Он не почувствовал угрозы. Подошёл и помог.

В ответ на своё участие он увидел смущение, растерянность и скромную улыбку, вызывающую доверие. От неё на душе стало тепло. Захотелось быть рядом с этой девушкой, оказаться полезным в чём то ещё. И повод нашёлся достаточно быстро: помочь с фотосъемкой на финише забега с участием ее сестры, о которой его младший брат говорил с неловкой серьёзностью. А после завершения соревнований у него возникло непреодолимое желание смотреть в её глаза, слушать её и говорить самому больше, чем обычно. Главное, чтобы она не исчезла завтра.

Чем больше Павел узнавал Варю, тем сильнее росла в нём симпатия. Его притягивала её искренность. Она не старалась произвести впечатление, а просто была собой, без фальши и наигранности. А когда он узнал, что Варя тоже любит химию и даже поступала в Менделеевку, его охватил почти детский восторг. Он подумал: случайность не случайна.

К девятнадцати годам его опыт личных отношений был скромным. В старших классах он встречался с одноклассницей Таней, первой, с кем познакомился в новой школе. Их посадили за одну парту. Она жила на юге столицы. Как и Павла, её в частную школу возил семейный водитель. Ребята виделись почти исключительно в школе, благо занятия и подготовка к экзаменам затягивались до самого вечера.

После занятий переписывались, созванивались и вели длинные ночные разговоры. В классе Таня была почти незаметна…. Держалась в стороне от шумных компаний, не участвовала в школьных мероприятиях и не стремилась быть лучшей в учёбе. Лишь английский занимал особое место. Наедине с Павлом она снимала с себя школьную оболочку, оживала, говорила свободно, смеялась, думала вслух. Он умел слушать, улавливая в её речи значение каждой паузы и малейшие оттенки интонации. Её тянуло делиться с ним тем, что обычно держат при себе. Она рассказывала ему о своих мечтах: о Париже, о жизни среди картин и людей искусства. В детстве Таня окончила художественную школу, но не видела себя ни дизайнером, ни художником. Ей хотелось другого: искать таланты, открывать новые имена, собирать вернисажи, устраивать выставки.

Когда выдавалась возможность, они встречались в городе. Гуляли, бродили. Павел был знаком с её родителями, и те относились к их встречам спокойно, доброжелательно. Фраза «я с Павлом» не вызывала шквала тревожных звонков и проверок.

Они ходили в кино, в парки и, конечно, на выставки. Оставаться одним удавалось редко, а когда это случалось, говорили о школе, о знакомых, о пустяках. Потом темы заканчивались, слова требовали усилия и между ними возникала тишина. Без напряжения. Им нравилось быть близко: касаться, обнимать друг друга, держаться за руки. И однажды, в такую паузу, Павел не отвёл взгляда. Его затянуло в глубину её глаз, тело вспыхнуло, мир сузился до одного желания: коснуться её губ. Первый поцелуй был невинным, но Павлу показалось, что вместе с ним он принял на себя что-то большее, чем просто чувство. Словно связал себя невидимым обещанием, как если бы это было навсегда.

Родители Тани думали иначе. Они были уверены, что в России ловить нечего, и сожалели, что не отправили дочь учиться за границу раньше. Весь год родители изучали возможности поступления в иностранные вузы, в итоге увезли Татьяну во Францию сразу после сдачи ЕГЭ.

Отъезд Тани был для Павла одновременно ожидаемым и оглушительно внезапным. Он знал о планах её семьи – Париж, учёба, другая жизнь, но всё это существовало где-то на периферии сознания, как линия горизонта, видимая, но недосягаемая. Казалось, впереди ещё много времени и всё это – не сейчас, не по-настоящему.

Когда же Таня уехала, мир вдруг опустел. Павел переживал расставание тяжело. Интересы угасли, привычные радости потеряли вкус. Он словно оказался в вакууме: без звуков, без воздуха, без опоры. Всё лето они держались друг за друга через экран Zoom. Таня плакала, скучала по дому, по России, по родителям и по нему. Павел слушал, подбирал слова, поддерживал как умел.

Но жизнь шла дальше. У Тани стало больше занятий, увеличилась учебная нагрузка, появились новые знакомые. Звонки стали короче и реже, паузы между сообщениями длиннее. Иногда Павел ловил себя на том, что смотрит в экран телефона дольше обычного, ожидая ответа. К Новому году их отношения растворились сами собой – без ссор, без объяснений. Павел с удивлением узнал от одноклассника, что Таня приезжала в Москву, но не нашла времени с ним встретиться.

Университет встретил его, шумно, ярко. Здесь было много людей, для которых учёба являлась не повинностью, а сознательным выбором. Атмосфера чувствовалась во всём: в спорах, ночных обсуждениях, разговорах о будущем. Павлу нравилось учиться и быть рядом с теми, кто любит думать и докапываться до сути.

Он поступил на бюджет химфака МГУ без протекций и обходных путей. Иначе и быть не могло: принципы отца, да и собственная любовь к химии не оставляли других вариантов. Его выбрали старостой группы за коммуникабельность, собранность и умение слышать других.

Павел знал, что нравится девушкам, но не пользовался этим. Его часто звали на тусовки, на посиделки в общаге, на университетские мероприятия и он, когда хватало времени и сил, приходил. Иногда рядом с ним оказывалась яркая и энергичная Марина Шубина. С подругой Екатериной они были в центре почти всех активностей, куда пытались втянуть и Павла.

Однажды, возвращаясь с вечеринки под Новый год, он встретил девушку в вагоне метро. Она замерла в углу, закрыв глаза; по щекам текли слёзы, смешиваясь с тушью. Павел, заметив её, присел рядом и тихо спросил, всё ли в порядке.

Девушку звали Евгения. Она училась в медицинском, жила с родителями и была вспыльчивой, словно всё в ней существовало на повышенной громкости. В тот вечер до неё донеслись жестокие слова: подруга в разговоре с парнем Евгении выставила её истеричкой, не способной услышать другого. Павел понял: удар был двойным, от той, кого считала подругой, и от того, кто молча слушал.

Он проводил её до дома. Ему казалось важным просто быть рядом, чтобы в тот вечер она не осталась одна.

Эта встреча стала началом отношений, которые за несколько месяцев выжали из Павла силы, будто он всё время плыл против течения. Сначала это выглядело странно, но не пугающе. Однажды они договорились встретиться на ВДНХ в четыре. Павел пришёл заранее. Четыре, половина пятого, пять. Евгения не отвечала. Он ушёл с ощущением пустоты. На следующий день она сказала с обидой: это он виноват. Что никакой договорённости не было. Павел попытался разъяснить ситуацию, но разговор свернул в слёзы и обвинения.

В другой раз они ехали к нему домой, Женя сама настаивала. И вдруг, в дороге, словно переключатель щёлкнул у нее в голове: она начала говорить, что не нужно, что неудобно... Павел растерянно объяснял, что дома будут рады, что всё просто. Но слова проваливались в пустоту. Она заплакала громко, отчаянно и убежала, оставив его в полном непонимании.

Их отношения стали походить на замкнутый круг. Стоило Павлу сделать шаг назад, как Евгения тут же это чувствовала. Словно между ними была натянута нить, болезненно чуткая к любому ослаблению. Она могла пропадать, рушить договорённости, но стоило ему стать тише, как она возникала внезапно: у выхода из университета, на платформе метро, в толпе. Слишком случайно, чтобы поверить. Павел ловил себя на мысли: чтобы так «случайно» находить человека, нужно за ним следить. Это пугало до озноба: чувство было глухим, тяжёлым, будто под кожей застыл холод.

Но иногда Евгения была иной. Тихой, ласковой. Могла гладить его по волосам, прижиматься, целовать так, что кружилась голова. А когда он терял осторожность, отстранялась и говорила, что ещё не готова. Павел принимал это бережно, без давления.

В мае он пригласил её в университет на химический батл студентов его факультета. Там, в команде, на сцене, Евгения увидела его другим: живым, ярким, уверенным. Рядом с ним в команде была Марина, энергичная, хваткая. Они ловили мысли друг друга с полуслова.

После батла Женя шла молча. Потом сорвалась и побежала. Павел догнал её, она рыдала, говорила, что не пара ему, что он её не любит. Он сначала оправдывался, потом замолчал – понял, что слова не доходят. Довёл до подъезда и ушёл.

Павел чувствовал: всё идёт не туда. Но не знал, как поставить точку. Не умел резко. Не хотел ранить. Ему казалось: если станет чуть тише, чуть дальше - всё рассосётся само. Он начал реже писать, отказывался от встреч, объясняясь учёбой.

Однажды она сказала почти спокойно: если он уйдёт, она покончит с собой. В этот момент Павел понял, что в ловушке. Ответственность, страх, жалость, вина - всё смешалось, лишая его возможности дышать свободно.

Он не находил себе места. Это заметили Пётр.

– Пашка, с тобой что-то не так.

– У меня кризис. Прощаюсь с детством, – отшутился Паша, понимая, что брат в этом эмоциональном круговороте ему не поможет.

– Ну, ты это… как-то так прощайся, чтобы выжить.

Помог отец, сам того не зная. Как-то вечером Павел заглянул в кабинет Валерия, тот говорил по телефону. И Паша услышал фразу, которая вынесла его из бесконечных метаний:

– Это уже не отношения. Это капкан.

Павел держался изо всех сил. Из страха причинить боль. Из желания быть хорошим. Но каждое новое объяснение только затягивало узел. Со временем в нём прояснилось: если человека держат страхом, это не близость. И никакая мягкость не сделает их лучше.

Он выбрал честность без жестокости. Не спорил. Не доказывал. Сказал ровно столько, сколько нужно: что больше не может быть рядом, что это окончательно, что не может нести ответственность за её жизнь. Сказал спокойно, без обвинений, без лазеек для надежды. И ушёл. Не возвращаясь. Не отвечая на сообщения.

Это было трудно. Это было не похоже на него прежнего. Но именно в этом и был его первый взрослый выбор.

И только встретив Варю, Павел понял: всё, что было прежде, любовью не было. Это было испытание. Жёсткое. И он его тогда выдержал.

Павел не афишировал встречи с Варей. С ней всё оказалось иначе. Он не искал новых знакомств после тех пяти месяцев, которые вымотали его до основания. Ничего не ждал - просто жил. Но наступил момент, когда отношения нашли его сами, притянули к человеку, рядом с которым душа перестала держать оборону.

Варя была внимательной. Умела слушать так, что слова не растворялись в воздухе. Смеялась легко, сопереживала, находила нужные слова. С ней можно было говорить обо всём: о будущем, о страхах, о формулах, реакциях, термодинамике и это не казалось странным. Единственное, чего он не касался, прошлых отношений. Не потому что боялся, а потому что не хотел вновь переживать ту безысходность даже в памяти.

Почти месяц до поездки на сборы они встречались. С Варей он день за днём узнавал разницу между напряжением и теплом, между тем, когда держат, и тем, когда выбирают друг друга. Однажды в холодный августовский день они долго ждали автобус. Павел снял ветровку и накинул её Варе на плечи, оставшись в лёгкой футболке.

– Честно, будет поровну, – улыбнулась она и шагнула к нему. Прижалась всем телом, обняла за спину, будто хотела не только согреться сама, но и сберечь его тепло, не оставить между ними ни миллиметра холода. Всё вышло просто и естественно.

Павел начал искать поводы для новых встреч с нею и сразу понял: с Варей нужно быть таким, каким он хотел быть всегда: прямым и честным. Единственное, что имело значение, придумать что-то приятное не ради впечатления, а ради радости. Его поражала её лёгкость: отсутствие претензий, обид, подтекстов. Варя сразу отвечала на сообщения, шутила, умела смеяться над собой.

За всё время Павел видел Варю сердитой лишь однажды, когда пообещал позвонить, как доберётся до дома, и не сделал этого. Они задержались на фестивале до ночи, и, проводив её, он уехал. Не позвонил. Варя смогла дозвониться лишь утром и довольно резко отчитала его.

Павел почувствовал знакомый сигнал тревоги, тело отозвалось напряжением. Почти не слыша себя, он монотонно перечислял: такси сломалось, машин не было, пришлось идти пешком, телефон разрядился, звонить в четыре утра показалось неправильным. Варя внимательно слушала, потом глубоко выдохнула и мягко сказала:

– Я очень напугалась, Паша. Мне важно, чтобы с тобой всё было в порядке.

Она сказала это так, как говорят, когда по-настоящему боятся за другого. И Павел понял, что знакомый провал не открылся под ногами. Напротив, что-то удерживает его, спокойно и надёжно. Тяжесть исчезла. Это забота без игр. И внутри откликнулось: Моя Варя.

Глава 11

Утром