Загадка Зимнего дворца

– Ну, как знаешь. А только один ты пропадешь. Человеку нужен дом, а не квартира.

Загорский молчал. Он и сам это знал. Но пока не встречал ту, с которой можно было бы разделить эту тяжесть. Да и кто пойдет за титулярного советника с грошовым жалованьем и вечно мокрой шинелью?

Еще был старик Пал Палыч, отставной квартальный надзиратель, который теперь служил сторожем в архиве полиции. Загорский иногда захаживал к нему порыться в старых делах – Пал Палыч знал всё и всех, помнил преступления двадцатилетней давности, хранил в голове целую картотеку петербургских мошенников. Он же познакомил Загорского с мелкими торговцами с Сенного рынка, с извозчиками, с дворниками – теми, кто видел всё, но молчал за деньги. Информаторы Загорского, его глаза и уши в городе.

– Ты, барин, главное – не лезь на рожон, – учил Пал Палыч, жуя баранку. – Убивец он и есть убивец. Поймаешь – молодец. А себя береги. Ты один, на тебя надежда.

Надежда. Странное слово для полицейского. Но Загорский действительно чувствовал, что многие – вдовы, сироты, обманутые – смотрят на него как на последнюю инстанцию. И не мог их обмануть.

1860 год, октябрь.

Настоящее время, ночь на Лиговке.

Загорский затушил папиросу, потер виски. Воспоминания вымотали больше, чем ходьба по городу. Мать, отец, Севастополь, Черепанов, Пал Палыч… И среди всего этого – убитый купец, переписчик, умерший от «горячки», и немец с пустыми глазами, который, возможно, сидит сейчас в доме на Мойке и пьет чай с действительным статским советником.

Он встал, подошел к окну. За мутным стеклом чернел двор, светились редкие окна в доме напротив. Где-то лаяла собака. Город жил своей ночной жизнью, полной грехов и тайн.

– Что бы ты сказала, маменька? – тихо спросил он в пустоту. – Похвалила бы или велела бросить?

Портрет матери на стене молчал. Она смотрела на него с акварели своими светлыми глазами, и в этом взгляде было всё – и любовь, и тревога, и вера.

Загорский вздохнул, подошел к секретеру, открыл ящик. Там, под кипой бумаг, лежал дагерротип – маленький, в потертом футляре. На снимке – он сам, молодой, в гвардейском мундире, и она, невеста. Машенька Головина, дочь соседей по имению. Они были помолвлены весной 1853-го. Свадьбу назначили на осень. А осенью началась война, и Машенька, не дождавшись, вышла замуж за другого – за богатого вдовца, статского советника, уехала в Москву и пропала из его жизни.

Загорский закрыл футляр и убрал обратно. Эту боль он носил в себе молча, никому не показывая. Но иногда, в такие ночи, она поднималась из глубины и щемила сердце.

– Ладно, – сказал он решительно. – Будет ныть. Завтра на Балтийский завод. А сегодня – спать.

Он погасил лампу, прошел в спальню, разделся и лег на жесткую кровать, глядя в потолок. Мысли путались, перед глазами мелькали лица: Сухотина с ее отчаянными глазами, князь Оболенский с хитрой улыбкой, немец-убийца, которого он еще не видел, но уже ненавидел.

– Я найду тебя, – пообещал он неизвестному врагу. – Чего бы мне это ни стоило.

За окном зашумел дождь – снова, как вчера, как всегда, в этом городе. Загорский закрыл глаза и провалился в сон без сновидений – тяжелый, как сама петербургская ночь.

28 октября 1860 года, утро.

Санкт-Петербург, Балтийский завод.

Утро встретило его туманом – густым, молочным, стелющимся по Неве. Загорский вышел из дома затемно, нанял извозчика и поехал на Васильевский остров, где за Косой линией дымили трубы Балтийского завода.

Завод гудел, как огромный улей. Стучали молоты, шипел пар, сновали рабочие в промасленных робах. У проходной его встретил приставленный начальством смотритель – маленький юркий человечек с бакенбардами.

– Вам кого, ваше благородие? – залебезил он. – Англичанина? Мистера Томпсона? Как же, как же, знаем. Пожалуйте за мной, только осторожнее, тут у нас…

Они прошли через двор, заваленный железом и углем, мимо огромных цехов, откуда вырывался горячий воздух. В конторке при заводоуправлении их ждал мистер Томпсон – плотный рыжеватый мужчина лет сорока, с бакенбардами и умными глазами, в хорошем сюртуке, но с руками, испачканными машинным маслом.

– Мистер Томпсон? – Загорский предъявил удостоверение. – Позвольте задать вам несколько вопросов.

Англичанин нахмурился, но кивнул:

– Прошу. Только быстро. У меня обеденный перерыв.

– Вы знакомы с купцом Толмачевым?

Томпсон поморщился, словно от зубной боли.

– Был знаком. Слышал, его убили. Мне очень жаль.

– Вы встречались с ним на днях. Он показывал вам чертежи паровой машины.

Англичанин помолчал, потом ответил осторожно:

– Показывал. Сказал, что хочет предложить их нашему заводу. Я посмотрел и сказал, что это не наш профиль. Мы строим военные суда, а не речные пароходы.

– И всё?

– И всё. Я даже не запомнил деталей. Какая-то машина Штукенберга. Слышал, у него украли чертежи. Я посоветовал Толмачеву быть осторожнее – краденое добром не кончается.

Загорский внимательно смотрел на англичанина. Тот держался ровно, но в глазах мелькнуло что-то – страх? ложь? – и тут же исчезло.

– Мистер Томпсон, вы знаете немца по имени Шмидт? Или Мекке? Высокий, в очках?

Англичанин покачал головой:

– Не имею чести. В нашем деле много немцев, но с такими именами не сталкивался.

Он врал. Загорский чувствовал это кожей. Но доказательств не было.

– Благодарю, – сухо сказал он. – Если вспомните что-то важное, сообщите в полицию.

– Непременно, – кивнул Томпсон, и в его глазах мелькнуло облегчение.

Загорский вышел из конторки, прошел через заводской двор и остановился у ворот, глядя на Неву, затянутую туманом. Англичанин врет. Но зачем? И кому служит?

Он уже собрался уходить, когда к нему подбежал мальчишка – чумазый, в рваной куртке, один из тех, кто крутится при заводе на побегушках.

– Барин! – зашептал он, озираясь. – Барин, вы из полиции? Мне дядька велел передать. Только чтоб никто не видел.

Он сунул Загорскому в руку скомканную бумажку и тут же исчез в толпе рабочих.

Загорский развернул записку. Крупными корявыми буквами, явно писавшими человеком неграмотным, было выведено:

«Тот англичан с немцем видается. На Сенной, в трактире «Утюг». По вечерам. Спросите Гришку-полового, он знает».

Загорский спрятал записку в карман. Сердце забилось чаще. Ниточка тянулась дальше.

– На Сенную, – сказал он извозчику, садясь в пролетку. – К трактиру «Утюг». Да поживее, любезный.

Туман над Невой редел, открывая серое небо. Новый день начинался, и он обещал быть долгим.

Вот вариант параллельной сюжетной линии, которая не пересекается с Загорским напрямую, но создает более объемную картину происходящего и вводит новых персонажей, чьи пути в будущем могут (или не могут) пересечься с главным героем.

Глава 5. В которой молодая вдова получает странное письмо, а старый ростовщик вспоминает прошлое.

28 октября 1860 года, утро.

Санкт-Петербург, Коломна, Екатерингофский проспект.

В то самое утро, когда Загорский трясся в пролетке к Сенной, в другой части города просыпалась женщина, которая еще не знала, что ее жизнь уже переплелась с его расследованием – тонкой, почти невидимой нитью.

Анна Григорьевна Вересова открыла глаза и долго лежала неподвижно, глядя в потолок. Ей было двадцать три года, и вот уже полгода она просыпалась одна в большой пустой квартире, которую когда-то снимал для них муж.

Петр Иванович Вересов, коллежский советник, начальник отделения в Департаменте путей сообщения, умер в мае – скоропостижно, за обедом, схватился за сердце и через минуты его не стало. Врач сказал: разрыв аорты. Анна осталась одна с дочерью пяти лет и с небольшим пенсионом, которого едва хватало на квартиру и прислугу.

Надо было что-то решать. Ехать к родственникам в Тверь? Но там тетка, старая дева, которая ее терпеть не может. Искать место? Куда возьмут вдову с ребенком без связей? Продавать вещи? Но вещей осталось немного – муж был честен и состояния не нажил.

Анна вздохнула, встала, накинула пеньюар и подошла к окну. Екатерингофский проспект просыпался: извозчики, мастеровые, кухарки, бегущие на рынок. Обычный петербургский день – серый, сырой, безнадежный.

– Маменька! – раздалось из детской. – Маменька, вставайте! Кашку хочу!

Она улыбнулась – впервые за утро. Лиза, ее солнышко, ее единственная радость. Анна пошла в детскую, помогла няньке одеть девочку, поцеловала в пухлую щечку и отправилась на кухню ставить самовар.

День начинался обычно. Но только начинался.

Тот же день, полдень.

Коломна, квартира Вересовой.

Письмо принес рассыльный ровно в двенадцать – Анна слышала, как в прихожей скрипнула дверь, потом зашаркали шаги кухарки, и через минуту Матрена внесла в гостиную конверт на серебряном подносе (этот поднос остался от мужа, и Анна свято блюла ритуал).

– Барыня, вам письмо. С гербом.

Анна взяла конверт, повертела в руках. Герб был незнакомый – какой-то лев с мечом, корона сверху. Бумага плотная, дорогая. Такие письма муж получал от важных лиц.

Она вскрыла конверт дрожащими пальцами. Внутри оказался лист тонкого веленевого пергамента, исписанный каллиграфическим почерком – четким, немецким, без единой помарки.

«Милостивая государыня Анна Григорьевна!

Имею честь обратиться к Вам по делу, касающемуся памяти Вашего покойного супруга, Петра Ивановича. Известно мне, что в последние месяцы перед кончиной он занимался разбором некоторых бумаг, имеющих отношение к технической части Министерства путей сообщения. Среди них могли оказаться документы, касающиеся паровых машин системы инженера Штукенберга.

Если таковые бумаги сохранились у Вас, покорнейше прошу Вас принять меня для беседы. Дело это важное и не терпящее огласки. За беспокойство готов предложить вознаграждение в размере, который Вы сами соизволите назначить.

С глубочайшим почтением, готовый к услугам,

Барон фон Клейст.

P.S. Если согласны на встречу, вывесьте завтра утром белую ленту на ручке парадной двери. Человек мой подойдет и назначит время и место».

Анна перечитала письмо три раза. Барон фон Клейст? Она никогда не слышала этой фамилии. Муж никогда не упоминал никакого барона. И бумаги… какие бумаги? После смерти Петра Ивановича она разобрала его стол, но ничего не нашла, кроме старых счетов и служебных записок, которые велела сжечь, чтобы не захламлять квартиру.

Но почему этот барон пишет именно ей? И откуда он знает, что муж мог иметь дело с чертежами Штукенберга?

Она задумалась. Имя Штукенберга было ей смутно знакомо – кажется, муж как-то упоминал этого инженера за ужином. Что-то про паровые машины, про большие деньги, про то, что «немцы скоро весь флот наш переделают». Она тогда не слушала – думала о своем, о хозяйстве.

– Матрена! – позвала она. – Матрена, поди сюда.

Кухарка явилась немедленно – барыня была строгая, хоть и добрая.

– Слушай, Матрена. Ты помнишь, после смерти Петра Ивановича мы разбирали его стол? Куда делись все бумаги?

– Так вы ж велели сжечь, барыня, – удивилась Матрена. – Я сама в печке и сожгла. А что?

– А не осталось чего? Может, в ящиках, в комоде?

– Не, барыня, всё выкинули. Только старые счета да письма от родственников. Я их в коробку сложила, на антресолях. Хотите, принесу?

– Принеси.

Матрена принесла запыленную картонную коробку. Анна долго рылась в ней, перебирая пожелтевшие бумаги, старые фотографии, счета из магазинов. И вдруг на дне, под ворохом ненужных квитанций, наткнулась на плотный конверт из коричневой крафтовой бумаги, запечатанный сургучной печатью.

На конверте было написано: «Весьма важное. Вскрыть только в случае моей смерти. П. Вересов».

У Анны перехватило дыхание. Она сломала печать дрожащими руками. Внутри оказались три листа, исписанные мужниным почерком – мелким, аккуратным, чиновничьим.

«Дорогая Аннушка!

Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в живых, и, вероятно, смерть моя была не совсем естественной. Я должен тебе рассказать то, о чем боялся говорить при жизни, чтобы не подвергать тебя и Лизу опасности.

Месяц назад ко мне обратились люди из Министерства с предложением заняться одним деликатным делом. В Департамент поступили сведения, что инженер Штукенберг, работающий над важным казенным заказом, замешан в махинациях с чертежами. Якобы он продал один и тот же проект дважды – частным лицам и казне, а потом заявил о краже, чтобы получить страховку.

Мне поручили тайно проверить эти сведения. Я нашел переписчика, некоего Сухотина, который делал для Штукенберга копии чертежей. Сухотин был напуган, сказал, что за ним следят, что немец, который приходил за чертежами, – опасный человек. Через неделю Сухотин умер от "горячки". Я не верю в случайности.

Я продолжил расследование сам. Мне удалось выяснить, что чертежи куплены неким купцом Толмачевым, который собирается перепродать их англичанам на Балтийский завод. Но это только верхушка. Настоящий заказчик – человек очень высокого ранга, связанный с придворными кругами. Имени его я пока не знаю, но подозреваю, что это кто-то из окружения великих князей.

Аннушка, если со мной что-то случится, ни в коем случае не ищи правды сама. Это слишком опасно. Но передай это письмо тому, кому можно доверять. Например, моему старому другу, князю Оболенскому. Он знает, как поступать в таких делах.

Прости меня, родная, что впутал тебя в это. Береги Лизу. Люблю Вас обеих больше жизни.

Твой Петр».

Анна дочитала письмо и долго сидела неподвижно, чувствуя, как холод ползет по спине. Муж знал. Он знал, что его могут убить. И его убили. Не разрыв аорты – отрава? Удар? Она вспомнила тот день – он пришел со службы бледный, жаловался на сердце, а через час его не стало.

Врач тогда сказал: «Разрыв. В его возрасте бывает». Она поверила. А теперь…

– Матрена! – крикнула она чужим голосом. – Матрена, ко мне!

Кухарка вбежала, увидела бледную барыню с письмом в руках, перепугалась:

– Что, барыня? Что случилось?

– Этот барон… который письмо прислал… Ты его знаешь? Видела когда-нибудь?

– Барона-то? – Матрена задумалась. – Нет, барыня, не видала. А что?

Анна посмотрела на письмо барона, потом на письмо мужа. Две бумаги – одна зовет на встречу, другая предупреждает об опасности. Совпадение? Или ловушка?

Барон фон Клейст. Та же фамилия, что у матери того сыщика, о котором говорили в полиции? Анна слышала краем уха – у нее были знакомые в департаменте, которые иногда делились сплетнями. Загорский, титулярный советник, у него мать из Клейстов. Неужели родственник?

Мысли путались. Надо было решать: вывешивать ленту или нет? Идти на встречу или сжечь оба письма и забыть?

Она взглянула на часы – половина первого. До завтрашнего утра есть время подумать.

– Матрена, – сказала она тихо. – Приготовь обед. И никому ни слова о письмах. Поняла?

– Поняла, барыня. А ленту?

– Ленту… я потом решу.

Она ушла в спальню, заперлась и долго сидела на кровати, глядя в стену. А за стеной, в детской, звонко смеялась Лиза, не ведая, что судьба матери висит на волоске.

Тот же день, вечер.

Санкт-Петербург, Сенная площадь, трактир «Утюг».

Пока Анна Вересова решала свою судьбу, на другом конце города, в самом грязном и шумном месте Петербурга, разворачивалась совсем иная история.

Сенная площадь к вечеру наполнялась особым, густым, как патока, народом. Торговки сворачивали лотки с калачами, мастеровые тащились с работы в свои углы, нищие выползали из подворотен, а в трактирах закипала ночная жизнь – с пьяными драками, картами и темными сделками.

«Утюг» стоял в глубине двора, за мясными рядами, – низкое каменное здание с тусклыми окнами и вывеской, на которой когда-то был нарисован утюг, а теперь осталось только ржавое пятно. Сюда заходил тот, кому не место в приличных заведениях: беглые, воры, мелкие жулики и те, кто искал дешевых острых ощущений.

В трактире было накурено так, что глаза слезились. Горели керосиновые лампы, пахло щами, дешевым табаком и потом. За стойкой возвышался целовальник – огромный мужик с разбитым носом, бывший кулачный боец.

Загорский вошел, огляделся. Его чистый сюртук, фуражка с кокардой и бледное лицо сразу привлекли внимание. Несколько голов повернулось в его сторону, но тут же отвернулось – полицейские здесь бывали редко, а если бывали, то не одни, а с понятыми.

– Гришку мне, – сказал Загорский целовальнику, кладя на стойку полтинник.

Целовальник глянул на монету, на лицо посетителя, крякнул и кивнул в угол:

– Вон он, за третьим столом. Только вы потише, ваше благородие. У нас народ нервный.

Гришка оказался парнем лет двадцати, худым, вертлявым, с бегающими глазками и вечно улыбающейся физиономией. Он подскочил к Загорскому, едва тот сел за свободный столик.

– Чего изволите, барин? Пивка? Чайку? Может, закусить?

– Сядь, – тихо сказал Загорский. – И слушай.

Гришка сел, но глазками продолжал стрелять по сторонам.

– Ты Гришка-половой?

– Он самый.

– Мне сказали, ты знаешь одного англичанина, который с немцем встречается. Здесь, в «Утюге».

Гришка замер, улыбка сползла с лица.

– А вы, простите, кто будете? Из полиции, что ли?

– Из полиции. Не бойся, ты не в деле. Мне нужен тот немец. Расскажешь – получишь еще.

Он положил на стол еще полтинник. Гришка сглотнул, оглянулся, зашептал:

– Есть такой. Англичанин, мистер Томпсон, с Балтийского завода. А немец… немец страшный, барин. Я таких не видал. Высокий, худой, в очках, и глаза… пустые, как у покойника. Он сюда два раза приходил, всегда поздно. С англичанином сидели вон в том углу, под лестницей, чтобы никто не видал. О чем говорили – не слышал, они по-своему лопотали.

– По-немецки?

– По-английски, кажись. И по-немецки тоже. Мешали.

– А имя? Имя немца знаешь?

Гришка замялся:

– Один раз назвал его англичанин. Я краем уха услышал. Шмидт, кажись. Или Шмит. Точно не скажу.

Шмидт. Опять Шмидт.

– Когда они встречаются?

– Да кто ж их знает. Томпсон приходит, когда с завода освободится. А немец… немец не приходит, он является. Как тень. Я его боюсь, барин. Вы уж меня не впутывайте.

– Не впутаю, – пообещал Загорский. – Но, если увидишь его снова, дай знать. Вот адрес.

Он написал на клочке бумаги свой адрес и придвинул Гришке. Тот спрятал записку за пазуху, схватил полтинник и исчез, как будто его и не было.

Загорский посидел еще немного, допил чай – жидкий, с привкусом мыла – и вышел на улицу. Вечер опускался на Сенную сырой, вонючий, темный. Где-то дрались пьяные, где-то пели песни, где-то плакал ребенок.

Он шел к пролетке и думал о том, что ниточка тянется все дальше. Томпсон врет, что не знает Шмидта. Они встречаются в трактире для воров и жуликов. Значит, дело нечистое. Но что связывает инженера-англичанина с таинственным немцем? И где здесь чертежи?

Он уже садился в пролетку, когда из темноты вынырнула фигура – маленькая, юркая, в рваном армяке.

– Барин! – зашептал чей-то голос. – Барин, вы того… осторожней. Вас тут спрашивали.

– Кто спрашивал?

– Давеча, час назад. Человек приходил, на вид приличный, в пальто. Спрашивал, не видали ли мы полицейского, который про немца выспрашивает. Мы сказали – не видали. А он не поверил, видать. Вон там, под аркой, стоит. Глядите.

Загорский резко обернулся. В темноте подворотни, у мясных рядов, действительно мелькнула тень – высокая, худая. И исчезла.

Сердце забилось чаще. За ним следят? Уже?

Он рванул в ту сторону, но под аркой было пусто. Только ветер гонял мусор да где-то далеко стучали шаги, быстро удаляясь.

– Ушел, – выдохнул Загорский. – Черт.

Он вернулся к пролетке, сел, приказал ехать на Лиговку. Всю дорогу оглядывался – не следят ли. Но улицы были пусты, только дождь начинал накрапывать снова.

Дома он запер дверь на все замки, достал револьвер – старый, еще крымский, – положил на стол. И долго сидел в темноте, глядя на огонек лампы.

– Кто ты, Шмидт? – спросил он вслух. – И чего ты боишься?

Ответа не было. Только дождь стучал по стеклу, как вчера, как всегда, как всю эту бесконечную петербургскую осень.