Загадка Зимнего дворца. Книга 2. Тень Севастополя

Он спрятал записку в книгу, на самую видную полку — томик Пушкина, который Анна часто перечитывала перед сном. Она найдет. Если понадобится.

Ночь прошла беспокойно. Загорский метался по кабинету, пил остывший кофе, курил папиросу за папиросой. За окном шумел дождь — ровно, монотонно, как заведенный механизм. Шмидт сидел в углу, перебирал старые бумаги — записи отца, которые удалось найти в архивах.

В третьем часу ночи Шмидт подал голос:

— Алеша, иди сюда.

Загорский подошел. Шмидт держал в руках тетрадь — старую, потрепанную, с кожаной обложкой, потертой на углах.

— Дневник, — сказал он. — Двадцатилетней давности. Твой отец писал его в Севастополе, перед самой смертью. Я нашел его в сундуке на чердаке. Там же, где старые письма.

Загорский взял тетрадь — она пахла пылью, временем и еще чем-то неуловимым — может быть, порохом? А может, просто сыростью.

Открыл на первой странице. Почерк отца — мелкий, аккуратный, с завитушками — был знаком с детства.

«1855, октябрь. Севастополь. Если это найдут после моей смерти, значит, я не вернулся. Архив "Сфинкса" спрятан в месте, которое знает только моя семья. Дом на Фонтанке, кабинет, третий кирпич от печи. Там — ключ. А ключ ведет к тайнику. Там — всё. Берегите. Петр Загорский».

— Дом на Фонтанке? — переспросил Загорский, поднимая глаза. — Но здесь казенная квартира. Мы живем здесь всего полгода. Как архив может быть здесь?

— Раньше здесь жил твой отец. — Шмидт поднял на него глаза. — Эта квартира принадлежала ему. Он получил ее от казны в сорок восьмом году. После его смерти её конфисковали, потом отдали другому чиновнику, потом снова вернули в казну. И теперь ты здесь. Случайность?

— Судьба, — тихо сказал Загорский. — Или проклятие.

Они переглянулись. Тайна была рядом — в стенах, которые окружали их каждую ночь, в кирпичах, которые помнили отца, в печи, у которой он грелся зимними вечерами.

— Идем, — сказал Загорский. — Сейчас. Я не могу ждать до утра.

Кабинет был таким, как всегда — книги, карты, стол, камин. Печь, сложенная из старых кирпичей, стояла в углу, выкрашенная белой краской. Загорский отсчитал третий ряд, надавил на кирпич. Тот даже не шелохнулся.

— Сильнее, — сказал Шмидт.

Загорский надавил еще раз, потом еще. Кирпич не поддавался.

— Может, не тот ряд?

— Третий от печи. Я считал.

Они попробовали четвертый, пятый, второй. Ничего. Загорский уже отчаялся, когда Шмидт вдруг сказал:

— А что, если "от печи" — значит "от левого края"? В старых домах печи иногда считали от угла, а не от центра.

Загорский отсчитал третий кирпич от левого угла печи, надавил.

Кирпич подался. Медленно, со скрежетом, он вошел внутрь стены, открывая пустоту. Небольшую нишу, в которой лежал сверток, обернутый промасленной тканью.

— Есть! — выдохнул Загорский.

Он вытащил сверток, положил на стол. Руки дрожали. Шмидт подошел ближе, замер в ожидании.

Загорский развернул ткань. Внутри — еще один ключ, старый, бронзовый, с затейливой бородкой, похожий на те, что открывают старинные шкатулки. И записка — маленький клочок бумаги, пожелтевший от времени, с надписью, сделанной отцовской рукой:

«Имение под Петербургом. Подвал. Третий камень от входа. П.З.»

— Теперь ясно, — сказал Шмидт. — Архив в старом имении. Там, где мы были с тобой ребенком. Где твой отец прятался от мира.

— Завтра едем, — кивнул Загорский. — Чуть свет. Но сначала — спать. Несколько часов.

Они разошлись. На востоке уже серело, дождь стихал, и город затихал перед рассветом. Загорский зашел в спальню, лег рядом с Анной, не раздеваясь. Она даже не проснулась — только вздохнула во сне и прижалась к нему, ища тепла.

Завтра, — подумал он, глядя в потолок. — Завтра всё решится. Или не решится. Или станет еще хуже.

Он закрыл глаза и провалился в темноту — без снов, без страхов, без мыслей. Пустую, как пропасть, из которой нет возврата.

Глава 6. Тайна отца

Имение под Петербургом находилось в тридцати верстах от города, по Петергофской дороге, — старый, запущенный парк, пруд, заросший ряской, и двухэтажный дом с колоннами, который помнил еще екатерининские времена. Загорский бывал здесь ребенком, но память стерла детали, оставив лишь смутные образы: скрипучая лестница, запах старого дерева, библиотека, где отец проводил вечера, и сад, в котором он играл с сестрой — той самой, что умерла от скарлатины еще до Крымской войны, о которой в доме запрещено было говорить вслух.

Карета подъехала к воротам на рассвете. Дождь, наконец, кончился, небо очистилось, но ветер с залива дул пронзительный, холодный — такой, что пробирал до костей, заставлял кутаться в шинель и жалеть, что не взял с собой второго шарфа. Загорский, Шмидт и Егоров вышли, огляделись. Парк казался мертвым — голые деревья, черные стволы, кусты, спутанные плющом, дорожки, засыпанные прошлогодней листвой, мокрой, склизкой. Дом стоял на пригорке, мрачный, с заколоченными окнами, похожий на склеп — или на засаду.

— Здесь, — сказал Шмидт, глядя на фасад. — Здесь началась наша история. И здесь она должна закончиться.

— Кто сейчас владелец? — спросил Егоров, озираясь по сторонам. Рука его лежала на кобуре — привычка, оставшаяся с тех пор, как он начал работать с Загорским.

— Дальний родственник, — ответил Шмидт. — Троюродный брат отца. Он живет в Петербурге, в имении не бывает. Я договорился, он дал ключи. Сказал, что всё равно продает дом — никто не покупает, слишком дорого содержать.

— Счастливый человек, — заметил Загорский. — Продать прошлое. Я бы купил.

— Не продавай, — посоветовал Шмидт. — Прошлое нужно знать. Даже если оно болит.

Они подошли к крыльцу. Ступени скрипели, перила шатались — дерево сгнило, кое-где провалилось, в дырах чернела пустота. Загорский вставил ключ в замок — тот повернулся с трудом, с хрустом, будто нехотя, будто дом не хотел впускать чужих.

Дверь отворилась, и их обдало запахом — пыли, сырости, запустения, и еще чем-то сладковатым, тошнотворным. Внутри было темно. Егоров зажег фонарь, и желтый свет выхватил из темноты высокий потолок, лепнину, облупившуюся краску, портреты предков на стенах — строгие, чужие, с глазами, которые, казалось, следили за каждым шагом. На одном из портретов Загорский узнал деда — тот же подбородок, те же скулы, что и у отца. И у него самого.

— Библиотека на втором этаже, — сказал Шмидт. — Я помню. Там, в правом крыле. Когда мы были детьми, отец запрещал нам туда заходить. Говорил, что там хранятся важные бумаги.

— Важные бумаги, — повторил Загорский. — Тогда он не врал.

Они поднялись по лестнице, которая жалобно скрипела под ногами, будто живая, будто пыталась предупредить о чем-то. Егоров шел первым, освещая путь, револьвер наготове. Загорский — следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ладони потеют, как каждый шорох заставляет вздрагивать. Шмидт замыкал шествие, тихий, сосредоточенный, как перед боем — или перед смертью.

Библиотека оказалась большой, с высокими окнами, выходившими на парк. Книжные шкафы — красного дерева, до потолка — стояли вдоль стен, тесные ряды, будто солдаты на параде. Посередине — тяжелый дубовый стол, на нем — подсвечник с огарком свечи, застывшие капли воска, похожие на слезы. Стены были увешаны картами — старыми, пожелтевшими, с непонятными пометками, сделанными красным карандашом.